(Не)любимое воскресенье

      Вечер. Прохладный, пасмурный, ноябрьский вечер. На улицах веет отчаянием и унынием.       Немец сонно потёр глаза, с особой неприязнью напоследок перепроверяя портфолио клиентки — Кэтрин Эванс. От воспоминаний о данной личности Рейх поджал губы, а брови свелись к переносице. Неприятная и лицемерная. Не та аура. И мальчишку жаль. Шмидт слышно и громко хлопнул крышкой папки документов, отмахиваясь от эмпатии. Не его ребёнок, не его семья, не его обязанности и заботы. А то весь день сочувствует другим, совсем чужим людям, словно своих проблем нет. «Полжизни из сожалений».       Досадно. Но неважно, теперь точно неважно. Рейху с подобными мыслями о прошлом ничего не изменить. Зато с отсутствием этих мыслей он может изменить своё будущее. «Какое, к чёрту, будущее?! Тебе пора гнить под землёй, а не о будущем думать».       Фриц ещё сильнее нахмурился. С чего это? Он только-только избавился от постоянных болей, как физических, так ментальных, и то не полностью! Ещё и находится в тёплых отношениях с объектом своего воздыхания! Шанс счастливой жизни и «хэппи энда» был как никогда высок. Так от чего же так тревожно? Страх предательства? Страх мести? Не кармы. Карму свою он уже получил — оплачивается за прошлое до сих пор. «А вот месть Советского была бы логичной».       Рейх сглотнул, закрывая уже ноутбук. Бред. Союз его простил, так ведь? И питает тёплые чувства. Пока неясно, какого плана, но немец это как-нибудь выяснит. Обязательно выяснит. Да к тому же, желай Советский причинить ему вред, не стал бы помогать. Сближаться — да, а помогать — нет. Особенно, так искренне. Вернер улыбнулся от последних мыслей, всё-таки решив, что подозревать русского в чём-то без достаточных оснований неблагодарно и глупо с его стороны.       Шмидт накинул пальто и оглядел пустое помещение. Где же этот Артур? Неужели его придётся искать, чтобы всучить грёбаное портфолио? Ну, дедлайн завтра — завтра и отдаст. Сам виноват, что шляется где-то вместо того, чтобы быть в зоне досягаемости. Немец пожал плечами, чувствуя себя как-то неважно и устало. Даже несмотря на то, что русский приезжает сегодня, и к восьми у них назначена встреча. Как-то тяжело на душе. Но от чего? Будто в воздухе витает печаль и недосказанность. — Как обычно накручиваю себя, — отмахнулся он, с тихим вздохом подхватив почтальонку. Заперев выдвижной ящик на ключ и закинув сумку на плечо, Рейх удалился из помещения, напоследок выключив свет адвокатской палаты.       Съёжившись от холода вне рабочего здания, брюнет двинулся в сторону дома, чтобы попить чаю и хотя бы переодеться.       Дома Рейх привёл уставшего себя в порядок, и там же ему поплохело. Приступ тревоги и подавленности настиг его довольно резко и просто измотал по краткой дороге до набережной. У лестниц поближе к небольшой площадке с низким забором-ограждением к морю, ариец просто осел на одну из ступеней, не найдя в себе сил двигаться дальше. Ноги подкашивались от холода, а голова была забита неясными мыслями. И Рейх не мог ухватиться ни за одну из них, лишь чувствуя загруженность и тупую, при этом колющую боль в сердце.  — Подустал, что ли? — спросил у себя ариец, апатично утыкаясь взглядом себе в колени. И выше. Ну молодец, Союз, конечно, откормил его, теперь и бока отъел. Или всегда так было? — Какая, вообще, разница? — непонимающе протянул он, убирая руки с округлых бёдер. Лишь бы придраться к чему-то в себе. Нехорошо это. «Если Союзу не понравится, то разница есть!»       Союз, Союз и ещё раз Союз! Прекращай, Рейх. Ты не подросток, страдающий от неразделённой любви! Рейх мотнул головой, о чём пожалел почти мгновенно. Всё перед глазами не хило так поплыло, и голова закружилась. Неприятно. «А что, если и правда, не взаимно?»       На душе стало как-то паршиво. Больно теперь не только физически, но и морально.       Печаль печалью, но подкрадывающаяся паника застала и так сдавленного в лепёшку Рейха врасплох. Замечательно, теперь ещё и беспричинно тревожно. Настолько, что похолодели и так ледяные руки. Настолько, что от напряжения перед глазами заплясали только появившиеся на всё ещё светлом вечернем небе звёзды. Немец поджал губы, сомкнув челюсть так, чтобы губки предательски не задрожали то ли от холода, то ли от внутреннего страха, но плечи уже выполняли эту задачу. Тело не переносило слёз и волнения в не лучшем ключе и отвыкло от панических атак, трепеща в предслёзном приступе удушья.       