(Не)любимое воскресенье

      Прохладный, свежий октябрьский воздух подарил немцу секундную ясность мыслей. Затем вернулась присущая сонливость и вялость. Всего хорошего понемногу, как говорится. Рейх довольно легко привёл свои запутанные и несколько тревожные мысли в порядок, двигаясь навстречу к довольно миролюбиво улыбающемуся Союзу. Что этот русский вообще здесь делает? — Союз! — строго зовёт нацист, при этом сам неуверенно приближаясь к Советскому. — Собственной персоной, — поддакивает он, всё ещё расслабленно улыбаясь. Неуверенность немца забавляет. — Ты, — Шмидт осекается. Только день прошёл, СССР уже вернулся. Ну вернулся бы через ещё семьдесят лет, в чем проблема? — Ты что здесь забыл? — звучал немец, к счастью, не грубо. Всего лишь удивлённо.  — Шинель, — обыденно отвечает Краснов. — Я шинель забыл у тебя. Вернер раскрывает рот, чтобы что-то сказать, а потом затихает. Сонный мозг не выдаёт ничего лучше, чем:  — Поэтому ты припёрся прямиком туда, где я работаю?  — У тебя же обеденный перерыв, — недоуменно проговорил коммунист. Почему Рейх так не рад его видеть? — А позвонить не судьба? — возмутился национал-социалист. «Как будто тебе не в радость встретиться с ним», — подумалось следом. Немец цыкнул вслух, показывая недовольство собственными мыслями и поступком русского.  — Я звонил вчера. Несколько раз, но ты благополучно пропустил мои звонки. Немец задумчиво и чуть стыдливо кивнул. По воскресеньям он, и правда, трубку не берёт. Сил обычно хватает только на то, чтобы укутаться в любимые пледа и отрывисто поспать. — А…прости, вечером зайдёшь, я отдам тебе шинель, — в извинительном тоне пробормотал ариец. — Ничего страшного, — отмахнулся русский. — К семи сможешь зайти? Я и так сегодня с работы пораньше ухожу, — предлагает немец, сжимая и разжимая руки от нервозности. Рейху очень спокойно рядом с Союзом, ничего не подумайте. Однако он не доверяет русскому. Они оба не должны доверять друг другу. И из-за подобных мыслей немец, собственно, теряет всё спокойствие, его движения становятся резкими и дергаными, а мысли тревожными и не безосновательно полными сомнений. — Без проблем, — соглашается коммунист, замечая желание закончить беседу побыстрее. — К семи буду! До встречи! — позитивно прощается он. — До… — немец опять чувствует себя противоречиво. На душе становится приятно от встреч с давним знакомым, но подсознательно Рейх желает держаться от русской личности подальше. Их повторная связь ни к чему хорошему не приведёт. Насколько бы СССР не был «добрым и большим мишкой», которому хочется довериться, Рейх-то знает, что никто из его старых знакомых не белый и пушистый. Тем более, Союз знает непозволительно много, а что еще хуже, прежний Рейх это вполне одобряет и даже этому способствовал. Это опасно. —…встречи, — напоследок выдаёт национал-социалист и быстрым шагом возвращается обратно.       В помещении от чего-то холоднее, хотя по идее холоднее должно быть именно на улице. Или это с Рейхом что-то не так? Короткий разговор доводит его до белого каления. «Что сказать?», «Что сделать?», «Что ответить?», «Как быть спокойным?!». Так не пойдёт. Двухминутный разговор выжал из него все силы. После вечернего визита нужно будет «обрубить все канаты» с русским. — Выглядишь уставшим, дружище, — константировал факт Руперт, замечая немца у дверей. Нацист устало плюхнулся обратно на довольно удобный стул, а затем раздраженно зыркнул на британца. Бесит. — Мы не друзья, это во-первых, — начал немец, ловя на себе заинтересованный взгляд обоих рыжих. — А во-вторых…- — And secondly you're not as tired as I thought, cuz' you snap too much [И во-вторых, ты не настолько устал, насколько мне казалось, потому что, ты слишком много язвишь], — усмехнулся журналист, явно провоцируя на конфликт. — Тебя бы задушить, — холодно пробормотал ариец, теряя интерес к неначавшейся ссоре. Клара, замечая напряжение между этими двоими, решила взять инициативу адекватного разговора на себя. — Так кто этот тип, которого мы увидели? — осторожно поинтересовалась она, улавливая взглядом дерганое движение чужой руки в белой ткани. — Знакомый, — пожимая плечами, ответил немец. Не ложь же. — И всё? — недоверчиво уточнила Клара. — Друг детства, — плюс бывший-возлюбленный-худший-враг. О, ещё