(Не)любимое воскресенье

«Я пропал».       Это было первое, что прошлось в голове у Рейха, когда он стал ловить себя на мысли о том, что хочет окончание рабочих часов, чтобы встретиться с русским. «Я определенно пропал».       И данное утверждение стало фактом, как только ариец стал по причине и без утыкаться в телефон, в ожидании обнадеживающего пиликанья и уведомления. И знаете, первое время Рейх был однозначно счастлив. За два месяца с лишним всё стало как никогда хорошо. Даже слишком. Лёгкость, резкий поток вдохновения по ночам, заставляющий часами бездумно водить кистью и очерчивать знакомые хвойные, полные доброты и понимания глаза; отсутствие кошмаров, пристрастие к еде, вечные попытки вытащить объект воздыхания куда-то с собой. Боже, даже старые «хобби» в виде готовки и походов на кладбище вернулись. Немец на некоторое время «потерял страх», постоянную тревогу и подавленность, вовсе не нуждаясь в таблетках и медленно, но верно слезая с них, чему Советский был рад. Вернер чувствовал себя окрылённым. Будто в загнившей душе что-то затрепетало, и жизнь обрела хоть какие-то краски и смысл. Если раньше он не мог покончить с этим тленным существованием лишь из чувства долга перед русским, ведь его спасли и подарили второй, то ли третий шанс на нормальную жизнь, то сейчас хотелось жить, чтобы каждый день получать забавные сообщения, изредка, но надоедающие приглашения в кафе и дневную дозу объятий. И Рейх всё это получал. Союз щедро одаривал его поддержкой и теплом, кажется, радуясь шагам навстречу со стороны арийца. Внезапное желание Рейха сблизиться, как оказалось, не потревожило русского, и коммунист только поддерживал идею более частых встреч и тесного общения. Обоим было невероятно приятно от взаимной инициативы и отдачи, что шло только на руку их сближению. Чувства к русскому в течении «месяца влюблённости» только укреплялись, и никаких проблем не доставляли.       До поры до времени, как говорится. Как только пелена «слепой любви» слезла с глаз немца, всё резко приобрело иные краски. Не сказать, что мысли Шмидта насчёт односторонности и ухудшения отношений были реалистичны — скорее пессимистичны, что совсем неудивительно с таким-то темпераментом, как у Рейха. Как только прекрасные деньки влюблённости закончились, нацист окончательно понял, что слишком привязался и требует от русского чересчур много внимания и всего подобного (не побрезгую и напомню, что находятся они в дружеских отношениях), он почти мгновенно повесил на себя клеймо «обуза». Отчасти это было правдой. Рейх не был простым человеком и близко к понятию не стоял. Сложный характер, сложное поведение, сложная личность со своими тараканами, в конце концов. Не каждому бы удалось вытерпеть и дня в окружении арийца. А он тут ещё навязывается к Союзу и постоянно пытается переключить внимание на себя, так как почти все своё посвящает Советскому и мыслям о нём.       К тому же, за Вернером нужно следить или, иными словами, «заботиться», что тоже дело не из простых. По этим всем причинам можно понять, почему нацист считает себя одной сплошной проблемой для коммуниста. Рейх, кажется, попросту забыл, что СССР сам ввязался в это всё и не жалуется ни на что, так как с немцем ему тоже было очень даже хорошо.        Всё пошло по наклонной в неделю, когда Советскому нужно было уехать в другой немецкий городок по делам на недели две уж точно. Немцу не сказать, что было скучно, так как работа и другие обязанности всё же оставались при нём, но довольно одиноко. Написать первым тоже уже не получалось. Старая привычка бояться надоесть своими звонками и сообщениями вернулась, как и вечная тоска по чему-то или по кому-то.

