(Не)любимое воскресенье

      Суббота. Снаружи было холодно и темно. Шёл сильный ливень, постукивая по окнам и барабаня по крышам домов. Люди, словно жалкие муравьишки, рассыпались на улице, отчаянно пытаясь спрятаться от дождя и не промокнуть.       Рейху в данном случае невероятно повезло. Он сидел на подоконнике, попивал чай и отбивал ритм дождя указательным и средним пальцами по фарфоровой кружке, совсем не думая о том, как бы где-нибудь спрятаться. Было уютно и спокойно на душе. Почти. Мелкая тревожность осела на дне, пока что жить не мешая. А так, ну пусть лежит себе и никому не мешает. Кому какое дело, что у Рейха на душе? — А ну-ка встал с холодного подоконника! «А нет, нашёлся и такой».       Немец с безграничной скукой во взгляде обратил внимание на русского и почти мгновенно расцвёл, также как и улыбка на губах. — С чего бы? — нагло и наигранно невинно поинтересовался ариец, сменив положение: чашка на полу, а немецкое тельце уложено на всём подоконнике. Союз усмехнулся чужому непослушанию и покачал головой. — Простудишь себе там чего-то. А нам это нужно? — русский говорил строго и заботливо, словно недовольный родитель уложив руки по бокам и придав этим образу «родительской суровости». Смешно. Да и Рейх взрослый и самостоятельный, нечего относиться к нему как к ребёнку. — Не простужу-у-у, — протянул ариец, расслабленнее «растёкшись» на месте. Ладно, есть в нём инфантильное ребячество. — Как знаешь, лечить я тебя, мелкого засранца, не буду, — хмыкнул Союз и ушёл прочь, по топоту и бурчанию можно было определить, что русский поднялся по лестницам. Но Рейх знал, что Советский врёт. Не может человек, который так трясётся над его питанием и здоровьем, не лечить его, когда тот болен.       Ариец хихикнул от чужого раздражения и приподнялся на локтях, усаживаясь на подоконнике и потягиваясь. Сморщив нос от неприятного хруста, он забавно деловито поправил вязаные носки-башмачки и собирался продолжить восседание на своём троне. Однако через секунд четыре-пять в поле зрения появился коммуняга с одеялом, помешав всем планам. Он угрожающе затопал косолапым мишкой в сторону немца, явно собираясь заточить его в мягкий и тёплый кокон. Нет уж, спасибо, без сопротивления никто не смеет заключать его в оковы!       Рейх мгновенно спрыгнул с окошка, чудом не задев стоявшую на полу чашку, и убежал от возлюбленного. Союз это дело так просто не оставил, за несколько шагов оказавшись прямо за арийцем и споткнувшись об «оружие» в руках, чуть не упал. Ариец поспешил к дивану, поднявшись на него с башмачками и попятился назад от резко появившихся перед собой рук. Немец потерял равновесие, с хохотом свалившись спиной на диван. Русский сверху угрожающе навис с одеялом, всё ещё стоя рядом и поспешил обездвижить брюнета, пока тот хохотал себе в удовольствие.       Вернер уже не сопротивлялся, позволяя запаковывать себя, словно рождественский подарок. Краснов, укрыв немца одеялом со всех сторон и проверив, на нём ли башмачки, легонько поцеловал того в лоб, услышав, как немецкое тельце снизу фырчит и возмущается. Смех прошёл, прошло и послушание. — Теперь зато точно не заболеешь, — кажется, на полном серьёзе выдал революционер, уложив того на диване поудобнее. — Теперь я гусеница! — хныкнул ариец. — Подожди до весны и выбирайся из этого кокона. Да хоть голышом ходи! — выдал коммуняга, убрав чёрные пряди и заправив их немцу за ухо. — Дома, — мягко добавил он, словив хитрющий и довольный взгляд второй половинки. — А если не дома? — любопытно протянул Шмидт. Тёплые руки бережно перетащили его на колени к русскому. — Простудишься. Поэтому только дома и только весной и летом, — строго