(Не)любимое воскресенье

      На улице холодеет, как по щелчку пальцев несчастной судьбы Рейха. Как только он, забывший зонт в каком-то вагоне, буквально выбегает из кладбища, дождь решает усилиться. Ну, и нацист попадает под ливень. В поезде он сидел подавленным, сконфуженным, промокшим до ниточки и уже не один, так как время близилось к семи утра.       Вернер тратит на путь обратно на родную улицу примерно час. И на той самой своей родной улице он успел подскользнуться раз шесть-семь уж точно, еле сдержавшись от падения «харей вниз». Эту неуклюжесть можно оправдать двумя способами: либо Рейх, и правда, настолько нескладный, либо же, что более логично, дорога после ливня мокрая. Однако к этим двум вариантам добавлялось ещё то, что немец полностью в своих думах, находясь где-то на грани реальности.       В голове столько вопросов и столько далеко не радужных мыслей, что он не может схватиться хотя бы за одну. Всё так озадачивает. Может Рейх неправильно поступил, трусливо сбежав? Но ведь…и Союз появился слишком внезапно! Никто не давал ему права так резко врываться в его жизнь.       Что русский вообще делал рядом с могилой Аннабель? Ну, если пораскидать мозгами, то можно и додуматься, что вообще-то, ГДР была частью Германии, которая принадлежала сфере влияния СССР. Следовательно… считай, Советский пришёл проведать свою дочь.       Нацист от этих размышлений вздрагивает, отгоняя глупые помыслы. Он благополучно игнорирует факт того, что ГДР и ФРГ — их чада и продолжает путь до квартиры в более подавленном состоянии, являясь все ещё тонущим в омуте воспоминаний и мыслей.       Из такого коматозного состояния его выводит грозный лай где-то слева. Рейх оборачивается почти мгновенно, застывая и замечая не малых размеров собаку, что угрожающе рычит на него. Нацист не понимает, с чего это ему сегодня особенно везёт, а потом, оборачивается и смекает, что ненароком, кажись, ступил на чужую территорию.       На дворе был сорок седьмой год. Великий и падший Третий Рейх все ещё находился в розыске. В любом городе, в любой деревне или маленьком поселение. Ему были не рады и желали смерти. И Вернер это знал, стараясь пореже выходить из маленькой квартирки, если не коморки, как для последней псины. Однако ему этого было достаточно. Шмидт нуждался лишь в свободе, но и свобода для него продлилась недолго.       Немец вышел из дома в тот день в неплохом расположении духа, лишь чувствуя что-то неладное, но не придав этому никакого значения. «Просто кажется», — подумалось ему тогда. И это далеко не странно, что ему так казалось. Было бы куда страннее, если бы Рейх считал мир, где каждый второй, включая самых добрых гуманных желал ему мучительной смерти безопасным.       Погода выдалась в то воскресенье тёплой и, на удивление, не пасмурной для маленького австрийского городка. Знал бы Австрия, что его ненаглядный двоюродный братец здесь, то послал бы сразу на эшафот. Но об этом попозже! Национал-социалист прошел сквозь ряды ярких ларьков красочного рынка, держа в руках заветный только испеченный хлеб. Где-то играла народная музыка, придающая атмосферу праздника и радости. Какое счастье! «Которое я, к сожалению, не заслуживаю».       Улыбка медленно сползла с лица. Опять. К чему эти мысли о том, что не заслуживает свободы? Рейх не знал. Мир мгновенно потерял все цвета, превращаясь в сплошной черно-белый фильм. А ведь день так хорошо начинался…       Чужой рваный вздох и растерянный женский возглас сопровождающийся столкновением обоих, заставил столкнувшихся выронить продукты из рук. — Простите! — сокрушалась на немецком барышня, наклоняясь за багетом, чтобы вручить его обратно немцу. Нацист поправил тёмный сползший капюшон, лепеча под нос, что всё это неважно. — Не стоит, я сам, фрау, — он остановил женщину, подсаживаясь рядом и собирая выпавшие из рук девушки, яблоки. Собрав фрукты обратно в небольшую корзинку, брюнет возвратил вещь