***

— В каком смысле, ещё одного клиента? Я и так занят двумя инцидентами! — Рейх был возмущён. И не безосновательно. — В прошлом месяце у тебя было намного больше клиентов, больше, чем нужно было и ты не жаловался, — учтиво напомнил Артур, не понимая, почему коллеге так сложно сделать то, что требуется. Особенно с такой трудоспособностью, как у Вернера, это проблемой быть не должно. — Это было по моему желанию и необязательно. Сейчас же я выполняю норму и мне этого достаточно, — объяснился ариец, мысленно понимая, что в подавленном состоянии сидеть над документами и думать над каким-то судебным процессом — не лучшее времяпровождение. — Артур, Шмидт ведь пр-… — хотела было вмешаться рыжая. — Мы сами разберёмся, Клара, — перебил он, не желая слышать оправданий. Вернер от лишнего клиента не умрёт. — Дело фрау Кэтрин передается тебе, — словно не слыша чужого лепета, объявил Артур. — Я не собираюсь браться за это дело. Обычное ограбление можно решить и без меня! — возмутился ариец. Где это было видано, чтобы в последний момент скинули на работника какое-то дело? — И ты не имеешь пра-…! — Не драматизируй, — отрезал шатен, одной этой фразой вогнав Рейха в тупик. Вернер почти мгновенно затих, немного пусто, то ли задумчиво уставившись в экран ноутбука и не намереваясь посмотреть на неприятную личность. — Благодарю за понимание, — слащаво выдал напоследок Артур и исчез в последующие несколько секунд.       Тоска. Боже, как же тоскливо на душе. Рейх серо оглядел кухонный стол, в ожидании того, как вскипятится чайник, и зацепился взглядом за поблёскивающий нож. Весь этот цикл от «Жизнь так прекрасна, нужно использовать каждую секунду» до «Позволь мне умереть, Господи» можно было бы прекратить несколькими ударами ножа, но Рейх этого так и не сделал. И не сделает. Потому что сейчас ему данная жизнь — заслуга старого товарища, которому он, кажется, несказанно должен. — Чего такие задумчивые? — раздалось совсем рядом, и немец ощутил краткий поцелуй куда-то в шею. «Терпимо».       Шмидт тяжело вздохнул, раздумывая над тем, что его гложет. В данный момент он находится в отношениях с нелюбимым человеком и пытается себе внушить, что «любовь придёт со временем», хотя со временем он лишь всё больше разочаровывается в этом человеке и отношениях. — Не выспался, — ответил немец, переведя взгляд с поблёскивающего острого предмета на чайник. — Может успокаивающего чая выпьешь? Выглядишь так, будто неделю не спал, — признал Артур, по-хозяйски устраивая свои руки на чужих бёдрах и уложив голову на хрупкое плечико. «Я могу вылить кипяток ему на руки». — Я и так не спал неделю, — раздражённо подтвердил брюнет. — Бессонница дикая, может, мне к врачу сходить? — поинтересовался он, аккуратно вливая в кружку пакетик кофе. — Просто из-за бессонницы? — удивился Артур, скользнув руками под чёрную лёгкую футболку и обняв того поперёк впалого живота. — Не хочу мучиться от этого. Всё-таки постоянный недосып и галлюцинации не очень хорошо, так ведь? — помешивая ложкой кофе, чуть заторможенно проговорил Вернер. — Перестань драматизировать. Звяк.       Рейх со слышным звоном выпустил ложку из рук. Опять Артур за своё. Любая попытка Шмидта высказаться уже «драма». Бессонница — драма, паническая атака — драма, кошмары — драма. Ну ничего, сейчас Рейх устроит скандал. — Убери руки, — холодно процедил ариец. — Ты что, обиделся? — хохотнул Артур, лишь сильнее сжав женственные бёдра. — Убери с меня свои грязные руки! — уже зло выпалил Вернер. — Умеешь ты, конечно, строить из себя обиженную недотрогу, — усмехнулся он, всё-таки от греха подальше выполнив чужую «просьбу» и оставив немца злобно полировать взглядом стол. — Всё в порядке? — знакомый девичий голос вытащил из омута нежелательных воспоминаний. Рейх мотнул головой, избавляясь от навязчивых мыслей. Что было, то было. Больше Вернер в отношения с такими людьми вступать не станет. Учиться на ошибках всё-таки нужно. — А…да, конечно, — отмахнулся ариец, проморгавшись. Клара рядом недоверчиво прищурилась. — Уверен? Ты так резко стих и согласился. — Просто мне и правда стоит перестать делать из мухи слона. От одного лишнего клиента мало что изменится, — хмыкнул Шмидт. — Как хочешь, — пожала плечами она. — Не хочу вмешиваться, — и всё. Разговор дальше не клеился. На протяжении всей недели нацист активно избегал разговоров с кем-угодно, предпочитая срачам с Рупертом и беседам с Мишель и Кларой пустое поглядывание на экран ноутбука и чирканье в блокноте. Рисовал он что-то мелкое, угловатое, с огромным количеством теней. Переводил своё настроение, скажем так.