отец двух его детей, один из которых мертв. Ну это…это неважно. — Ого, у тебя в детстве оказывается, были друзья, — удивился Руперт, расплывшись в наглой улыбке от раздраженно-злого выражения лица арийца. — Не суди людей по себе, — хмыкнул немец, возвращая внимание на ноутбук. Работать во время перерыва? Да, отличная идея. Это он может. — Так это и есть тот друг, который сюда приходил неделю назад и передал письмо? — догадалась Клара, от чего в янтарных глазах загорелись огоньки. Неудивительно, что она тоже следователь. — Именно, — поддакнул немец. Смысла скрывать и обманывать он не видел. — Да у вас тут целый роман, оказывается, — попивая кофе, хохотнул рыжий. — Жаль, раньше не рассказали. — Ты просто здесь сидишь, поэтому и все услышал. Никто тебе отдельно ничего рассказывать не стал бы, — грубо отрезал нацист. Пусть хотя бы молча слушает. — Как зовут-то его? — спросила Клара. — Сергей, — спокойно ответил немец, ничего криминального в чужом имени не видя. Фамилию же говорить не будет. Сдалась она ему. — Хах! Его имя говорит за него! — усмехнулся Руперт. — Прикинь, у меня есть друг Георгий, и он не устраивает гейские оргии на глазах у своей жены! — съязвил Рейх. Абсурдность мыслей Руперта взбешивала. — Ру**, имя ничего о человеке не говорит, поэтому не прикапывайся, — поддержала Вернера Клара. — Кстати, как вы встретились с ним? — полюбопытствовала она, стараясь не быть навязчивой. — Я ему позвонил позавчера, после нашей знатной пьянки, — раздраженно и одновременно стеснённо (не смущённо!) ответил ариец. Сейчас это звучит ещё глупее, чем вчера после ухода русского.       Руперт рядом подавился кофе, захохотав от чужой глупости. — «F», — бессмысленно выкрикнул он. Вернер непонимающе глянул на коллегу, в то время как Клара прикрыла лицо руками. — Прессните «F» за задницу Шмидта, — не прекращал смеяться рыжий. — Чьей многострадальной пятой точке опоры мы даём дань уважения в этот раз? — из не откуда, около дверей небольшого помещения нарисовался Артур. — В смысле? — непонимающе поинтересовался немец. По какой причине они жалеют его задницу или отдают ей дань уважения? — Ты что, не видел его?! Он же чуть ли не на две головы тебя выше! И намного крупнее! Полноценный шкаф! — проговорил Руперт с такой интонацией, будто сказал что-то столь элементарное, что спрашивать стыдно. — При чём тут моя…? — Шмидт прервался. До него дошло. — Что? Не-е-ет! Нет-нет-нет. Мы…не-ет! — Рейх был в неком ступоре. По-иному его бурную реакцию нельзя было объяснить. — Да, неужели? — Вернер словил на себе недоуменно-ошалелый взгляд Артура и издевательский от Руперта. — Прикинь! — буркнул немец. — Он в отличии от вас двоих, — Рейх зыркнул на хихикающую подругу и исправился: — Троих…не извращенец! И чужим уязвимым положением не пользуется! — Это не так работает, Шмидт, — хмыкнул шатен, прожигая арийца разочарованным и со смесью холодного веселья, взглядом. «Это у тебя не так работает», — зло подумалось немчуре, пока в голове прошлись не самые приятные флешбэки. — Ты ещё скажи, что он тебя спать уложил, хах, — убрав с глаз слезу от смеха, поддержал прокурора журналист. — Так и было! — немец четко помнит, как Советский довольно бережно и без намёка на что-то «такое» донёс его с половины пути коридора до кровати и остался только по желанию самого нетрезвого Рейха. — Принц на белом коне, говоришь, — насмешливо усмехнулся кареглазый, словив на себе зло-раздражённый «зырк» от немца. — Ноль доказательств. — Ой, простите, фоточек со вчерашней ночи не осталось, — приторно-слащавым голосом прощебетал немец. Какое им вообще дело до его личной жизни?! Особенно, этому рыжему гадёнышу и Артуру? — Да и с чего это я должен оправдываться перед вами, олухи? — вернув себе прежнюю гордость и сдержанность, фыркнул немец. Когда разговор заходит о чёртовом русском сдерживаться становится сложнее. — Ну чего ты сразу обзываешься? — развалившись на кресле, наигранно расстроенно протянул Руперт. — Что-то не нравится, обиженка? — грубо спросил брюнет. Разговор начинал надоедать. — Мне пора уже, — скучающе предупредил Артур, а затем сделал несколько шагов в сторону Вернера. С гадкой и наглой ухмылкой на лице он трижды нажал на клавишу злосчастной буквы «F» под возмущённо-обескураженным взглядом Шмидта. — Я всё-таки нажму на всякий случай, — напоследок кинул он и исчез так же ловко и быстро, как и появился. «Предатель», — обиженно слетело с уст арийца. Это рядом с другими Артур такой безобидный и до одури очаровательно-неловкий человек. Рейх-то знает его истинное лицо.       