хозяйке. — Благодарю, — покрывшись румянцем, ответила она. — Меня вот зовут Ми-… — видимо, Вернеру никогда не удастся узнать, как же звали эту особу, ведь та заглянула в чужое на секунду освобождённое от капюшонной ткани, лицо. Недоумение. Осознание. И конечная стадия: ужас. Покрасневшее личико женщины побелело от страха и та внезапно крикнула, привлекая внимание окружающих: — Ловите фашиста! — немца от этой фразы пробило током и он оглянулся на непонимающие лица людей. — Да вот же он! Ловите этого нацистского ублюдка! — истошно заорала она, буквально сдирая с него чёрную накидку и открывая обзор на «нацистского ублюдка». Удивительно, как мгновенно поменялся образ прекрасной девушки и её отношение к нему, когда она узнала в нём бывшего диктатора.        В толпе послышалось несколько нецензурных слов, старых ругательств и ошарашенных выкриков. Кто-то даже в обморок упал от испуга.       Эффектно, базару нет, а ноги делать нужно было. Благо, в этом немец преуспел, сбегая в противоположную сторону от собственного дома, чтобы люди не дай Бог, очередью туда не выстроились. И плевать на то, что бедный кусок хлеба не прихватил, который и так, к слову, покупал раз в недели две.       Вечером того же дня нацист бежал уже не от разгневанных жителей, а от специального отряда и таких же специальных собак, которых обычно пускали на преступников. Рейх под обозначение «преступник» чудесно подходил, потому, всё складывалось как никогда логично. Черные собаки, целых три, напоминали Вернеру Цербера**. Да, эти псы, и правда, выглядели, как те, кто утащат с собой под землю.       Отчаянный и не спешащий умирать, Рейх бежал со всех ног прямо через деревья и режущие руки ветви. Джунгли какие-то! Однако это его не останавливало. Сзади слышался лай собак и топот трёх пар ног, вперемешку с оглушающим сердцебиением немца, которое отдавалось звоном в ушах.       Немец спотыкался о будто специально подставляющие деревьями, корни, и не раз, резался об острые ветки и падал прямо на холодную землю. Главное — не попасться. Не так он был должен отплачивать русскому, который настоятельно его просил, то ли приказывал хорошо прятаться и не угождать в руки другим воплощениям. «Вперёд, не смей останавливаться, Рейх»       Низкий рык сзади заставил нациста зажмуриться и рвануть вперёд, пока сердце наровилось выпрыгнуть из груди, сломав ему ребра. «Ты не смеешь так просто просирать шанс жить на свободе, да и просто жить!»       В плоть ноги вцепился эрдельтерьер** из-за чего национал-социалист буквально взвыл, сваливаясь на землю. «Ну, как обычно, Рейх»       Нацист думал, что он умрёт. Он настолько выбился из сил, настолько устал, что хотелось просто прикрыть глаза и заснуть тут же. Но было не до сна, ведь по телу прошлась волна невероятно тяжёлой и острой боли. Ариец слышал, как рядом шагали какие-то люди. И думал, что он наверняка, выглядел невероятно жалко. «Конечно, жалко, идиот, а как ещё?»       Через мгновение покалывали уже руки, так как на запястьях красовались обжигающие холодом металла, наручники, отблескивающие лунным светом. В отражении от наручников нацист мог увидеть себя: жалкого, слабого и поверженного. «Ненавижу» — последним, что он подумал перед тем, как отключиться.       Псина явно чувствует чужой страх, который излишним адреналином виснет в воздухе и прижимает ухо к голове, будто готовясь атаковать беззащитного оппонента. Шмидт мысленно даёт себе пощёчину за то, что его предательское сознание показывает ему пугающие воспоминания в то время, когда пугаться и впадать в панику ему нельзя.       В данный момент из желаний Рейха было лишь убежать. Скорее всего домой, где-то глубоко в душе в родные объятия Со-… Нацист мотает головой и мгновенно жалеет, ведь резкость его движений отражается на уже более агрессивном поведении пса. Немец спокойно вздыхает, отгоняя боязнь, почти бесшумно, плавно спускается на полусогнутых ногах, чтобы не вызвать у зверя подозрений. К счастью на разбитом асфальте виднелись несколько кусков асфальтированных камушков и небольшая ветка, чтобы этим спугнуть или отвлечь псину.       