(Не)любимое воскресенье

      На улице, несмотря на пасмурные выходные, солнечно и светло, хоть и довольно холодно. Обманчиво-яркое солнце не дарит тепла, ложно ярко и ослепляюще светя.

***

      Рейх провёл по письму ладонью и зацепился за своеобразную «открывашку». Обычное и ничем непримечательное письмо. И совсем не обычный и всем своим естеством примечательный для арийца отправитель.       Немец лишь кратко и рвано вздохнул, мгновенно раскрыв небольшой лист и жадно вчитываясь в каждое слово. Будто бы каждая буква имеет больше смысла, чем он сам и его никчёмная жизнь. «Дорогой Вернер Шмидт (я-то знаю, что ты никакой не Вернер) Прости за краткость, но знаешь ведь, что длинные письма не мой конёк. (как и думать, по твоим словам) * * * * * * * * * * * — вот номер. Когда сможешь ровно дышать рядом со мной и смотреть мне прямо в глаза без дрожи, то позвони, чтобы мы могли встретиться. Я подожду. Твой Союз.» — Когда сможешь ровно дышать рядом со мной и смотреть мне прямо в глаза без дрожи? — возникнула Клара, любопытно заглядывая в чужое письмо. Рейх резко отдёрнул бумажку, возмущённо глядя на подругу прожигающим взглядом. — «Твой» кто? Эй, я не смогла дочитать! — без капли зазрения совести возмутилась она. — Никто, — пугающе пассивно-агрессивно отрезал Шмидт, из-за чего девушка немного удивленно покосилась на всегда спокойного коллегу. «И далеко не мой», — более печально и с досадой мысленно добавил немец. — «Ровно дышать» и «смотреть прямо в глаза без дрожи» звучало двусмысленно, не находишь? — хихикнула она, на что Рейх устало прикрыл глаза изящной ладонью. — Не знаю, что ты себе там надумала, но марш на место! Через минут пять-шесть работа начнётся, — цыкнул брюнет. — Давай, кыш-кыш! — усевшись на своем месте, раздраженно бросил он. — Ты такой злой! — наигранно расстроенно пожаловалась рыжеволосая. Потом же хитро улыбнувшись, радостно продолжила: — Значит, что-то, да есть! — захохотала она. — Цыц! Не заставляй меня злиться! — строго и приподнося указательный палец к губам в знак молчания, кинул напоследок Вернер и полностью погрузился в работу. Нужно отвлечь себя от всего этого недоразумения, и погружение в работу ему поможет.       Обеденный перерыв для «трудогольной натуры» нациста подкрался довольно незаметно. Да и отвлёкся Рейх от экрана немного тусклого ноутбука только из-за того что Клара сбоку облегчённо вздохнула на отметку «13:00» в раписании. Видимо, в отличии от немца она нетерпеливо ожидала перерыва. — У нас час с половиной на отдых, — начала Клара. — А в десяти-пятнадцати минутах отсюда открылась новая пиццерия, — повседневным тоном предложила девушка, замечая, что Шмидт задумчиво хмурится. Неудивительно. Вернер всегда скептично относится к новым местам. Рядом кто-то тёмной тенью шустро пронёсся, резко подсаживаясь на стул для клиента. Рейх хотел было напомнить, что минуты две назад начался перерыв и что клиентам нужно подождать, однако был грубо заткнут. — Новая пиццерия открылась говоришь? — поинтересовалась столь раздражающая персона. Британский акцент на немецком ничего хорошего не предвещает. — Да, где-то неделю назад, — радостно поддакнула Клара родственнику, который никогда не приходился приятелем национал-социалисту. — Тогда я с вами туда, коллеги! Рейх, до этого в тряпочку молчавший, поднял полный скуки и неприязни серый взгляд на слишком уж смелого журналиста. — Тебя не звали, — грубо и ледяным тоном напомнил Вернер. — Да что ты такой занудный? — откинувшись на спинку удобного кресла у стола Шмидта, предъявил претензию незваный гость. — Клара, милая, как ты его терпишь? — парень сожалеюще