***

Sie Guten Morgen.

Не прочитано.       Полвторого дня и не прочитано. Рейх шумно вздохнул, постукивая кончиком ручки по столу. Тревожно. — Может он просто занят? — тихо и самообнадёживающе выдал немец. И правда, Советский завтра приезжает обратно — логично, что он будет занят. А Рейх тут мысленно разводит панику. — Кто занят? — моментально отреагировала Клара. Вернер и так, редко подает голос, шанс поговорить упускать нельзя. — Нет, ничего, — отмахнулся нацист, торопясь снова замкнуться в себе. Однако коллега не спешила прекращать недодиалог-недомонолог. — Неужто из-за герр Краснова так волнуешься? — догадалась Клара. Эти двое сильно сблизились в последнее время, и отъезд русского немало так повлиял на немца. Может, из-за этого он хмурым ходит? — Чего? Нечего мне делать, о взрослом человеке так сильно волноваться, — возразил он. Союз не маленький ребёнок, напротив — в их недо-отношениях в большинстве случаев именно Рейх в роли маленького ребёнка, так что волноваться стоило бы Советскому, а не наоборот. — И правильно. Не накручивай себя. — Знаешь ли, это не так просто! — внезапно вспылил ариец, словив на себе удивленный взгляд Артура с конца палаты и клиентки. Пришлось успокоиться. — Разве я виноват в том, что при фразе «не накручивай себя» мои мысли заранее начинают танцевать стриптиз? — тихо завозмущался немец, зло воткнув ручку в раскрытый лист маленького скетчбука. Клара захихикала, забавляясь Шмидтовым сравнениям. — Значит, всё-таки волнуешься, — ехидно заулыбалась коллега, подловив Вернера на лжи. — Ничего подобно-… — его перебил писк вперемешку с вибрацией телефона. Рейх налетел на смартфон, словно на дар божий, и по отработанному рефлексу зашёл в мессенджер. Nedodelanniy Sovok Бонжур Чего с четырёх утра не спим?       Ариец стыдливо вспомнил, что и правда, написал сегодня утром слишком рано. Переборщил чуток.

Sie Просто так. Не спалось.

      Немного подумав, он решил всё-таки удостовериться в том, что на следующий день сможет увидеть русского «приятеля».

Sie Ну ты же точно завтра приезжаешь, так?

      Вроде, звучит, ненавязчиво. Nedodelanniy Sovok Так точно!

Sie Вот и славно

Nedodelanniy Sovok~ Неужто соскучился?       Как никогда сильно. Вроде бы прожил несколько десяток лет без этого коммуняги, в компании одиночества, а теперь и дня без сообщения от русского прожить не может.

Sie И кем же ты себя возомнил, чтобы я скучал, милый?

Nedodelanniy Sovok Я — Милый, рад знакомству А ещё ты скучал.

Sie Сильное заявление Пожалуй не буду отрицать его.

Nedodelanniy Sovok Правильно делаешь Буду в городе завтра в семь, а к половине восьмого встретимся у набережной. Какие-то возражения?

Sie Ноль возражений!

Nedodelanniy Sovok Тогда до вечера)       Рейху, честно говоря, так не хочется заканчивать разговор, что он готов просто разреветься, словно малое дитё, чтобы Советский лишние две минутки уделил ему. Однако это неправильно. Нельзя мешать ему.