Нацист кидает два-три камушка в сторону небольших пятиэтажек, на что собака на секунду отвлекается, но затем, опять сосредотачивается на арийце. Шмидт мысленно разочаровывается, поднимая в руке ветку, чтобы испугать противника, однако тот самый противник восторженно виляет расслабленным хвостиком и выжидающе смотрит. Рейх косится на ветку, а затем, догоняя, что это может послужить отвлекательным манёвром бросает её вперёд, куда шустро мчится собака. Не успевает национал-социалист опомниться, как она возвращается, кладет принесённое ему под ноги и все ещё шевеля хвостиком. Сбегать уже не хочется, и нацист успокаивается, понимая, что никто его кусать и кости его обгладывать не станет. — Х…хороший мальчик, — слабо улыбаясь и проводя руками по спине и голове пса, сказал нацист. Видимо, прирученный питомец. — Вернер! — чужой радостный возглас выводит Рейха из омута спокойствия. Рядом виднеется знакомый с работы прокурор и по совместительству бывший «ухажёр». Нацист не удивляется приходу давнего приятеля и далеко не нервничает, ощущая лишь неприятный осадок от накативших за мгновение воспоминаний. — Здраствуй, Артур, — вежливо здоровается немец, убирая ладонь с краткошерстого питомца. — Не ожидал тебя сегодня встретить, — удивляется вместо немца так называемый Артур, на самом деле, не сразу узнавший арийца, ведь Рейх выглядел намного уставшим и…больным? А затем, кажется, вспоминает, как сильно Вернер менялся в воскресенья, весь день шастая по дому, словно приведение и увлеченно смотря сериалы, в попытках забыть кошмары. Что еще страннее, после кошмаров он и тронуть себя не давал, объятья были его максимумом. — У тебя же привычка из дома по воскресеньям не выходить, — ностальгически напоминает шатен, замечая, как Шмидт, видимо, от неудобства темы разговора весь напряжённо сжимается. Сам Артур с неким сожалением вздыхает, который раз убеждаясь, что никогда не понимал, не понимает и, наверняка, не поймёт этого странного, но до одури очаровательного немца. — Спасибо, что остановил Отто, — благодарит он, переводя тему и улыбаясь своей харизматичной улыбкой. — Не за что, — намного тише, чем излучающий уверенность шатен, отмахивается Шмидт. — Я…не знал, что ты любишь собак. Особенно, доберманов, — признаёт брюнет, смотря прямо в карие глаза собеседника и не позволяя себе трусливо отводить взгляд. — Есть такое, но Отто не мой пёс, а доберман Бенджи, — объясняет Артур, присаживаясь на колени, чтобы надеть тонкий ошейник обратно на пса. Рейх, честно говоря, понятия не имеет, кем является этот Бенджи, но, возможно, это двоюродный брат, так как родных братьев у Артура нет. — Мы просто с ним потеряли из виду Отто, поэтому по-отдельности искали. — Главное, что вы его нашл-… — нациста перебивает почти до раздражения звонкий, но при этом приятный голос. — Вот вы где! — в поле зрения появляется белокурый парень. По росту он был кажись, на сантиметров три-четыре выше немца, а в основном, был менее костлявым и тощим, чем будто болезненно худой Рейх. Привлекательный парнишка, ничего не скажешь. В то время, как ариец почти каждое воскресенье теряет свою привлекательность, обычно отсиживаясь дома из-за странного предчувствия, ведь всё плохое с ним случается именно в воскресенье**. — Я, вообще, не в ту сторону отправился вас искать. Кстати, как ты нашёл малы-… — светловолосый только замечает словно невидимого нациста, хитрющими золотыми глазами взглядываясь в чужие серые. — Это заслуга Вернера. Он вовремя остановил Отто, — начинает Артур. Парень ошалело и нагло зыркает на немца, как только слышит его имя. — А, позвольте вас представить друг другу. Бенджи, это Вернер, коллега-следователь и при этом личный адвокат, — кивая в сторону чувствующего себя лишним, фрица, представляет он. — Коллега-следователь