Домой Шмидт дошёл где-то к полседьмого. Он с первого шага через порог входной двери заметил рядом на крючке чужую шинель. Неудивительно, что при утренней спешке Рейх не обратил внимания на неё. Немчура поспешил быстренько переодеться и заварить чай, чтобы согреться, а то на улице стало в два раза холоднее с наступлением темноты. Так что, горячий чаёк и плед не помешали бы. После переодеваний в домашние свободные штаны и белую футболку с вязанным бежево-розовым (хотя розовым это нельзя было назвать) жакетом, он вернулся обратно в прихожую, снимая с крючка пальто русского. Немец, совсем не думая о странности своих действий, зачарованно прижал бордовую ткань к себе. От пальто веяло зимней свежестью, хвоей и… — Рейх зашёлся в несильном кашле, зажмурившись. — И сигаретами. Да. Видимо, Советский не бросил курить. Но в сочетании комбинации с другими запахами, запах дыма был менее резким и приятным даже для нациста. Ариец избавился от мешающих перчаток (дома он не ходил в перчатках, просто знал, что скоро заявиться гость) и прижал шинель к себе, мысленно подмечая себе что-то вроде «это пиздец, как ненормально». Особенно то, что специально для того, чтобы «пожамкать» ткань, ему пришлось снимать свой вечный «аксессуар» с рук.       Однако долго так, в обнимку с чужой одеждой простоять не получилось из-за звонка в дверь. Немец вздрогнул от резкости, чуть не выронив шинель из рук. Затем же, быстренько повесил её на крючок, сам шагнув в сторону двери. Секунда набираний смелости и еще несколько на обратное надевание перчаток и Рейх открыл дверцу. — Добрый вечер, — оптимистично поприветствовал Советский, излучая радость и позитив направо и налево. Шмидт чужого счастья не разделял, стараясь спокойно поздороваться в ответ. — Добрый, — согласился Рейх, закрыв за русским дверь. — Будешь чай? На улице наверняка ещё холоднее стало, — на автомате предложил, влепив себе мысленно пощёчину за педантичность. Немец выглядел спокойно, пока от каждого сделанного Союзом шага и действия нарастала тревога. «Отдай шинель, и пусть валит к себе! Чего это ты гостеприимную хозяюшку включил?» — в сердце ругал себя немец, однако всучить шинель и выставить за дверь было бы уже поздно. Сам ведь предложил. — Не отказался бы, — тепло улыбнувшись, согласился русский. Было довольно странно, что несмотря на все произошедшее в прошлом Союз до сих пор так к нему относится. Как к приятелю. — Зараннее благодарю.       Рейх завис на несколько секунд, следом кивнув и последовав вглубь квартиры. Логично, что желай Советский убить или сделать что-то ему в ближайшее время, он сделал бы позавчера. Следовательно, можно расслабиться… Или СССР так загнал его в заблуждение? А что, если Совет заранее знает ход мыслей немца и лишь мысленно насмехается над его паранойей, ослабляя противника одним только ожиданием возможной атаки? «Сукин сын! Вторгаться в чужую жизнь, когда не просят ты неплохо так умеешь!» — Присаживайся, — любезно проворковал ариец. Что бы то ни было впадать в панику или не дай Бог показывать страх нельзя. Нацист по старой привычке потянулся к макушке, стараясь зацепиться за козырёк фуражки. А. Точно. Он же уже лет так шестьдесят-семьдесят её не носит. — Ещё раз спасибо, — в отличии от Рейха, революционер говорил искренне, от чего быть на чеку и не поддаваться русскому очарованию было ещё труднее. Благо, вечная тревога быть расслабленным рядом с Большевиком не позволяла. Ну хоть один плюс. — Хотя ты мог бы просто отдать шинель и не вынуждать себя быть со мной вежливым. Я же вижу, ты еле выдавливаешь из себя слова и тебе неприятна моя компания, — читая арийца, как открытую книгу, заговорил русский. «Да ты что?»       