Sie До вечера~

— Красивые крылья у бабочки, — Рейх вздрогнул от неожиданности и обратил внимание на мирно сидящего напротив мальчишку, охотно разглядывающего небольшой эскиз на бумажке. — Спасибо, — кратко поблагодарил он, чуть нервно прикрыв блокнот. Делиться своими «шедеврами» не хотелось. Дитя подняло большие, полные любопытства и вопроса глазёнки на немца. Что-то с этим ребёнком было не так. Взгляд, хоть и любопытный, но до боли осознанный и печальный. — Где же твоя мама? Или с кем ты пришёл? — на всякий случай спросил Вернер, не желая продолжать завязавшийся диалог. — Мама сказала подождать здесь, — ответил мальчишка. — Она точно знает, где ты? — решил уточнить немец, убирая телефон. Потерянных детей им тут не нужно. — Да, знает, — поддакнул он. Вернер облегчённо вздохнул, чуть расслабившись и улыбнувшись: — Хорошо, тогда посиди здесь, чтобы она не потеряла тебя из виду. Голубоглазый кивнул, послушно усевшись на стуле-кресле поудобнее. — А как Вас зовут? — поинтересовался мальчишка, весело болтая ножками. Рейх, поняв, что скорее всего от него не отстанут, отложил мобильный и все дела. — Вернер. Тебя? — Мэллори**. Мэллори Майер, — отчеканил младший собеседник. — Мэллори… красивое имя, — мальчишка скучающе кивает и переводит взгляд на полузакрытую тетрадку с эскизами. — У нас на кладбище такие же бабочки летают, — Мэллори улыбается, предаваясь приятным воспоминаниям. — На кладбище? — переспросил немец. А ведь сам уже как недели две на кладбище не суётся. — Да, я часто устраиваю чаепития с папой, — хмыкнул Майер-младший, подперев щёку детской ладошкой. Видимо, для него это ничем странным не считалось. И Рейх докапываться и убеждать в обратном не стал и не собирался. Чужие дети не его, чтобы так печься. — Хм, кто-то составляет тебе компанию? — полюбопытствовал немец. — Бабочки и ворон, — буднично ответил мальчишка. Затем же тяжело вздохнул: — Бабочки не приходят с октября. Рейх кратко улыбнулся. Детское незнание забавляло похлеще взрослого недоумения. — Весной они точно прилетят, — пообещал ариец. — Не-а, — возразил Майер. — Мой старший брат поотрывал им крылья. Не думаю, что они смогут прилететь. — Ну и братец у тебя, — укоризненно выдал Вернер. Надо же, отрывать крылья насекомым. Его дети, видя бабочек, чуть ли не визжали от радости.       Детские глаза напротив нездорово-обиженно блеснули. — Он хороший. Лучше, чем дочь моей мамы (сестра), — нахмурившись, обиженно выдал Мэллори. — Кстати, ей понравилась бы Ваша наружная физическая оболочка, — ни с того, ни с сего решил поделиться он. Шмидт со скрытой неловкостью заправил черную прядь за ухо. — Приму за комплимент. Настало молчание. И Рейх не торопился его нарушать. Тишина ему на пользу. Однако «гостя» она явно напрягала, заставляя растерянно оглядываться вокруг. Загоревшись какой-то идеей, он засветился и охотно обратил всё своё внимание на немца. — Нарисуете мне ворона? — чуть не задохнувшись от энтузиазма, попросил шатен. — Я потом брату покажу! — явно уверенный в чужом согласии продолжил Мэллори. И экс-диктатор не стал разочаровывать мальца, со слышным «Конечно» потянувшись в сторону карандаша «ведьмина ноготь» и блокнота. — Ну па-а-ап! Нарисуй-нарисуй-нарисуй! — десткие голоса в унисон пытались настроить старшего немца в этом доме на рисование. Вон — даже молчаливый Герман с привеликим интересом просился понаблюдать за рисованием.       Рейх устало вздохнул, окружённый сыном и дочерью, ведущих полуспящего родителя в детскую. Брюнет отказывать детям не стал, не желая подавать виду, что что-то идёт не так. А что-то точно шло не так.       