А люди проходили мимо. Их и так было немного в данный момент из-за наступающей темноты, но и проходившие абсолютно не обращали внимания на сжавшуюся на лестнице дрожащую фигуру, лишь изредка кидая колкие осуждающие взгляды, от которых хотелось укрыться и спрятаться в родных объятиях.       Немец чаще задышал, обняв, если не вцепившись руками себе в предплечье. Вдох.       Рейх заставил себя сделать глубокий вдох и «подобрать сопли». Что тут разревелся, как маленький? Выдох.       Он опустил руки на колени, выпустив воздух из лёгких и уняв крупную дрожь. К чёрту волнение, всё ведь в данный момент хорошо. Не о чем тревожиться.       Шмидт успокоился и ещё около пяти минут отсидевшись на предпоследней ступеньке, встал на ноющие ноги, требующие сесть обратно. Рейх, наплевав на усталость, зашаркал в сторону забора. Крепко вцепившись в перила, отдающие холодом, он устремил безразличный взгляд на гладь бушующего моря, с громким плеском разбивающегося в большие камни ниже забора.       Ариец щёлкнул выпуклой кнопкой телефона сбоку и кратко глянул на время. «19:10», — мысленно выдал немец, убеждаясь в том, что русский опаздывает. Беспокойно постукивая пальцами о перила ограждения от падения, Вернер продолжил заворожённо наблюдать за крупными волнами. — Прости, опоздал! — раздалось на расстоянии в метр, не больше. Чужой топот и шумное дыхание вывели Рейха из некого транса, заставив удивлённо и с долей облегчения глядеть на запыхавшегося приятеля. Пришёл. — Спускайся, упадёшь ведь, — обеспокоенно предупредил русский, протянув руку, чтобы помочь. Шмидт забавно огляделся, только замечая, как удивительно близко он был к морю. — Не упаду я, — возразил немец, послушно слезая и охотно протягивая ладонь Советскому.  — И вовремя ты, не волнуйся, — ариец заулыбался в смущении, легонько розовея от поцелуя в руку в исполнении русского. Тот по-хитрому, но всё ещё доброжелательно зыркнул на несильно смущённого немца, мгновенно притянув его за руку почти вплотную. — Могу обнять? — аккуратно или, как показалось Вернеру — трепетно водя тёплыми пальцами по ледяной ладошке, попросил он. Так красиво улыбаясь и по-доброму смотря. И Рейх не мог отказать ему, дважды кивнув. — Пожалуйста, — то ли согласие, то ли просьба слетели с искусанных губ, и брюнета в ту же секунду прижали к себе, уткнувшись в тонкую шею и жадно вдохнув сладкий аромат родного тела. Рейх кратко захихикал от щекочущего ощущения, обвив руками чужую шею.  — Я скучал, — озвучил свои мысли русский, уложив ладони чуть выше талии немца. Ух ты, не один он скучал. — Взаимно, — выдохнул Вернер, словно родитель, с особой лаской пропустив русые пряди меж пальцев в перчатках и зарывшись в волосы.  — Ты выглядел расстроенным издалека, — глухо выдал русский, всё ещё пригнувшись и уткнувшись младшему уже в подрагивающие плечики. Рейх ответил невнятным «М-м-м», только после поняв смысл сказанного русским. — Правда? — словно невзначай спросил он. Будто и не он полчаса назад готов был плакаться камешку на земле. Ведь не он пережил ещё одно объятие паники, не отлипающей на протяжении слишком длинных шестидесяти секунд?  — Ага, — послышалось сверху. — Всё в порядке? — решил удостовериться Союз. Мало ли что могло произойти за эти две недели, что Рейх не захотел рассказать по переписке. — В полном, — выдохнул ариец. Пока Союз рядом и такой же, как и сейчас: чуткий, добрый и заботливый — всё на самом деле кажется в порядке. Все проблемы забываются. — Точно, Сокровище? Выглядишь уставшим, — переспросил русский. — Как и ты, — учтиво напомнил немец, а затем решил перевести тему. — А где Бусинка? — оглядываясь вокруг на всякий случай, полюбопытствовал он. — Дома-дома, — ответил Советский. — А почему с собой не привёз? — расстроился немец, подняв кукольно-большие грустные глаза на русского. — Чтобы была причина поторопить тебя домой, — усмехнулся русский, мягко и ни капли не внезапно беря брюнета под руку, чтобы побыстрее зашагать в нужном направлении. — Хитро, — хохотнул фриц, вовсе не сопротивляясь и послушно следуя наравне с русским. Оба были измотаны, поэтому и темп ходьбы был почти одинаковым. — Спасибо, знаю, — кратко улыбнувшись, согласился коммунист. — Не за что и обращайся — в любой момент могу напомнить, — более бодро зашагав вперёд, выдал ариец.       