Когда я закрываю глаза

— Это ужасно! — кричит старик, то и дело грозясь указательным пальцем. — Одна дочь шлюха, — отец понижает голос и показательным плевком осуждает беременную девушку. — Ты мне вообще ответишь, от кого ребенок, а?! Повторяю: от кого? Вторая тоже не хуже! Подумать только, ведьма в моем доме, да и почти голая прошлась по площади! Прилюдно!… А над ней стояли и смеялись! Боже, какой позор… Господи, за что мне это! Еще и жена! Дура, а не женщина! Твое дело — это сидеть дома смирно-тихо и драить полы, шавка!       Старик хватается за голову и быстрым шагом идет в гостиную, как бы имитируя припадок. Он усаживается в свое любимое кресло посередине комнаты, причитая себе под нос самые исковерканные выражения, которые на улице произносить не принято и даже стыдно, а после берет за локоть свою жену, которая плелась за ним все это время, и тянет ее вниз, сбивая с ног.       Она с грохотом падает на колени и начинает слезно просить прощения, почти задыхаясь. Старуха лепечет странные слова, порой забываясь о их значении, и страшными, затуманенными ложью глазами наивно смотрит снизу на своего мужа. Она ему клянется во всем: в своей вине, в вине дочерей; говорит о негодности своего тела, говорит, что она уже немощна; плачет о упущенных годах и совершенных ей же ошибках. Только она не понимает, что порой плачется из-за совершенно придуманных проблем!       Ее муж строго смотрит на нее свысока с презрительной усмешкой. Он видит, как старуха припадает к его коленям, обвив их своими высохшими, истощившимися руками. Старик примечает на своих штанах слезы и раздражается: «Если не можешь хорошо выстирать одежду — не пачкай ее!» — прикрикивает он на свою жену, отталкивая ее за сгорбившуюся спину. Хозяин дома встает, отряхивается и отпихивает рядом стоящую у лестницы Монику, с ненавидящим укором заглядывая ей прямо в глаза. В такой позе он задерживается на несколько секунд, но дочь в панике отшатывается от него, ожидая только худшего. Старик гневно выдыхает, отворачиваясь, и уже готовит свою тощую ногу на ступеньку, как резко поворачивается с не самым приятным выражением лица и едко произносит, брызгая вылетающей слюной из-под его недостающего зуба: — Посмотри только на своих детей!… — обращается он вновь к жене. — Что за позорище! Зверье! Лес! Одна лишь помойка, а не дом… Женщины!… — кричит он что есть силы, чуть не срываясь поднять руку на дочь, стоящую совсем рядом; та все еще продолжает осторожно отходить назад, насупившись. — И еще одно дите растет! Незаконное! Ах… Прошу тебя, Господи! Только бы выкидыш… Еще одной дряной женщины я не выдержу, довольно с этого дома!…       Он делает паузу. Полный гнева, старик пинает ступеньку, и дерево также боязливо трещит от сильного удара. — Вы не думали своими дурными головами, что завтра к нам явится инквизиция снова? — будто бы рычит он исподлобья. — Столько человек за раз сегодня, подумать только!… И нас всех заберут! И тебя, и ее, и ту дрянь, что наверху, и меня!… Каждого!… Всех! Будут пытать, вырывая ногти; посадят на кол, оттягивая тело за ноги испанским сапогом?! Сожгут глаза жгутом?… Распилят?! И задумывается ли кто-нибудь об этом?! Нет! Никогда никто не думает головой… Идиоты! — почему-то отвечает он за всех. — Никто не думает об этом! Ах, моя бедная жизнь, и только вы, подобно пиявкам, продолжаете губить ее…       Старик взмахивает рукой, как бы имея в виду: «Да Бог с вами! Делайте что хотите!», и уходит на второй этаж, чтобы теперь устроить взбучку Анне.       Моника подбегает к своей матери, с опаской продолжая оглядываться назад. Ей тяжело передвигаться, будучи уже почти на последнем сроке. Мать протягивает ей руку со вздувшимися сосудами, вставая на ноги. Она рыдает, и Моника, посматривая искоса на огромный, уже старый, но только-только зацветающий синяк на лице старухи, плачет тоже. — Угодно ли будет прилечь? — шепчет Моника своей матери на ухо, опасаясь, что отец услышит.       Та еле заметно кивает головой.

***

      Старик поднимается в комнату Анны. С каждым его шагом она все отчетливее слышит скрип деревянных ступеней, прогибающихся под всем его увесистым телом. Девушка затаилась в самом углу. Она еще не успела переодеться, но все-таки рада этому. Она знает: отец не будет нарушать «условные» правила и заходить в комнату. — Вы меня извините… Я еще не готова, — робко говорит она почти шепотом, припав ухом к двери, как только слышит совсем неподалеку отцовские шаги. — Ты же знаешь, какую сумму мне пришлось отвалить, чтобы тебя помиловали? — строго поставленным голосом спрашивает он.       Она знает, что на такие вопросы есть только один ответ. — Да, отец, — также тихо отвечает дочь. — Ты же знаешь, что из-за этого мы погрязли в долгах? — Да, простите… Я постараюсь раздобыть сумму. — Ты же знаешь, что твоя жизнь не стоит тех денег?       Анна ничуть не смущена таким вопросом. Ее мысли наполняет грусть, но на эти короткие размышления уходит пара секунд. Она безучастно отвечает: — Да, отец. — Ты же знаешь, что не так уж и дурна собою и можешь найти фаворита? — Да, я знаю. — Ты же знаешь, что ты все еще девственница?