Когда я закрываю глаза

— Я хочу сказать семье слова сочувствия… Все это было ложью, — звучно раздается голос епископа сквозь шепот толпы. — От лица архиерея я заявляю: я не чувствую колдовства в ее чистой душе.       Народ затихает, и лишь только семья той женщины продолжает свой плач. Старушка не может сдерживать свое волнение вперемешку с радостью, но все же покорно старается не шуметь зря, уткнувшись в свой спадающий с мягкого плеча шейблейн¹, напоминающий душегрейку. Ее лицо прикрыто высоким белым чепцом², нависающим со всех сторон. Она тяжело дышит, сгорбившись, позабыв про обтянутый на ее талии каркас юбки. Рядом стоящий старик с горизонтально подстриженной бородой аккуратно поддерживает ее за локоть и талию, приговаривая: «Ну, выпрямись, Мари, полно тебе…», явно недовольный происходящим. Неподалеку от них стоит еще одна девушка, строго осматривая епископа. Она беременна, и явно заметный живот выпирает из-под тяжелых складок платья.       Епископ бросает руку «ведьмы», и обвиненная в колдовстве девушка, нетерпеливо подбирая изодранный подол ночной сорочки, сразу же оборачивается и первым делом смотрит священнику в глаза, побаиваясь сделать первый шаг. Тот строго и даже брезгливо осматривает ее лицо. Девушка робко опускает голову вниз, стесняясь, но после снова переводит взгляд то на епископа, то на свою семью.       Она чувствует, как завидуют ей другие люди, приговоренные к смерти. Колонна «ведьм и колдунов» вереницей выстроилась к епископу, но они знают, что помилование их не ждет.       Девушка бросается вперед, не в силах утерпеть это жгучее чувство тревоги и зависти, и уже готова бежать… но она слабо плетется вперед — ноги отказываются идти. Некоторые расступаются, и толпа собравшихся городских жителей смиренно наблюдает за девушкой, не стесняясь рассматривать ее со всех сторон. Все присутствующие понимают, что епископ пожелал сделать прилюдное унижение.       Костер жгут: трещат толстые сухие бревна от жара огня, лязгают железные оковы и крики не покидают площадь. — Думаю, это для всех послужит уроком, — объявляет епископ, как только девушка поравнялась со своей семьей. — Да не будут же впредь угнетать жителей Кведлинбурга наглые прислужники Сатаны, и да будем мы смиренны, чтобы вознестись в рай.       Семья поспешно уходит в свой дом, не желая больше наблюдать происходящее. Все четвером незаметно протискиваются через толпу людей, изредка подталкивая какого-нибудь зеваку.       Старик поддерживает свою жену, увлекая за собой двух дочерей. Он взволнован и раздражен, но крепкое тело и дух дают ему возможность поддержать родных в трудной ситуации. Прежде всего подле себя он держит обвиняемую ранее дочь, называемую Анной. Вторая, Моника, плетется сзади, торопливо разгоняя всех заинтересованных в семейных проблемах сплетников и поддерживая обеими руками свой беременный живот.       В оборванной ночной рубашке Анне, конечно же, некомфортно. Она в чем есть: как инквизиция забрала ее из дома, так она и шла теперь перед всей площадью. Девушка чувствует себя до глубины души оскорбленной, и она обреченно предчувствует, как теперь некоторые особо злые люди будут срамить ее и всю ее семью, хотя всем в округе известно прекрасно, насколько Анна набожна и скромна.       Ей холодно идти босыми ногами ночью. Голодный желудок урчит, и Анне от этого также неприятно. «Что ж люди-то подумают? — взволнованно рассуждает она еще со страху спутанными мыслями. — И чем же я так насолила епископу?… Нет! Нет, я не хочу такого позора! Ни за что». Ее тело кажется до ужаса исхудавшим, но во всем виновато ее прежнее волнение из-за разлуки с семьей и неизвестности перед приближающейся смертью. Вскоре перед ее глазами предстает родной дом.       Отчетливо можно заметить, что хозяин дома прежде всего является зажиточным горожанином-ремесленником. Дом выдержан в стиле фахверка³, отделанный штукатуркой горчичного цвета, аккуратно гармонирующей с темно-коричневыми опорными балками. При доме на нижнем этаже располагается довольно популярная мастерская; об этом свидетельствует темная резная вывеска с боковой стороны дома, вывешаная прямо на улицу. По краям вывеска обточена железными вставками. Металл уже успел покрыться ржавчиной, но от этого стало только лучше — прибавилось побольше уюта, некой атмосферы, да и попросту домик стал выглядеть более цельным, выдержанным в одних и тех же рыжевато-коричневых тонах. Красные цветы, аккуратно высаженные по всему периметру старухой, скомпановались друг с другом в маленькие кустики по группам. На заднем дворе цветы окружают темную дубовую семейную беседку.       На втором и третьем этаже много окон. Там находятся жилые помещения. На втором этаже две комнаты соединены длинным балконом, чуть выдающимся вперед и опирающимся на прямые тонкие деревянные колонны, опущенные прямо к входной двери. Вся эта конструкция также представляется некой беседкой. Но ничего такого не видно… Темнота.       Лишь только свечной фонарик, находящийся в руке старика, освещает путь.       Рука старухи скользит по защелке на двери, открывая дом. Вся семья заходит внутрь под мрачной тишиной, ощущая скорый скандал.       Анна первой заходит в дом, чуть ли не бегом протискиваясь через дверь, забегая на порог. Осторожно балансируя на своих слабых ногах, чтобы не упасть, она тяжело опирается на стены и идет в свою комнату, взбираясь по лестнице на второй этаж. Девушка слышит, как недовольный голос старика что-то кричит и доказывает в прихожей ее сестре и матери, однако она не решается спуститься к ним обратно. Ей слишком позорно представать перед отцом в таком виде.       В прихожей начинается перепалка.