Союз, видимо, не знал, что Рейх его, как огня боится. Этот коммуняга чуть ли не вдвое крупнее арийца и что неприятно признавать, в данный момент намного сильнее физически и ментально вымотавшегося оппонента. И эти рассуждения нагоняли на Вернера волну внутренней паники. — Впечатляюще, — немец усмехнулся, менее дёргаными и более плавными движениями разливая чай. Русский хотя бы не догадался, что Рейх пугается любого его шага. И Шмидт не даст тому оснований подозревать его в страхе. — Но было бы ещё лучше, если бы ты подумал об этом чуток раньше, — стук чашки о отпалированную поверхность стола. — Я приехал отнюдь не за тобой, Рейх, — опроверг чужую теорию русский. От собственного имени бросало в дрожь. — Ложь. Наглая ложь, — ариец и не вздумывал садится напротив лжеца. — Думай, как хочешь. Я бы не смог тебя отследить. Ты вышел из-под досмотра в далёком две тысячи третьем, — расслабленно продолжил. Ишь ты, не за Рейхом он приехал. — Зачем тогда ты здесь? Это ведь даже не столица! — не сомневаясь в своей правоте, более смело спросил брюнет. Весь домашний образ Рейха вмиг разошёлся по швам. Вот он, «Вернер Шмидт». Стоит в паре метров от русского, со скрещенными на груди руками в неизменных перчатках и с недовольными потерявшими хоть какой-то голубоватый отблеск, серыми глазами. Советский зачарованно вздыхает, подпирая щёку рукой и наблюдая за до чёртиков забавным и недовольным немчурой. На секунду русский тоже теряет расслабленность — понимает, что многое себе позволяет. Столь длительный зрительный контакт, улыбчивость, искренность… и делает Большевик это неосознанно. Так нельзя. — Ты вообще, меня слушаешь? — зло спросил сероглазый, топчась прямо напротив. СССР некоторое время клюёт носом, а затем, утвердительно кивает. — Тогда отвечай на мой вопрос, — в побудительной форме, с напускной смелостью и настоящей злостью на такое неуважение, приказал он. Его дом, его правила. — В том-то и дело, что это не столица, а наоборот: тихий и небольшой городок, — объяснил русский. А что, вполне логично. — И к тому же, здесь похоронена Анна, — добавил Союз. Эти два пункта, и правда, были одними из причин переезда сюда. — Бель, — высокомерно вздернув острым кончиком носа, исправил он. — Будто я не знаю, что ты зовёшь её «Анной», — усмехнулся Советский. Арийцу в один момент захотелось брызнуть кипяток с заваркой из кружки прямиком на наглую рожу русского. — Тебе-то до неё что? Моя дочь! — капризно протянул Шмидт. — Наша, — поправил революционер, замечая, как немца пробивает краткой, но крупной дрожью. «Ух ты, вспомнил русский, молодец» — мысленно съязвил хозяин квартиры. — Как бы то ни было, — решил закругляться нацист, наотрез отказываясь продолжать этот глупый разговор. — Я, конечно, благодарен тебе за всё. И не представляешь насколько, но мне не нравится этот ряд случайностей и-… — Я лишь хочу наладить отношения. — А я лишь настоятельно прошу не приближаться ко мне, — строго возразил брюнет. Из «налаживания отношений» ничего хорошего не выйдет, да и Рейх не убеждён в положительности чужих намерений. — Думаю, мне пора, — так и не прикоснувшись к чаю, заявил Большевик. — Какое совпадение! Думал о том же самом! — более весело улыбнулся национал-социалист, мгновенно направившись к двери. Гость сам себя выгоняет. Чудесно. «Отрезать язык. Да. Рейху язык нужно хотя бы укоротить.»       Союз, цыкнув, оставил кружку у раковины и последовал за немцем, который прибывал в более приподнятом настроении. Немец поднялся на носочки, подцепив пальтишко (очень даже тяжелое пальтишко) с крючка-вешалки и протянул его гостю. — Куришь? — резко поинтересовался нацист. Сейчас к курению он относился более-менее размеренно, хоть и всё ещё отрицательно. Сам пробовал закурить по окончанию маниакального периода и с началом депрессивного, но закончил с началом отношений с Артуром. «Никаких вредных привычек». Да и сейчас арийцу разонравилось курить. Что, собственно, неудивительно, потому что, раньше за маниакальные периоды он много чего менял в своей жизни, находил хобби и т.д. Правда, забрасывал также резко и быстро, как и начинал. Возможно, как-нибудь ещё вернётся к курению. — Раз-два в неделю, — спокойно ответил русский, благодарно принимая одёжку. — М-м-м…ясно, — флегматично поддакнул немец. Ему-то что, не его лёгкие страдать будут. Союз накинул тёплую шинель и неспешно двинулся к выходу. — До встречи, — улыбнувшись и помахав напоследок у самого порога, попрощался Советский. Рейх дружелюбно помахав в ответ, выдав далеко не дружелюбное: — Не думаю, — да, невежливо, но зато честно.

Это мы ещё посмотрим.