и плавно, из стороны в сторону качнул рыжей макушкой. — Задаюсь тем же вопросом: как она тебя терпит, Руперт, — зло гаркнул ариец. «Нет уж, я не позволю ему меня взбесить!» — мысленно бушевал Рейх. — Он всегда такой нервный? — усмехнулся Руперт, большим пальцем указав на побелевшего от возмущения немца, который вцепился в подлокотник стула, чтобы не вцепиться в чужие рыжие патлы. «Спокойствие! Не видно разве, что этот слабоумный меня провоцирует?» — и успокоился. — Нет, но браво, еще немного и тебе удалось бы вывести меня из себя, — признался брюнет, зыкрывая нужную папку и пряча её в уже более вместительной сумке-почтальонке. — А вы, — Рейх зыркнул на обоих рыжих. — Идите куда хотите, но я с Вами в пиццерию носиться не собираюсь. Клара собиралась что-то сказать в знак протеста, но её перебил Руперт, насмешливо полюбопытсвовав: — Боишься перчаточки испачкать? — Боюсь лишь того, чтобы не подхватить за время обеда твоего слабоумия, — холодно опровергнул чужую «теорию» ариец. — Да и лучше тебе прихлопнуть варежку, не то во время разговора ты понижаешь айкью всей палате. (намёк на один сериал) — Вот как? — кажется, обиженно переспросил журналист. — Именно так, — без капли сожаления повторил он. Клара рядом попыталась наладить отношения между этими двоими. — Ну, мальчики, не ссорьтесь, — подавлено из-за чужой ссоры попросила она. — Не нукай, подруга, знаешь, ведь, что с ним я никуда не пойду, — раздражённо выпалил Рейх «от чистого сердца». — Да не буду я у тебя выведывать адвокатскую тайну, — вспоминая последнюю ссору, пообещал Руперт. Рейх на это удивленно, то ли вопросительно приподнял брови (одну не умел). — Благодарю, Господин Руперт! Какая снисходительность, — восхваляюще унижал Шмидт. — Да, знаю, переборщил чуток. — Господи, дай мне терпения, — взмолился национал-социалист, натыкаясь на умоляющий взгляд янтарных глаз. — Ладно, я с Вами. Первый и скорее всего, последний раз. — Yes! [Да!] — английский резал немцу слух, но он сдержал негодование при себе, чтобы, не дай Бог, не сорваться на этом балбесе. — Спасибо, — на выдохе поблагодарила Клара, как только Руперт поспешил к своему столу, чтобы собраться. — Не за что, Клара, — ответил ариец, накинув на заострённые плечи пальто тёмно-коричневого цвета с оттенком охры. — Правда, его акцент на самом деле раздражает. Вы вроде кузены, но говорит с британским акцентом только он, — жаловался немец в своей манере, брезгливо поправляя перчатки. — Знаешь же, он, в отличии от меня, жил не здесь, — поспешила объяснить она, надев на голову небольшой чёрный беретик и захватив сумку. — Да-да, дай же мне пожаловаться, Клара, — в шутливом тоне обиделся Рейх, на всякий случай взяв с собой сумку-почтальонку, а не только портмоне. Девушка выдавила тихое «даю», а затем приглушённо захохотала от двусмысленности собственных слов, прикрыв рот ладонью. — Кстати, мы в субботу собираемся в бар, — более смело начала Клара. — Не испытывай удачу и мою доброту, — предупредил немец, заметив, как коллега поникла. — Я подумаю, — задумчиво и несколько неуверенно согласился он. Клара расцвела на глазах, выдав искреннее и радостное «Спасибо-спасибо-спасибо!», на что Рейх отмахнулся строгим «Я ещё не соглашался».       Через несколько мгновений им помахал уже готовый Руперт, стоящий у дверей. Рейх пожелал себе удачи и терпения, двинувшись с Кларой в сторону выхода. — Я слышал, что ты месяц назад выиграл дело мисс Луизы, было бы интересно послуша-, — Руперта грубо пихнули в бок локтём, чтобы тот заткнулся. — Клара! Ариец на семейные разборки закатил глаза и лишь взял обоих рыжих за локти, потянув на улицу.