и неудавшийся любовник, — добавляет Бенджи, наигранно опечалено глядя на более бледного, скорее всего, от неприязни к наглому малому, немца и за секунды две уже стоит под локоть вместе с кареглазым. Артур неловко улыбается, буквально взглядом прося прощение за своего дружка. — Ну и Вернер, это Бенджи, мой возлюбленный, — доканчивает знакомства шатен. На это всё национал-социалист почти скучающе кивает, выдавая своё самое вежливое «Рад знакомству». — Взаимно, — лепечет Бенджи. — Благодарю за то, что помог с поисками Отто. Если бы немец не жил больше ста лет и не умел читать людей, как книгу, то он бы поверил в искренность слов белокурого «Ромео». — Пожалуйста, обращайтесь, — серо говорит нацист, теряя интерес к разговору. — Простите за резкость, но у меня дела, уже пора, — теперь Артура перебивает экс-диктатор, намереваясь просто уйти к себе в квартиру. — Понимаю. Тогда…до встречи завтра, — прощается он, дружелюбно махая нацисту. Шмидт лишь кивает, бросая напоследок ответное «До встречи».       Однако «встречи завтра» как-то не хочется, честно говоря. Рейх быстро меняет траекторию движения, так как недавно не туда направился и зашагал в сторону знакомого безопасного переулка. Там он здоровается со старым дедом-ворчуном, который постоянно твердил что-то вроде «А вот в наше время». Помнится ещё его багровое то ли от смущения, то ли от смеси гнева и отвращения лицо, когда Артур выходил из квартиры Вернера рано утром. Тогда они еще не съехались. Первый месяц отношения, как никак. Молодёжь, которая жила на этаж выше часто творила всякую хрень, как кидание в людей презервативов с водой, за что они охватывали от, как они называли этого старика, «Совкового дедули».       Через минут пять, Рейх с облегчением заходит в небольшую, но просторную квартирку. (лет так 10-15 назад он бы себе такого не смог позволить) Сняв обувь, немец медленным шагом следует в ванную, чтобы вымыть руки, так как чистоплотности ему не занимать.       Ещё минут пятнадцать у него уходит на переодевания в домашнюю серую футболку, свободные брюки (нацист не доверял тем, кто даже одни дома ходят без брюк или шортов) и на то, чтобы заварить себе чёрный чай и достать ноутбук, чтобы перепроверить информацию о деле клиента.       Как и ожидалось, ничего дельного у Рейха не выходило благодаря всему, что за день произошло. Нацист уже который раз пристально исподлобья уставляется на текст, им же на немецкий переведённый, злобно бормочет какое-то проклятье, а затем переводит взгляд на циферблат настенных часов, почти жалобно застонав. Только полдесятого, а Рейх уже хочет выйти в окно. Обычно в стрессовые дни, когда и работы нет, просто нужно что-то перепроверить, он занимает себя распланировкой принятия нужных антидепрессантов и…смотрит турецкие сериалы. И да, Вы не ослышались. Нацист всю свою жизнь знал, что у турков бывают забавные, комедийные фильмы, как культовые серии фильмов «Шаабан», однако их сериалы никогда ему не нравились из-за банальности сюжета и эмоциональной нагрузки. Однако, как говорится: «Никогда не говори никогда». Уже как года два немец не брезгует посидеть в одиночестве и позалипать на чуть ли не двухчасовые серии турецких сериалов.       Всё-таки многое изменилось с приездом в этот немецкий городок. Включая борьбу с собственным биполярным расстройством, паническими атаками и кошмарами. «Антидепрессанты».       Рейх дергано выпускает ручку из всегда бледных рук, нервно, стараясь как можно быстрее проверить список нужных препаратов, вытаскивает блокнот из второго выдвижного шкафчика рабочего стола. • Пароксетин (утром, со стаканом воды) • Эсциталопрам (ципралекс, элицея) • Дивалпроекс**       Смысл проверять одно и то же, если Рейх наизусть знает название этих лекарств? Немец подобным образом лишь успокаивает внутреннюю тревогу и волнение, ведь его вечно преследует подозрение: а что, если перепутал?       