(Не)любимое воскресенье

      Ночь. В спальной было темно и тихо. Тьму отчасти разбавлял полупрозрачный лунный свет, еле струёй проникая через шторы, а из шума лишь шуршала постель, и слышалась возня кого-то рядом. Комната как-будто была поделена на две части: в одной — аура спокойствия и безмятежности; а в другой — напряжения и беспокойства. Было несложно догадаться, кому и какая часть принадлежала.       Долго «безмятежность» сна русского не продлилась. Союз нахмурился от чужого еле слышного шепота и мешающих спать движений, находясь на грани сна и реальности. Советский по уже выработанной привычке вытянул руку в сторону немца, своеобразно обнимая дрожащее тело. Рейх крайне напряжённый во время сна, тихо пискнул от чужого прикосновения, вцепившись ногтями в плоть коммуниста. Русский рыкнул от раздражения, неосознанно сжимая тонкую талию непозволительно сильно и следом окончательно просыпаясь.       Коммунист непонимающе оглядел болезненно поскуливающее тельце рядом, однако заметив, с каким усилием он сжимает ладонь на талии немца, вошёл в курс событий. Первым делом он ослабил хватку и попытался сквозь постсонную дымку расслышать хотя бы слово из лихорадочного шепота.       Рейх спал плохо. И Союз это знал, потому что до их отношений и встречи, произошедшей несколько месяцев назад, даже в детстве немец страдал от кошмаров. (Особенно после смерти Германской Империи.) Так что, новостью это для русского не было. Однако проблемой однозначно оставалось.       Он мягко потряс того за плечо, пробуждая от кошмара, и в ответ получил хнык вперемешку со странным убеждением. — Ты убьёшь меня, — чётче послышалось от арийца. Видимо, он повторял это на протяжении нескольких минут и, кажется, безостановочно. Советский устало потёр переносицу, взглянув на белое, словно полотно, лицо. Бредит. Краснов мягко провёл тёплой ладонью по ледяной коже, заправив тёмную прядь за раскрасневшееся от холода ухо. Затем же перевернулся на спину и, оперевшись об изголовье кровати спиной, бережно перетащил съёжившегося немца на колени. Рейх в его руках всхлипнул и отчаянно закопошился, враждебно относясь к озадачивающему физическому контакту. — Уже не хочу умирать. Н-не…не убивай меня, — взмолился брюнет. Все тревоги и сомнения немца выбирались на всеобщее обозрение, а если точнее, на обозрение одного только Советского лишь в двух случаях: либо, когда Рейх пьян, и образ счастливого «Вернера» спадает, либо, когда он спит. — Я не стану тебя убивать, — опроверг чужие догадки русский. Фриц в руках несогласно замотал головой, не соглашаясь. — Я…я-я так виноват, Союз, — немец зарыдал навзрыд в угрызениях совести. Столько душ, столько людей было убито по его глупости и отсутствия самодостаточности. Имеет ли он право жить счастливой жизнью Вернера Шмидта? — Тш-ш, спокойно, это сейчас неважно, — без колебаний в голосе, совершенно спокойно протянул коммунист. Желание грохнуться обратно и заснуть были выражены в не излишней мягкости в голосе и бескрайней беззаботности, что вселяли в немца зачатки спокойствия. — Ты будешь мне мстить! — словно вовсе не слыша русского, резко выпалил немец, вцепившись руками в чужие плечи и чуть приподнявшись на коленях старшего. Глаза его были широко раскрыты, если не «распахнуты», и излучали крайнюю степень отчаяния и осознания. Союз с тихим «Нет, не буду» притронулся к влажной от слёз белоснежной щеке, поблёскивающей от лунного света. — Будешь! Ты не простил меня! — Рейх зашёлся в раздирающем горло кашле, видимо подавившись собственной слюной. — Если бы я хотел тебя убить, то уже бы это сделал, — строго напомнил революционер, позволяя немцу впиться ногтями в кожу ниже затылка. — Ты хочешь отомстить по-друго-о-ому! — захныкал ариец. Удивительно, как он всё ещё говорит сквозь полубредовое состояние. — М-мы побудем е-ещё немного вместе, а потом, — Рейх сорвался на судорожный вздох с икотой, кажется, успокаиваясь и утомляясь от траты нервов. Советский не пытался перебить, разрешая выговориться, лишь мягко «отцепил» одну ладонь со своего плеча, нежно потирая тонкое запястье. — Мы расстанемся. И ты разобьёшь мне сердце, — без запинки, протараторил немец. Рейх считал, что Союз не протерпит больше года их отношений. Его вечные кошмары, расстройства и таблетки в каждом углу дома ему надоедят. Прилипчивость, нужда