наказал коммунист, уткнувшись в макушку немецкой матрёшки. Без ревности, сплошная забота. — Давай что-нибудь посмотрим! — инициативно предложил ариец**, не принимая возражений. Союз задумчиво хмыкнул: Рейх и так остаётся лишь в субботу и воскресенье, так что в другие дни посидеть вместе и беззаботно что-то посмотреть было невозможно. По этой причине он выдал согласное «Ладно», взяв в руки пульт и лениво включив телевизор, который работал только благодаря напоминаниям немца, а так — о нём никто и не вспоминал. — Что смотреть будем? — поинтересовался Большевик, прижав младшего к себе, на что тот глухо ухнул. — Что угодно! — сразу согласился брюнет. — Но ужастики не нужно, — поспешил исправиться он. Хоррор фильмов он не боялся. Как говорится: «в жизни и похуже бывало», да и сценарии, и сюжетные повороты фильмов слишком клишированные, чтобы их не ожидать и пугаться. У Рейха просто под ночь разыгрывается воображение, а это нужно? — Определённо нет. — Боишься, что ли? — совершенно беззлобно, скорее, удивлённо поинтересовался русский. — Кошмары снятся, — кратко объяснил немец. — А ещё не российские комедии, — добавил он, на что русский насмешливо изогнул бровь. — Тоже кошмары снятся? — хохотнул русский. — Не-а, — вяло заотрицал Вернер, откинувшись спиной на чужую грудь. — А что тогда? — Российские шутки, ну… Короче говоря, у меня утончённое чувство юмора, — усмехнулся ариец, греясь в тёплых руках и надеясь на то, что не заснёт на середине фильма или во время рекламы. Союз спорить с немцем насчёт российских комедий не стал, переключая каналы в поисках чего-нибудь интересного. Благо, годный к просмотру фильм нашёлся довольно быстро.       В начале просмотра к ним присоединился Бусинка — запрыгнул на диван и уложил пушистую голову на прикрытые одеялом колени немца. «Родители» не могли отказать Бусе в компании, разрешив остаться с ними и полежать рядышком, так как животинка была явно заинтересована лишь в отдыхе с хозяином и с человеком хозяина, нежели в сменяющихся картинках в волшебной коробочке.       Полчаса фильма прошли спокойно. Фриц безмятежно сидел на старшем, легонько поглаживая собачонку на диване, русский смотрел несильно креативный, но довольно интересный фильм, уместив ладони чуть выше талии «гусеницы», а Бусинка же, кажется, заснул от усыпляющих поглаживаний брюнета. На экране высвечивалась картинка с пока что гуляющим главным героем, который был воплощением фразы «одиноко-одинокий-одиночка». Через секунды две персонаж споткнулся о что-то на асфальте и упал на него «харей вниз».       Рейх прыснул в кулак, от чего Буся навострил уши и сонно повёл ухом. Немец смеха сдержать не смог, хохоча так, словно ему показали самый смешной в его жизни анекдот. Если короткий смех его был тихим, то хохот под понятие «тихо» не подходил и был звонким и заразительным. — Утончённое чувство юмора у него, — усмехнулся русский, уложив голову на хрупкое плечико. Немец смеялся себе, сотрясаясь от смеха, и пытался успокоиться. — Настолько утончённое, что ты уёбываешься в смехе от того, что кто-то упал, — послышалось над самым ухом. Вернер, словно задыхаясь, выдал в протест оскорбление в виде «Недоделанный Совок» и вскоре успокоился, затихнув. — Смешно же было, — оправдался брюнет, высвободив руки из одеяльного плена и взъерошив русую шевелюру у себя на плече. — Падение — однозначно нет. То, как ты пытался ругаться и взрывался от смеха — да, — частично согласился русский, сразу обратив внимание на чужие ручонки. Цель «жамканий» найдена. — «Пытался»? — поинтересовался ариец, пока его руки нагло забрали в плен. — Именно. Ты не умеешь ругаться, — словно что-то элементарное причитал Союз. «Ещё как умею, милый».       