Как итог, его усадили за стол в детской и вручили карандаш, взволнованно вертясь вокруг. «Дети», — думалось немцу. Они найдут с чего повосхищаться. И в этом нет ни капельки плохого. — Что рисуем? — решил уточнить Третий, сосредоточенно уткнувшись взглядом в бумагу. Хотя уткнуться хотелось только в подушку. — Меня! — самодовольно хохотнула ГДР, усевшись на краю своей кровати. Герман цыкнул, всем своим видом показывая недовольство. — Нет, это будет долго, — вместо родителя отказал блондин, холодно оглядев сестру. Та нахмурилась, не понимая занудства брата-двойняшки. — Просто завидуешь, что не тебя! — возмутилась она. Рейх, не желая слышать громких возгласов и слушать чужих бессмысленных ссор, поднял руку в воздухе, призывая к молчанию. Дети, по знакомому знаку смолкли, словно нажали на какую-то кнопку наподобие «не беспокоить». — Это что за детский сад? — нахмурившись, укоризненно выдал Шмидт. — Вы брат и сестра. Единственные у друг друга. Что делать будете, когда я умру? Кричать друг на друга на моих похоронах? — шарманка любого родителя по поводу кровного родства не обошла стороной и Рейха. Двойня затихла. Анна виновато и слезливо смотрела под ноги, а Герман всё ещё безразлично глядел в такие же серые, но более мертвые и блёклые глаза напротив. — Прости, — выдал Федеративный, извиняясь от лица сестры и себя. — Извини, папочка, — хныкнула Бель. Нацист бы сказал «от кого ей досталась такая эмоциональность», если бы сам раньше таковым не являлся. Фриц вздохнул, мягко взъерошив детские макушки. — Ладно, не буду ругать. Завтра определитесь, что хотите, что бы я нарисовал, и я нарисую. А сейчас, — он глянул на часы у стены. — Чистить зубы и по кроватям. Брюнетка сверкнула хвойными глазами, явно собираясь попросить что-то. — Да, я прочту что-нибудь вам на ночь, — опередил Рейх. — Марш в ванную, — в шутливом тоне строго добавил он, и оба маленьких чертёнка (Рейх, верно, не знал тогда, какие дети настоящие черти) выбежали из спальной.       Обещание, к сожалению, он в тот день не сдержал. — Нравится? — заканчивая с штриховкой вороньего крыла, выдал немчик. Мэллори выдал короткое «Вау!» — Он, словно немёртвый (настоящий/живой)! — завосхищался мальчишка. Легко удивить, значит. — Будет твоим, — ровно вырвав листочек с эскизом, выдал немец. Майер заулыбался, однако глаза остались такими же грустными. Рейх не обратил на это особого внимания, собираясь сложить бумажку вдвое. — Аккуратнее! Ворону может быть больно! Ариец кивнул, следуя чужим указаниям и повторно спросив насчёт родителя Мэллори. — А вот она кстати! — ответил он, указывая на ближайшую дверь. У входа из коридора виднелась довольно молодая, во всяком случае, лет больше тридцати с хвостиком дать нельзя было, женщина. Болотно-коричневые волосы в пучке, синие глаза и неброский вид. Где-то Рейх её видел. — Кстати, ‐ стеснённо привлёк внимание мальчишка. — Вы говорили, что бабочки весной точно вернутся. Вы же не соврали? — Конечно, нет. Обещаю, даже если они не прилетят к тебе, то уж точно приплывут, — пообещал немец. Мать Майера к этому времени уже пришла, устало оглядев сына и натянуто улыбнувшись немцу. — Вы ведь Вернер Шмидт? — скрипучим голосом протянула она. Фриц поддакнул, не понимая при чём он тут. — Кэтрин Эванс, — представилась она. — Ваша клиентка. Сегодня я недолго была здесь, но завтра, уверяю Вас, мы сможем всё обговорить, — вежливо объяснила Эванс. — Как скажете, фрау Кэтрин, — не видя никаких проблем, согласился Шмидт. Клиентка наигранно улыбнулась и переместила устало-раздражённый взгляд на сына. — До завтра, — попрощалась она, чуть грубо схватив цепкими пальцами мальчишье запястье и двинувшись к выходу. — До встречи, — напоследок кинул вслед немец. До завтра, так до завтра.