в тактильной поддержке объятиями и непростой характер оттолкнут. Он был в этом уверен. С одной стороны хотелось продлить эти отношения, забирая по максимуму, а с другой — покончить со всем побыстрее, не делая себе больнее. Да и на самом деле…заслужил ли Третий Рейх такого счастья и людской любви, если разрушал семьи таких миллионами? Глупо было рассчитывать на «долго и счастливо». — Снова, — кажется, в последний раз всхлипнул он, сонно потирая глаза и уложив голову на груди у старшего. Союз устало выдохнул, чуть сползя по изголовью кровати и уложив голову на подушку, чтобы и самому заснуть, как только тушка в его руках переключится на режим сопящей подушки.       Рейх забормотал какие-то невнятные извинения и вскоре отключился от переутомления. Ещё бы, всю ночь с субботы по воскресенье глаз не смыкал и весь день неподвижно сидел на диване, закутавшись в свой «кокон».       У Союза было крайне неприятное ощущение, будто он находился в одном доме с трупом. От Рейха веяло страхом, то ли тревогой и отчаянием, которые неосязаемым песком оседали на душе. Советскому было крайне больно и тошно наблюдать за таким немцем. Словно…мёртвым. Не сказать, что для Краснова молчаливость арийца была чем-то удивительным. Бесконечная печаль и чувство незащищенности в его исполнении он уже замечал, как и апатию, однако столько концентрации отчаяния он видел в арийце впервые.       Последний месяц их общения (отношения начались всего недели три назад) Рейх был инициативным и как никогда счастливым. «Давай то сделаем, давай сё сделаем» — коротко говоря. А сейчас что-то предложишь — сразу завернётся в одеяло и спрячется в уголке дивана, так что Союз старался несильно тревожить Рейха, изредка заставляя есть и пить. Даже этого немец самостоятельно не делал, бесцельно пялясь в стены и обнимая себя нелюбимого.       После короткого анализа поведения возлюбленного, Сергей также заснул с мыслью о том, что надо бы предложить немцу переехать к нему (раньше Советский особой нужды в этом не видел, так как вечера они проводили вместе, и на выходные Рейх оставался вместе с ним). По-иному следить за самочувствием Вернера и контролировать не вышло бы.       Утро наступило слишком быстро. Особенно для Рейха. Он и так не высыпался в периоды депрессий, сколько бы не спал, а тут ещё отсутствие этого самого сна. Поэтому с утра немец выглядел крайне помято и болезненно: на лицо как-будто легла глубокая тень, большие глаза блёкло отражали окружающее, а под глазами снова «нарисовались» синеватые круги.       Проснулся Рейх где-то под полвосьмого (работа начинается полдевятого), с неприязнью отмечая, что всё ещё хочет спать. Но зная себя, что значит «ляжет обратно –не проснётся», он немного повалялся в постели, а если точнее, на русском, греясь и теплясь, а затем встал с места, решив перевести будильник на пятнадцать минут вперёд и не будить того. Сам приготовит завтрак, сам всё сделает. Немец помнил, что ночью его пробудили и что был какой-то короткий диалог, но деталей в памяти не сохранилось. (Полубредовый постсонный диалог не каждый, конечно, запомнит), так что, он пожалел революционера, дав тому пятнадцатиминутную фору. Заслужил всё-таки. Сам же босиком утопал вон из спальной, прямиком в ванную, встречая у лестниц Бусинку. Неужто собачонка снова у «волшебной коробки» заснула? Погладив Бусю по мягкой шерсти, он поспешил умыться и спуститься на кухню: приготовить завтрак и наложить корма псу. Сам, конечно, не завтракает, но другие-то в этом доме ведут более-менее здоровый образ жизни. Поэтому идея приготовить что-то на завтрак казалась довольно неплохой.       На кухне было довольно холодно, однако терпимо. Рейх мелко задрожал и, посильнее укутавшись в вязаный жакет, незаинтересованно и серо оглядел полки холодильника. Всего два яйца и какие-то непригодные для завтрака ингредиенты. Ну хотя бы мышь не повесилась. — Меня кормить пытается, а сам-то… — немец повёл плечами, стараясь отмахнуться от навязчивого «Ты — обуза». Он мельком оглядел нижний ящик холодильника, зацепившись взглядом за помидоры и зелень. И вроде, колбаса наверху должна быть. Не совсем полезно, но зато съедобно. Союз других критериев обычно и не придерживался.       