***

      Субботний вечер выдался прохладным и, как по закону подлости, дождливым, со сгущающимися к ночи тучами и громами. Союз не удивится, если с понедельника начнётся чудесная погода и солнечное небо. Тем не менее, Советский и так не собирался выходить на прогулку. Нужно было докончить чертежи до контрольного вторника.       Даже, если у Краснова была стабильная «пенсия», заскучавшему коммунисту захотелось найти себе работу и не гнить в квартире, куда чуть ли не раз в год наведываются дети. Ну и по этой причине он нашёл себя в архитектурной инженерии. Довольно интересная отрасль. (Хоть где-то понадобилась чертова геометрия)       «Почему же самому СССР приспичило переезжать в этот ничем не отличающийся небольшой немецкий городок?» — спросите вы. Тут просто дело скорее в том, кто живёт в этом «небольшом немецком городке».       Если говорить о прошлом, когда СССР был еще действующим государством, то тогда у русского было слишком мало времени на всё «иное», из-за чего он с немалыми усилиями спрятал свои тревожные думы о дорогом немце куда подальше, ведь было не до этого. Но даже несмотря на это мысли об этом нерадивом арийце всегда были, есть и будут, хоть и в тайном уголке занятого сознания. В основном, всё, что он делал связанное с Рейхом, то заботился о ГДР, еле успевая уберечь ФРГ от, словно с цепи сорвавшихся «стран-победителей», хотя по мнению Советского в этой войне победителей нет. Проиграли все.       После довольно болезненного распада Советского Союза, ему пришлось помогать своим чадам, потому не думать о столь любвеобильной личности, как Третий Рейх было легче легкого, что Союз делать и старался. Он нацисту не нужен, так почему немец должен быть нужен ему?       Русский тяжёло вздохнул, убрав подальше чертежи. Суббота же, зачем перетруждаться? — Можно и отдохнуть, — чуть прохрипший басс, то ли баритон послышался в просторной и уютной гостиной. Под «отдохнуть» Союз почти всегда подразумевал прогулку со своим питомцем или же книги. Телевизор он почти никогда не включал. После одного такого телевизионного «сеанса» он несколько дней снимал лапшу с ушей. Так что, лучшим решением было чтение.       Революционер прошёлся взглядом хвойных глаз по небольшому стеллажу с книгами и небольшой стопке с четырьмя-пятью дневниками одной немецкой персоны. Удивительно, что немец специально для русского писал последние два дневника исключительно на русском языке. Остальные два Союзу отдал старый, добрый Ханс. Хоффман сам не знал, что же в этих невероятно личных записях. Наверное, поэтому и вручил столь сокровенное русскому.       Перечитывать Союз это никогда не станет, потому что на прогнившей душе скребли кошки от одной мысли о том, сколько всего ариец натерпелся и пережил. Удивительно, что он к своим двадцати с чем-то годам не застрелился, и до сих пор всё ещё жив. Либо он настолько хочет жить, либо настолько боиться умирать.       Сергей отмахнулся от навязчивых мыслей и, выбрав давно им же забытую книгу — «Над пропастью во ржи». Коммунист уселся в кресле и принялся за первую страницу, пока под ногами бродил от чего-то не спящий и привлекающий внимание «Буся», немаленький и преданный эрдельтерьер. Беларусь не позволила отцу жить одному одиношенько, поэтому подарила ему лет так пять назад маленького щенка — эрдтельтьера, уже приспособленого к жизни в городе. Советский не понимал зачем ему чуть ли не охотничья собака, однако со временем привык к компании энергичного и легкого на подъем питомца.       