Когда я закрываю глаза

      Майкл привез незаконную партию психотропных препаратов ровно перед своим рабочим днем. В больнице никто не обратил на это внимания. Каждый знает: Майкла лучше не тревожить лишний раз. Сейчас и Джеймс, и Майкл находятся около Самуэля.       Пациент проснулся, и с безразличием оглядывает собравшихся.       Конечно же, это была прежняя операционная, но переоборудованная в обычный бокс, совершенно такой же, как и у инфекционных больных, например. Все удобства, начиная от банальных естественных потребностей и заканчивая развлечениями, — все при нем, только нужно следовать правилу: если не в операционной, то в коридоре; если не в коридоре, то в приемном покое; если не в приемном покое, то в кабинете Джеймса. Таким образом, его почти полностью изолировали от нормального общества на эти несколько дней.       Как раз в этот момент Самуэль вышел в коридор больницы и ненадолго остановился около окна. В своих мыслях он отмечает, что на улице со вчерашнего вечера идет дождь, не прекращаясь. Мужчина молчит, глубоко задумавшись о чем-то своем, отвлеченном от реальности. В одной руке он держит только что наполненную из кулера литровую бутылку воды — он пьет очень много и почти не ест, не разговаривает, и ничем особо не интересуется, — другой поддерживает свою голову за подбородок. Он стоит спиной, никак не оборачиваясь к другим пациентам и врачам, проходящим мимо.       Губа, как его самая главная особенность, все еще заметно выдается вперед, нервно подрагивая. Волосы стали рыхлыми, воздушными, — все-таки чистые, вымытые. Раны заживают. Они прикрыты маленькими бинтами, смазанные мазью, чтобы ускорить заживление. Черная, новая футболка висит на его чистом теле балахоном, будто какой-то мешок. Видно, что Самуэль заметно похудел за эти несколько дней, и мышцы потеряли свою былую атлетическую форму. — Здравствуй! — приветливо здоровается с ним Майкл, неторопливо и осторожно подходя поближе.       Самуэль реагирует безэмоционально, мельком посмотрев усталыми глазами на психиатра. От его прежней радости при виде Майкла ничего и не осталось: теперь он вообще почти не обращает на него никакого внимания. А если задуматься, то так ли счастлив Самуэль, когда видит кого-то? В последнее время почему-то его вообще за человека не считают — всякая радость к общению пропадает мигом. — Я рад тебя видеть, — тихо произносит он, нежно улыбаясь как бы в извинение своему состоянию. — Красивый дождь, не правда ли?… — Мне он тоже нравится! — улыбается в ответ Майкл, показывая свой неправильный привкус с выступающими клыками. Джеймс уже не может ждать, чтобы не поделиться новостью. — Самуэль, дорогой, ты же в курсе, что завтра к тебе приезжает Томас? — громко произносит Джеймс, не утерпев.       Вздохнув, Самуэль отворачивается обратно к окну и достает из кармана телефон. Он открывает весь список звонков и показывает Джеймсу: — Да, кэп, — коротко отвечает мужчина, поправляя одну из своих черных прядей. — Знаю… Он звонил.       Майкл добродушно протягивает руки навстречу Самуэлю и заботливо приобнимает его, жестом приказывая Джеймсу уйти. Они направляются к одному из диванчиков, стоящих рядом. Самуэль послушно плетется следом, не проявляя никакого интереса. — Перед завтрашним днем я бы хотел обсудить с тобой все подробности твоего самочувствия, понимаешь? — начинает Майкл. — Понимаю… — тихо отвечает его собеседник. — Ты уже взрослый человек. Это значит, что ты прекрасно можешь оценивать происходящее с собой, не так ли? — Все так.       Они усаживаются на угловой диванчик: психиатр посередине, зажатый между мягкими подушками; Самуэль — с краю, опираясь на упругий, совсем не поддающийся весу подлокотник. — Ты не чувствуешь ничего странного в последнее время? — задает наводящие вопросы Майкл. — Нет, — раздражительно отвечает Самуэль с таким видом, будто бы на него набрасываются с какими-то нелепыми вопросами. — Не чувствую. — Чувствуешь напряжение? — Нет. — Ты взволнован чем-то? — Нет, мне хорошо. — Ты чувствуешь грусть? — Нет… — Чувствуешь усталость? — Ах, да, — наигранно говорит Самуэль. — Уже что-то. Как я могу тебе помочь? — Не знаю… — Ты хочешь чего-нибудь?       Самуэль задумывается на несколько секунд, показательно напуская на себя внимательное, умное выражение лица. — Кофе…       Майкл не оценивает его шутку: — Я понял, — говорит он, явно не удовлетворенный разговором. — У тебя есть желание со мной побеседовать по душам? У меня — да, — вновь улыбается он.       Самуэль помалкивает, смущенный таким прямым вопросом. — Прости, — говорит он наконец. — Ты знаешь: я не люблю врать. Скажу так… Я хочу спать. Поговорим позже, пожалуйста? — Ох-х-х! — протягивает Майкл. — Играть в молчанку я не советую!…       Пациент кивает и уже готовится уходить, как внезапно он ощущает слабое прикосновение где-то в основании плеча. — Пожалуйста, — искренне говорит ему Майкл, понизив голос. — Ты мне очень дорог!       Но эти простые слова не могут заставить сердце Самуэля трогательно ёкнуть. Его непробиваемая грусть, тоска и тревога создают совсем отвлеченные от темы разговора мысли. Сэмюэлем овладевает странное, ни с чем не сравнимое ощущение, будто бы в горле ком, а в мыслях — пустота.       Его взгляд снова переносится на окно. Тяжелые капли дождя то и дело ударяются о пластиковое окно, практически не создавая шума. «Это здание — непробиваемая упаковка для людей, находящихся внутри, — мысленно рассуждает Самуэль. — А я хочу сбежать от всего этого». Он сравнивает свое состояние с дождем, задавая себе практически бесполезный вопрос: «А в чем смысл?».       Самуэль кивает Майклу, но сразу же уходит в свою комнату, зарываясь в подушку всей головой.       Конечно же, он знает, что за ним круглосуточно следят камеры. Они даже не скрыты — настолько операционная напоминает клетку с загнанным, опасным для общества зверем, огражденным от всех посторонних. И зверь этот — пустышка, который ничего не умеет, ничего не хочет и ни к чему не стремится, — так кажется Самуэлю, — но его заставляют. Даже не просят, а заставляют, не спрашивая.