Вернер разложил все нужные ингредиенты на столе, предварительно всё вымыв, и опасливо взял в руки нож. Лишь бы не наделать тут глупостей и спокойно закончить с готовкой. — Ну, с Богом, — насмешливо полушёпотом выдал ариец, бесстрастно разделывая овощи. Период, когда он буквально просил прощения у разделанных продуктов уже прошёл, поэтому немец шустро и ловко со всем справился. Разбил яйца о сковородку, добавил помидоры и начал быстренько нарезать зелень. Петрушка, или как-там её, уже была мелко нарезана. Смысла запоминать названия на русском Рейх не особо видел.       Готовка не была чем-то трудным для него, но и особого удовольствия не приносила. Разве что нередкое желание вскрыться и покончить со всем при виде осквернительно-притягательных острых орудий. В данный момент таких пожеланий не наблюдалось, так как утро ещё не успело испортиться, и Шмидт ещё не преуспел в демонстрации своей никчёмности. Так что, причин для беспокойства не было.       Всю атмосферу расслабленности разрушило чьё-то прикосновение чуть ниже плеч. Затуманенный, не выспавшийся мозг и выработанные рефлексы велели враждебно и в знаке защиты выставить перед собой нож. Рейх примерно это и сделал, ошибочно приняв домашнего бурого медведя за «не своего». — Ёпрсте, — в изумлённо-извиняющемся тоне пробормотал русский. Во взгляде Рейха читались враждебность, конфуз, осознание и окончательное: извинение. Всё, конечно же, в гробовом молчании, будто ему отрезали язык. Немец стыдливо прикусил язык, нервно сжав ладони выше «рукояти» ножа, случайно с силой сжимая холодное лезвие прибора. — Спокуха, Сокровище, — слабо улыбнувшись, успокаивающе протянул Краснов. Затем, заметив краем глаза выступившую на светлой коже кровь, чуть нахмурился. С чего бы так нервничать? — Прости, я не подумал, что это ты, — извинился ариец, кажется, совсем понятия не имея, что в данный момент в его ладонь довольно болезненно впивается острое лезвие. — Ничего, это ты прости, надо было нормально поздороваться, — виновато возразил русский, мягко притягивая немца к себе и аккуратно, без намёка на злость, отнимая нож. Рейх дёрнулся и попятился на шаг назад, прижавшись к столу и с явным вопросом уставился себе в руку. — А это я когда успел? — совсем тихо спросил он, пока коммуняга по привычке без предупреждения взял того на руки, для начала выключив плиту, а потом унося «раненного» в гостиную. Рейх тихо сидел в чужих руках, не противясь чужим указаниям насчёт того, что с острыми предметами нужно быть аккуратнее. — Пароксетин с утра выпил? — обеспокоенно поинтересовался русский, опустив тельце с рук на диван и с щелчком открывая аптечку. — Забыл, — рассеянно пробурчал немец, пока в здоровую руку вложили белую таблеточку с крайне недовольным «Как так-то?». Рядом зазвенели стакан и стеклянный графин, и через мгновение к губам немца приложили сосуд. — Глотай таблетку, — приказал русский, шаря в спасательной коробке в поисках марганцовки. Рейх в это время послушно запил лекарство водой. — Кроме раствора перекиси водорода и фурацилина ничего нет, но этого, в принципе, достаточно, — почесав затылок, задумчиво осведомил Большевик и, очистив руки антисептиком, мягко прикоснулся к ранке на бледной ладони. Брюнет чуть напрягся, сжав ладонь неповреждённой руки в кулак. — Прости, — полушёпотом выдохнул ариец. — Из-за меня мы опоздаем, — шмыгнул носом он. — Ничего, сегодня на машине поедем, раз так боишься опоздать, — совсем не считая случившееся виной немца, предложил альтернативу русский, аккуратно обрабатывая повреждение.       Последующие три минуты оба они провели в молчании. Рейх молчал даже когда должен был шипеть от боли. Лишь пусто следил за движениями возлюбленного, изредка выдыхая сквозь сжатые зубы. — Готово! — объявил Советский, перевязав ладошку брюнета и протянув чистую пару перчаток (не врачебных) немцу. — Спасибо, Liebe, — спокойнее и одновременно с этим чуть живее поблагодарил Вернер и кратко, еле заметно улыбнулся. Однако русский чужую улыбку заметил, понимая, что этот лёгкий жест благодарности покрывает всё. — Обращайся, — отмахнулся Союз. — Быстренько переодевайся и пойдём. Я-то уже готов, — указав на то, что он с самого начала в рабочей одежде, сказал он. — А ты поешь, — настоял ариец, встав с насиженного места. Условие за условием. — Так точно! — отдав честь одним жестом, согласился зеленоглазый. Лишь бы не забыть перед прощанием предложить съехаться.