Прямиком у порога в дом Советского, Рейха встретил радостный Буся. (Б: Запятая, чтобы легче было читать) Сидя на задних лапах, эрдельтерьер весело махал хвостом, приветствуя человека-хозяина. — Какой хороший мальчик! — погладив чёрную собачонку по пушистой головке, выдал ариец. Рейх соскучился по выгуливанию Бусинки с Большевиком по вечерам. — Союз, давай погуляем! Краснов усмехнулся от жалобной и выпрашивающей разрешение мордашки немца. Союз не помнил, чтобы брал домой ещё одну собачонку. — Мы же только с улицы, еще сильнее устанешь ведь, — возразил русский. — Ну, пожа-алуйста! Мы с Бусей всего на пять минуточек! — начал брюнет. Торг с русским не работал, но щенячьи глазки должны подействовать. — Не-а, — с ехидной ухмылкой на губах повторно отказался он. Рейх надул щёки и капризно поджал губы, не переставая гладить пёселя и обиженно глазеть на прислонившегося к дверному косяку русского. — Если так хочется погулять, то можешь выйти на минут десять, а потом обрат-… — Правда? — воодушевлённо засиял немец, словно забыв о сегодняшней подавленности, плохом настроении и пессимистичных мыслях. — Одно условие: Потом мы потанцуем, — поставил условие коммунист. Рейх яростно замотал макушкой в знак протеста. — Я не умею танцевать! — честно, но резко признался немец. От чужой внезапности Бусинка не испуганно, но заинтересованно глянул на брюнета, не понимая: что же случилось? — Вальс же умеешь, — озвучил факт он. Фриц только открыл рот, чтобы возмутиться, но его опередили: — И не ври, что это не так. Рейх скрестил руки на груди, всё ещё недовольно-капризно постукивая пальцами по предплечью. — Глянь, какой твой папаня манипулятор, а, — пожаловался немец, серьёзно, но при этом крайне возмущённо глянув на Бусинку. Союз изредка называл пса «сынком», поэтому было позволительно назвать русского «отцом» Буси. Тот лизнул ему руку или точнее, перчатку и подбадривающе залаял, мол, «да, согласен». — А твоя мамочка врушка, — хмыкнул русский. Вернер цыкнул и, расправив плечи, угрожающе двинулся на русского. Кто посмел назвать Третьего Рейха вруном? — Я за один вальс трижды наступлю тебе на ноги, вот увидишь, — тыкнув пальцем старшему в грудь, процедил Шмидт и получил в ответ азартное «Посмотрим».— Ну, не сегодня, но как-нибудь я станцую чечётку на твоих ногах во время вальса, — пообещал немчик. — Но сейчас гулять!

***

      После небольшой прогулки, «русско-немецко-собачья семейка» устало завалилась домой. Первым делом ариец избавился от перчаток (рядом с Советским он иногда да снимал перчатки, хоть и на короткое время), сразу заняв ванную для тщательного умывания рук. Союз, уже успевший вымыть руки после прихода, кипятил воду и заваривал горячий чай, чтобы согреться после холодной улицы. Насколько русский знал (а знал он о Рейхе немало), немец в отличие от привыкшего к низкой температуре Красного, был мерзлявым. И в одном из дневников писалось что-то про фантомный холод. Интересно, а он до сих пор беспричинно мёрзнет?       Русский с тихим «ш-ш-ш» снял чайник заваркой с плиты и налил чай в две кружки. Прислушавшись к топоту пары ног и двух пар лап, он взял две чашки в руки и повернулся в сторону шума. Немец вяленько и устало шагал к Сергею, пока Буся, активно махая хвостом, тёрся у ног «мамочки», требуя внимания к своей персоне. Вернер уселся на стуле в четырёх-пяти шагах от Советского, подняв уставший, но уже менее тревожный взгляд блёкло-серых очей на приятеля и взъерошил чёрную шевелюру Бусинки. — Устал, как я вижу, — утвердил, нежели спросил Союз, аккуратно протянув бирюзовую кружку гостю. Хотя, честно говоря, он настолько часто звал его к себе то на чай, то на что-то ещё, что Рейха можно было бы посчитать, хоть и неполноценным, но соседом. — Несильно, — поправил немчик чужое убеждение. Тело приятно ныло, да и нервишки поуспокоились в компании русского. Страх немца Советского уже крылся где-то в подсознании, слишком редко давая о себе знать. В виде случайных мыслей, не более.       