Большевик кратко цыкнул и погладил сытого, но недовольного отсутствием внимания пса, а затем, продолжил начатое дело.       Уже какой раз проверив пустой экран телефона, русский тяжело вздохнул, из-за чего привлек внимание чёрных глаз Бусинки. Смотрит, будто понимает тревогу русского и делает такие умные и понимающе чёрные глаза, словно всё знает. Даже не по себе становится. — Ладно, пойдём спать, сынок, — потянувшись и чуть не попав соскользнувшей из рук книгой по «сынку», пробормотал он.       В принципе, русский не ждал того, что Рейх позвонит в первую же неделю, но несмотря на это, звонок все равно хотелось получить. Тем не менее, Советский прекрасно знал, что нужно ждать. Столько времени прошло, можно и месяц подождать, ничего сложного, так ведь?       На часах было полтретьго, когда обычный рингтон мобильного заставил сон Союза сойти на «нет». Пёс, лежавший на постели, ближе к подножью кровати, тоже проснулся, залаяв на треклятый телефон. Советский закопошился, пытаясь выпутаться из одеяла. Спустя секунд десять ему удалось выбраться из «плена» и схватить поднадоевший телефон с прикроватной тумбочки. — Алло? — прижав мобильник к правому уху и даже не посмотрев кто же позвонил, выдал он. Из трубки послышался шорох и тихий то ли всхлип, то ли «ик» вперемешку с шуршаньем. — Привет, — просипел звонящий. — Я…эм…, — голос уж больно напоминал Рейха. Хотя разговорный тенор не только у одного нациста во всём мире. Большевик, чтобы проверить свои догадки глянул на номер. — Э-это Вернер, — добавил ариец, словно затаив дыхание, так как стало слишком тихо. — Рейх, я, конечно, рад, что ты позвонил, но не в полтретьего же, — честно и, возможно, грубо объяснил русский. — Ты же сам мне не звони-и-ил… — нацист сорвался на глухой всхлип. — И н-не Рейх я! А В-вернер! — возмущённо и кажется, пугливо пробормотал в трубку ариец. Коммунист решил не спорить с национал-социалистом сейчас. Особенно пьяным. — Что-то случилось, Вернер? — более мягко поинтересовался он, так как чужой голос, казалось, был на грани истерики. — Что-то серьёзное? — Нет. Совсем несерьёзное, но я на тебя обиделся-я!, — да, обычно спокойный и холодный голос звучал обиженным. — Ты ублюдо-ок! — сменил тему обиженка. Удивительный поворот событий. — Мне тогда бросить трубку? — Союз был уверен, что брюнет за трубкой забавно мотает головой в отрицательном жесте. — Nein, b-bitte! [Нет, п-пожалуйста!] — с тихим писком возразил фриц. — Хочешь, чтобы я приехал? — встав с кровати, спонтанно предложил русский. Никакого подтекста. Буся спрыгнул с постели за хозяином, вертясь рядом и недоумённо рыча. Советский успокаивающе провёл ладонью по короткой шерсти. — Хочу, — неуверенно послышалось из трубки. Странно слышать это от того, кто минутой ранее называл его ублюдком и говорил, что обиделся. — Если ты сможешь их спугнуть, конечно. — Кого «их»? — непонимающе протянул революционер. Кто же так напугал экс-диктатора, что тот аж «ублюдку» позвонил? Однако никто отвечать на этот вопрос не собирался.— Ладно, так ты где? — было бы удобнее, если бы он был у себя в квартире, но тогда и боятся никого не нужно. Рейх же не позвонит из-за кошмара. Хотя в прошлом были подобные инциденты. — Под одеялом… — честно ответил Шмидт. Рейх, когда боялся или был пьян, честно говоря, смахивал на ребёнка или же на инфантильного подростка. А тут сразу два пункта, бинго. — Я буду через минут пятнадцать-двадцать, хорошо? — Хорошо, — поддакнул немец, кажется, не собираясь заканчивать звонок. Вместо него это сделал русский и поспешил переодеваться.