Рейх повернулся в сторону русой головушки, глядя на русского хитрюще сощуренными глазами. — То, что я не делаю это вслух, не значит, что я вообще этого не делаю, — признался немец. — Так я и поверил. Твои ругательства это что-то между «Недоделанный Совок!» и «Пустоголовая ты тыква!», знаешь ведь? — поинтересовался русский, на что его возлюбленный гордо вздёрнул острым кончиком носика, явно не желая принимать такую ложь. — Неправда. — Ещё какая правда, — Союз мягко провёл кончиком носа по бледной тонкой шее, совсем не желая продолжать спор. Просто дайте ему пообнимать немчуру, так близко сидящего. А нет, пить хочется. И реклама как раз. — Пойду за напитками, а ты смотри себе рекламу. Как раз для тебя. Ариец вопросительно уставился на экран, на котором первым планом высвечивалась пачка презервативов. — Блять! — выругался немец, смущённо отворачиваясь от экрана. Союз выдал короткий смешок, кратко поцеловав брюнета в уголок губ: — Быстро учишься. Фриц выдал возмущённое «Иди к чёрту» в то время, пока его перекладывали с себя на обивку дивана и разбудили этим Бусинку.       Через минуту Краснов вернулся обратно с печеньем (специально для Рейха в каждом уголке дома запрятанном) и явно какими-то невкусными напитками. — Опять эта лошадиная моча? — жалобно протянул Шмидт. — Вот это ты, конечно, сравнил безалкогольное пиво, Сокровище, — засмеялся Советский, усевшись обратно и перетащив немца назад на себя. Функция кресла — теперь его обязанность. — А мне что? — поинтересовался мелкий вымогатель, и ему не сумели отказать, вручив с возгласом «Вот что» пачку печенья с шоколадной крошкой. Рейх довольный и утихший, с повторяющимся «хрум» хомячил печенье, поглаживая пушистую шёрстку Буси. Было спокойно. Рейх поистине считал себя счастливым — лёжа на любимом человеке с пачкой любимого печенья и гладя любимого питомца. Всё хорошо.       В итоге остаток фильма смотрел только Рейх. Сожители его удобно устроились на диване, один использовал бёдра немца вместо подушек, а второй, служа креслом, заинтересованно проводил время с его приятными наощупь и невероятно изящными кистями рук. Вернеру иногда казалось, что у Советского отдельные отношения с Рейховыми ладонями. Но как говорится: «Если кажется, то крестись» и со временем немец просто пришёл к выводу, что у добренького советского дядюшки фетиш на руки. По-иному объяснить это было нельзя, да и Рейх не старался, просто снимая перчатки по выходным и отдавая руки в использование коммуняге.       К половине одиннадцатого, под конец фильма или точнее уже во время титров бодрствовал только Союз. И частично Бусинка. Лёжа уже рядом с волшебной коробкой и досматривая титры, собачонка то ли спала, то ли наблюдала за стремящимися к верху надписями.       Советский безжалостно выключил телевизор, прервав чужое занятие и около полминуты пытался взять на руки выскользающее из них тельце. Буся, видимо, был не особо рад тому, что магическую коробку выключили, но спорить с хозяином не стал. Особенно, когда тот занят. Всё, что заскучавшая и всё еще сонная животинка сделала, — это просто последовала за революционером в спальную хозяина и улеглась в нижней части постели. «Гусеницу» уложили чуть левее середины, собираясь греть и обнимать даже ночью.       Союз, убрав всё ненужное с журнального стола в гостиной и закрыв все окна, кроме кухонной форточки, вернулся обратно к своим любимым в истечении нескольких минут. Раскрыл постель и прижал холодное податливое тело к тёплому себе, вскоре заснув под почти неслышное сопение и немца, и пса. К одиннадцати часам ночи весь дом был перенесён в царство Морфея.