Немец встрепенулся, дрогнув всем телом от резкого потока воздуха из окна. — Сейчас закрою, — оставив чай на кухонном столе, сказал русский и двинулся к окошку, плотно закрыв его и прикрыв занавеской. — Спасибо, — поблагодарил ариец, отпив немного тёплого и успокаивающего чая. Союз знал, что ему споить прохладным осенним вечером. — Не за что, — по-доброму пробасил красноармеец. Вернер задумчиво уставился на дно чаши. — Нет, я имел в виду… — и осёкся, как только поднял голову и словил внимательный взгляд собеседника. — Спасибо за всё? Да, именно это я и имел в виду. — Мне только в радость времяпровождение с тобой, так что, обращайся. — Так нравится печься о ком-то, кто каждые две секунды меняет жизненный настрой? — усмехнулся ариец. И правда, с ним сложно. В один день пьяным позвонит, в другой будет написывать днями, а послезавтра избегать общения и встреч. Своеобразные эмоциональные качели, если не американские горки. — Это ведь не главные факторы общения с тобой. Я, единственный, кто знает тебя не под именем некого «Вернера Шмидта», а ты тут единственный, кто знаешь меня, как «Советского Союза», упрощённого до «Совка». У нас с тобой общее прошлое, — Союз внимательно следил за эмоциями на бледном лице, и в них в частности прослеживалась неприязнь к последнему сказанному русским слову. — Да, оно было неприятным, но были и хорошие деньки. Кто сейчас мешает нам быть, как раньше? Намного раньше, чем начался весь тот хаос двадцатого века. — Мы сильно поменялись. Возможно, ты в лучшую сторону, но я лучше не стал. Каким ублюдком в прошлом, таким и остался. — Из нас двоих за прошлое так отчаянно цепляешься только ты. Нам не за чем сильно на нём акцентировать. — У меня вся жизнь - акцент на прошлом. Мой характер — продукт былого, мои травмы, расстройства — последствия прошедшего, ты — одно сплошное напоминание о пережитом, как мне «не акцентировать», позволь спросить? — на удивление спокойно поинтересовался Рейх. Он не был зол, ему правда было интересно, как Союз так просто относится ко всему произошедшему. Неужто, одного факта того, что Рейх отчасти не виноват в кошмарах 20-го века, достаточно, чтобы полностью простить его? — Мы начали всё сначала, но как те же Союз и Рейх. Мне нравится общение с тобой, как с Третьим Рейхом, как со знакомым мне Дитрихом, а не Вернером Шмидтом. Этот «Вернер» просто образ. Я знаю тебя всего: от и до, и до сих пор узнаю в тебе тебя же. Упрямого… — Мягкотелого, — исправил немец. — Бесстрашного, — добавил русский, чуть укоризненно взглянув на немца. — Трусливого, — упрямо возразил тот. — Остроумного. — До абсурда глупого и наивного. — Самокритичного, — справедливо заметил русский. — Неуверенного и закомплексованного. — Хочешь по отрицательным качествам? — раздражённо цыкнул Советский. — Так легче будет, их предостаточно, — усмехнулся фриц. — И всех, в особенности себя так бесяче ненавидящего! — начал закипать русский. К чему эти попытки свести желание русского дальнейшего общения и сближения к нулю? — Зато тебя любящего, — слабо улыбнувшись, совершенно спокойно выдал немец. Злой Советский мгновенно потух и затих, в молчаливом удивлении, то ли ступоре уставившись на оппонента. — Чего? — Союз не хотел звучать грубо, но вышло именно так. Рейх ожидал такую реакцию, поэтому мысленно дал себе, мгновенно расстроившемуся, пощёчину, а ля: «Не делай вид, что не знал, что так и будет». Знаете, уж лучше сейчас получить отказ в любовном плане и продолжить дружбу, чем питать ложные надежды и со скоростью света в мгновение разочарования упасть в крайне неприятную и бессмысленную реальность. — Я люблю тебя. Вот так вот всё просто. Поэтому боюсь привязаться. А ещё я знаю, что ты подобных чувств ко мне не питаешь и… — Вернер чувствовал себя слишком легко. Напряжение в воздухе исчезло. Неужели не озвученное признание и было причиной подавленности? — И кто тебе сказал, что я «подобных чувств к тебе не питаю»? — Союз выпустил краткий беззлобный смешок, расплывшись в улыбке. Черёд удивляться дошёл до немца. Он вылупил кукольные бледно-серые, потерявшие голубой оттенок глаза на русского. «Это, типа, ответное признание?» — Ещё одна твоя отрицательная черта характера: делать поспешные выводы и жить с этими выводами до того момента, пока человек открыто тебе не скажет, что это не так, — продолжил коммунист, откровенно забавляясь сконфуженным выражением лица немца. Кукольные глаза, капризно поджатые губы, нахмуренные в раздумье брови. — Это что получается…? — более осознанно и с приятной взволнованностью в голосе протянул ариец. — Ответное признание получается.