Ужасное чувство. Ничего не хочется. Все чего-то просят. Все чего-то хотят.

      Самуэль плачет от своей безысходности; он плачет, осознавая себя как напрочь инфантильного человека; плачет из-за косых взглядов, обращенных к нему буквально каждым… Пожалуй, этот список можно продолжать до бесконечности, но само осознание того, что тобой нагло пользуются, пользовались и будут продолжать пользоваться… «Отвратительно! — Самюэль ударяет кулаком в подушку, ощущая тошнотворную слабость. — Все это отвратительно!»       Пусть дождь и не слышен в этой чертовой больнице, но он слышен в голове Самуэля, будто какое-то эхо.       Большие, крупные слезы беспомощности падают, ударяясь о заплаканную подушку, и черные кудри ловят некоторые из них, аккуратно спуская вниз. Прежде всего это — тихая истерика, совсем незаметная, но оттого не такая уж и незначительная, наоборот!… это ужасный плач, ужасное чувство, ужасное состояние тремора и озноба, охватывающего абсолютно каждую частичку тела. Эти дни выдались особенно ужасными.       Каждый хотел «запустить» Самуэля в нормальное состояние, и за эти дни мужчина увидел практически сотню незнакомых людей. Он видел их отвратительные лица, особенно взгляды, — эти взгляды так сильно запомнились ему!… — презрительные, недобрые, усталые… Полные отвращения, будто бы взгляды обращены не к живому человеку, а к предмету.

Но Самуэль не хотел видеть ни одно из этих лиц. Он хотел видеть ее, столь обещанную Томасом.

Так что же произошло в том разговоре с изобретателем несколькими днями ранее?