***

      В голове была пустота, а перед глазами темнота. Тьма вжимала глаза в череп, заставляя Рейха жмуриться и хмуриться от боли. Резкое просветление выбило у него землю под ногами и немец почувствовал себя так, будто долго падает. Не чувствует ни тела, ни того, что вокруг, лишь острая боль, бьющая по вискам и глазам.       Два громких голоса, один из которых был уверенным, хоть и на грани истерики, а второй с невероятным гневом пытался подавить чужую уверенность, вытащили арийца из бесконечной темноты. Пришлось приложить немало усилий, чтобы раскрыть словно свинцом налитые веки. Перед нацистом был просторный зал в холодных оттенках. Дальше же два силуэта неподалёку от лестницы и маленький силуэт ребёнка на ступенях. — Он слабак! — чужой грозный рык выбил воздух из лёгких немца и заставил сердце сжаться. — Такой же, как его жалкая мать! — И поэтому ты решил, что тебе можно его бить, как провинившегося щенка?! — девичий голосок звучал стойко и не менее яростно. Видимо, претензий насчёт оскорблений матери у подростка не было. Образы ссорящихся становились намного чётче с каждым словом обоих. Шмидт узнал в девчонке старшую сестру — Веймарскую Республику, а в оппоненте Германскую Империю, которого отцом-то назвать сложно. — Именно так! Я его тренирую! Не видишь, как он трусливо прячется у лестницы! — указывая на тощего мальчишку, которому от силы лет восемь, ответил Империя. Мальчишка у ступенек, задрожал, как осиновый лист, вцепившись худощавыми ручонками в перила. — Трус! Дитё задрожало сильнее, согнувшись на ватных ногах и упав назад на ступеньку. По бледному лицу стекали большие капли прозрачных, отдающих хрустальным светом при свете луны слёз, затем капали на пол прямо у босых, покрытых немалым количеством царапин и синяков ножек.       Не трус! Рейх — не трус! Дайте ему время, и он сейчас смело встанет на ноги и спасёт свою сестру от этого тирана! Просто не торопите его, у него обязательно получится. Вернер потеряно, со смесью безразличия смотрел на происходящее. Какая знакомая картина. Вейма всегда его защищала. Такого жалкого и слабого. Шмидт отвёл взгляд, не желая смотреть на свою детскую копию. Потому что отвратно от жалкого себя, даже если тогда ещё ребёнком был, всё равно ведь не изменился. Затем он перевёл взгляд на тёмный угол зала. Мерзкое чудовище из кошмаров теперь стояло там. Улыбалось во все четыре ряда острых зубов, явно веселясь от жалкого зрелища. Ему смешно? Вот и отлично, а Рейху довольно страшно. Даже не его детской версии, а ему самому.       Гром за окном заставил немца подскочить с места и мгновенно проснуться. Резкое пробуждение и вскакивание аукнулось пьяному арийцу головной болью и подташниванием. Нацист пьяным взглядом глянул на электронные часы, показывающие «02:10», после же уткнулся взглядом в свои колени. От чего-то было тревожно. Будто подсознательно ариец понимал, что сейчас что-то случится.       Совсем рядом послышался чужой, хоть и знакомый скрипящий, металлический возглас. Он обернулся на шум. Завидев знакомое мрачное, склизкое и до ужаса отвратительное, страшное чудище, Шмидт обратно уткнулся головой в колени, лишь бы не видеть и не слышать его. — Не стоит бояться меня, Рейх. У немца прошлись мурашки от собственного имени. Как долго его не называли так? Лет пятьдесят, а может шестьдесят? — Гости тебя уже заждались, почему ты сидишь здесь один? — К-какие ещё гости? Монстр посмотрел на арийца, как на маленького и непослушного мальчика, который забыл принести учебник на урок. — Адольф и Империя, конечно, — скрипуче протянул он. Рейх на это выдал отрицающее «Не может быть». — Крайне некультурно с твоей стороны заставлять гостей так долго ждать, — чудовище укоризненно и угрожающе сделало брюнету замечание, потянувшись склизкой и когтистой рукой в сторону немца. Хотелось закричать, чтобы кто-то пришёл и спас его от всего ужаса, но крик комом застрял поперёк горла.       Гром. Холод пробрал немца дрожью до костей, от чего он, можно сказать: буквально трясся, в то время, как чувство того, что его заживо сжигают, не проходило. Фриц лихорадочно задрожал, завидев, что он один в спальне.