Вернер со злостью отмечает, что уже который раз за месяц лечения (а курс длится 6-8 недель) он забывает принять пароксетин, из-за чего, возможно, у него сегодня была внезапная паническая атака. Ничего не бывает просто так. — Приму хотя бы два последних лекарства, — укоризненно в отношении к себе говорит немец и вяло отправляется из спальной прямиком на кухню.       Вы спросите: «Почему же Рейх не начал лечение намного раньше?» Он начал курс этих медикаментов ещё года два назад, однако… во время отношений с Артуром любые проявления зависимости были запрещены, ведь «мне не нужен человек, трясущийся над какими-то таблетками». Артура вовсе не волновало, что эти «какие-то таблетки» должны были дать покой немцу и облегчить его жизнь, пропитанную тревогой и стрессом, тем более сам он был человек правильный и без любых вредных привычек. Да и Рейх переубеждать того не стал уже после третьей ссоры на этой почве. Шмидт был одинок и за лет так дохулион без любви и заботы его легко взяли на крючок обычным «Люблю» и распростёртыми объятиями. Нацист искал тепла и того, кого он будет любить ответно. В итоге: его любили не так, как то должно быть, но этого было достаточно не много просившему Рейху. Они были идеальной парой в глазах других: два правильных и трудолюбивых человека, работающих в одной и той же сфере. Но Рейх-то правильностью не отличался.       За год их отношений немец опять почувствовал себя ребёнком, которого обучали и отучали от капризов, как это делал еще давно самый ублюдошный отец — Германская Империя и любящий, хоть строгий дед — Пруссия. Хоть Артур руки поднять на Рейха не мог из-за «правильности» своей, но отношение его к немцу говорило за себя. Полное игнорирование проблем Шмидта было делом обычным. Паническая атака? — Ничего, бывает. Кошмары? — У всех кошмары, Вернер, не драматизируй. Ну и что, что биполярное расстройство? — Я таблетки пить не пущу! И так на протяжении всего года. Очень недогадливо со стороны шатена не понять, почему фриц был всегда нервным и встревоженным, почему не ел и всегда тошнило. А что ожидать от резкого прекращения употребления препаратов? — Ничего хорошего, — шикает немец, глотая таблетку и обращая внимание на плиту. «Вроде, не голоден», — успокаивает себя он и вытаскивает последнюю таблетку заранее, хоть сейчас принимать и не собирается. — Всё-таки я в личной жизни в пролёте, — константирует факт Рейх, горько усмехнувшись. И правда, кто даже через полгода после расставания один-одинёшенький? — Да сдалась мне эта любовь! Я вообще-то бывшее государство, которое…не лучший пример, — задумавшись, бормочет он. — Мне просто никто не нужен. Мне и одному достаточно…паршиво, а с кем-то ещё будет только хуже, — успокаивает себя Вернер, под конец опечаливаясь. Рейх — не лучший кандидат на роль возлюбленного. Капризный, зашуганный, стеснительный — комок нервов и расстройств, короче говоря. И не каждый осмелится взять на себя подобную ношу.       День проходит относительно спокойно. Особенно, если сравнивать его с утром. Немец находит в себе силы поработать до полвторого дня, постоянно отвлекаясь на то, чтобы посмотреть на часы или пойти на кухню за чаем и стащить шоколадный трюфель из верхнего тайного шкафчика для такого сладкоежки, как фриц.       К вечеру немец терпит только час ежесекундной глупости главного персонажа сериала «Ранняя пташка» и закатывает глаза, наровясь созерцать собственный мозг.       Вопреки своим ночным кошмарам и бессоннице, засыпает Рейх сегодня от утомления крепко и сразу, как только голова соприкасается с подушкой. Ни кошмары, ни воспоминания, что всплывали во снах не пробудили до невозможности уставшего скорее ментально, нежели физически немца.       Просыпается национал-социалист по привычке от раздражающего писка вестника нового дня — будильника.       Нацист раздражённо распахивает глаза, на несколько секунд уставляясь на белый потолок, а затем бодро встаёт, затыкая одним ловким движением пищащий механизм.

***

      Поток тёплого воздуха вызывает у замёрзшего Рейха облегчённый вздох. Шмидт, надовольствовавшись теплотой, спешит в левый корпус здания — в свою палату. Первой его встречает Клара — всегда весёлая и жизнерадостная, а в основном, часто раздражающая и любопытная особа лет двадцати трёх-четырёх. Любит вторгаться в чужое личное пространство, не замечая этого, а когда ей это скажут, то расстроится и будет чувствовать себя очень виноватой. Ну, сложная девушка. — Какой ты у нас сегодня красивый, Вернер, — в своей манере щебечет рыжевласая, блестя хитрыми янтарными глазами. — Только сегодня? — наигранно обиженно и при этом холодно интересуется нацист, не понимая, что же красивого в нём в данный момент? Вроде, одет, как обычно: чёрные брюки с ровным кровом, белая рубашка поверх тонкой, бежевой водолазки и обыкновенные туфли на небольшом каблуке. — Не только, но сегодня ты кажется, выспался, — заметив, как омоложенно сияет чужая кожа, и исчезли и так небольшие мешки под глазами, объясняет девушка. — Слишком красив, не могу смотреть, — отведя взгляд, будто её ослепили, хохочет она. На это ариец закатывает глаза, уголками пухлых, но маленьких губ улыбаясь довольной улыбкой. — Завидуешь? — хитро щурясь, спрашивает он и вытаскивает папку с нужными документами. — Еще как, сученыш ты редкостно очаровательный, — Клара успевает и обругать, и похвалить брюнета, смеша его таким поведением. Они друзья, им можно. — Я таким темпом уже позвоню твоей девушке и пожалуюсь, что ты ко мне пристаешь, — шутливо пригрожает Вернер, сдерживая хихиканье. — О, нет, не нужно, боюсь уведешь! — сдавшись и подняв руки в воздух, словно беглый преступник, выговаривает рыжевласая. — Она же лесбиянка, вроде, — недоумённо протянул Рейх. — Бисексуалка, — поправила Клара, совсем забывая, что его колегга, как она любила его называть «гейский гей». — Так что, шанс есть. — Да ладно тебе, кому я такой сдался? — вешая пальто, что покоилось у него на руках на спинку стула, усмехается он. Однако покой его разрушает работница ресепшена. С ней он особо знаком не был. Через неё в свое время лишь Артур передавал оставшиеся у него вещи: галстуки, ручки, иногда рубашки или ремни. В общем, всякое. — Мистер Шмидт, здравствуйте, Вас вчера спрашивали у ресепшена, — здороваясь, работница сразу переходит к основному. — Так, — фриц и бровью не повел, вытаскивая нужные досье. — Кто же? — уточняет Вернер. — Какой-то незнакомый мужчина, — неточно отвечает она. Клара, услышав эту фразу, смотрит на немца с кокетством, на что Рейх отмахивается. — Высокий, русые волосы, странный акцент на немецком, — добавляет она, копашась в синеватой папке и вытаскивая какое-то небольшое письмецо. На лице Рейха проходит осознание и он сдерживается от красноречивого «блять», хотя сквернословить не предпочитал. — Просил передать. — Благодарю, — кратко и немного взволнованно благодарит он, в основном, выглядя довольно безразличным. Работница кивает и выходит из помещения. — Говоришь, кому такой сдался? — победоносно переспрашивает Клара, и Рейх готов забрать эти слова обратно.