02:09

      Нацист заскулил от «чудесного» совпадения и, обняв собственные колени, зашёлся в приступе приглушённых всхлипов. Около минуты его трясло от ожидания ужасного, однако когда на часах перевалило за «02:11» никто так и не появился, оставив немца продолжать, казалось бы, без ведомой на то причины рыдать. Рейх ничего не мог с собой поделать. Было тревожно и страшно, от чего любые попытки успокоиться были пустым звуком, а на глазах наворачивались слёзы от давящей боли в голове и страха.       Воздуха катастрофически не хватало от постоянных всхлипов и приглушений собственного скулежа и жалобных стонов. Каждый вдох и выдох выходил с режущим слух кряхтением и хрипом, когда тошнота вместе с тихим бормотанием подступали к горлу. Почти что бредовые фразы в виде «Оставьте меня» и «Исчезните уже!» можно было объяснить с тем, что Рейх с окончанием кошмара под градусом алкоголя, так и не осознал, что всё это было обычным сном. Никаких устрашающих тварей и никакого Адольфа с Германской Империей. Это всё были лишь самоубеждения Рейха среди потока разбушевавшейся фантазии и страхов прямиком из подсознания. И так на протяжении двадцати минут, не меньше.       Успокоившийся после первой волны паники немец устало откинулся на подушку, ощущая, как горят лоб и щёки, а в теле что-то постоянно подступает к горлу и отступает. В черепной коробочке вертелись разные мысли, как хорошие, так и плохие. Начиная тёплыми воспоминаниями и утренним чаем, заканчивая отрывками кошмаров и неприятными, душераздирающих флешбэков. И Рейх не знал, что делать. Смеяться от того, что это всё в прошлом или плакать. Пока ему хотелось хохотать и рыдать, оставаться на месте не двигаясь и одновременно вскочить с постели и танцевать, хоть он и не умеет, благодарить Бога, что сейчас хорошо и проклинать весь мир, включая того самого Бога, что ему пришлось это пережить, Шмидт лежал каменной статуей, безразлично и пусто глядя вперёд. В это же время внутри всё разбивалось и заново строилось.       Немец заставил себя двинуться с места, проморгавшись. Он руками интуитивно зашарил по поверхности тумбочки у кровати, ища телефон, однако попадалось в руки только письмо. Рейх притянул к себе лист бумаги, расплывчатым взглядом читая содержимое письма уже который раз. Мысли и темы, касающиеся Союза ловко сменили всё остальное. В пьяном сознании эмоции и чувства менялись часто. Гнев, обида, любовь, ненависть. Всё, кроме желанного безразличия. — Муда-а-ак! — протянул немец, хохотнув и еле сдержав рвоту. — Одно письмо-о написал и броси-и-ил… ик…меня! — Рейх схватился за мобильный, хмуря бровки и жмуря от яркого света глаза. * * — – — – — – — – – Шмидт на секунду остановился. Сейчас ведь мать его, полтретьего ночи, кто ему ответит? Но стоит попробовать. * * * * * — – — – — – Даже если Союз ответит, что сказать? «Опозоришься же!» — в голове прошлась трезвая мысль. Ну уж нет, Рейх не станет позориться. * * * — – — – — – — – Стало опять паршиво на душе. Лучше просто позвонить, а не мучить себя всю ночь, что не сделал этого. Не возьмёт трубку? — Ничего. Возьмёт? — Ещё лучше. Выскажет ему всё, что хотел. * * * * * * * * * * *       Звонок его приняли после долгих и мучительных пятнадцати секунд. Начал Рейх разговор с тихого «Привет», а закончил с таким же тихим, но менее тревожным «Хорошо».       В итоге оставалось подождать всего пятнадцать минуточек. «Гости» с кухни к нему подобраться не успеют, да и не посмеют! Тем более, Рейх под одеялом!