(Не)любимое воскресенье

      Всю дорогу и Рейх, и Союз молчали. Всё просветление немца и намёки на хорошее настроение исчезли, как только они вышли за пределы дома. Ариец бесстрастно глядел в окно, чуть тревожно переводя взгляд на руль с мыслями «какова вероятность несчастного случая при резком повороте?», а Советский, как будто читая мысли рядом сидящего, плавно поворачивал руль, водя с чуть большей скоростью, чем Рейх привык.       Как только послышался негромкий скрип тормозов, немца чуть толкнуло вперёд. Перед взором предстало знакомое здание небольшого офиса и аккуратно выложенную кирпичиками тропинку. — Приехали, — озвучил факт русский, привлекая внимание Рейха к себе. — А…oh, Danke, [Спасибо] — поблагодарил ариец, заставив себя благодарно улыбнуться. Как только он потянулся в сторону двери машины, его остановили одним прикосновением к левой руке и требовательным «Подожди». — Слушаю, Liebe, — озадаченно ответил фриц. Хвойные глаза напротив взволнованно блеснули, однако ни одна другая мышца лица волнения не выдала. — Я хотел предложить съехаться, — прямо, и по реакции немца, кажется, даже слишком, ответил Советский. — Wolltest? [Хотел?] — с явным непониманием поинтересовался ариец, удобно сложив ногу на ногу, и вопросительно взглянул на русского. — Хочу, — исправился тот, виновато улыбнувшись. — За… — Рейх даже не пытался высвободить руку, когда её сжали, забавляясь с факта чужого волнения. Обычно совсем наоборот. Союз скуп на эмоции, его сложно вывести на них. — …чем? Каковы цель и причина? — Разве обычно пары так не делают? — вопросом на вопрос ответил Большевик, получив согласный кивок. — Возможно, я покажусь тебе эгоистичным, но мне тебя не хватает. Немец задумчиво поджал губы, внимательно глядя на старшего. Так резко стало не хватать? — Мы с тобой встречаемся каждый вечер, и я остаюсь по выходным, — перечислил ариец. Достаточно. Вроде. По правде говоря, Рейх часто скучал, даже если паузы в общении бывали длиною лишь в полдня. Это привычка: привязался, уже не отлипнет. И он считал, что эта «нехватка» преследует только его. — Я лишь хочу видеться каждое утро и перед сном. Вместе завтракать, хоть тебя и придётся научить есть по утрам, и подвозить до работы и оттуда домой. А можно, гуляя по набережной, возвращаться, — и Союз не врал. Ему хотелось помочь, показать насколько Рейх важен, что всё это не шутки, разлука длиною в век — ничто, пока внутри они знакомые и родные друг другу. Не будет тайн, как раньше, не будет лимитных разговоров втайне друг у друга в кабинетах. Они никому не должны и ничем не обязаны. И этим шансом нужно воспользоваться. — Klingt ziemlich… süß, [Звучит довольно… мило], — слабо улыбнувшись, искренне выдал немец. Затем же чуть неловко отвёл взгляд, поджав губы в сомнении. А что, если он таким образом, находясь рядом ещё дольше, сильнее надоест? — Тебе необязательно отвечать сейчас. Я знаю, как тебе не нравится, когда вторгаются в твоё личное пространство, — дал время на размышления русский. — Лучше подумай об этом, а потом соглашайся или отказывай, и так сегодня вечером увидимся, — поцеловав веющую холодом даже через перчатки, ладонь, докончил Союз. Рейх благодарно кивнул с кратким «мгм», почти моментально исчезнув из салона машины и убежав в «убежище». Поразмыслить над этим предложением стоило бы.

***

      Первая половина рабочего дня до обеденного перерыва прошла мирно. Рейх спокойно работал, изредка погружённый в свои мысли, а в основном, сконцентрированный на мониторе напротив. Новых клиентов сегодня быть не должно было, а единственный визитёр приходил после обеденного перерыва, чтобы отдать новую информацию. И лучше было бы получить эти документы самому, а не от прокурора в обличье Артура. Всё-таки, Рейх, будучи адвокатом, не доверяет противоположной стороне.       Резкий удар чего-то о рабочий стол немца отвлёк его от работы, заставив поднять голову с подготовленным вопросительным взглядом. На него сверху вниз смотрела Мишель. Озорная, ничего хорошего для Рейха не предвещающая улыбка легла на окрашенные тёмным цветом помады, губы. — Вообще-то, сейчас… — хотел было возмутиться ариец. — Обеденный перерыв, мистер белые перчаточки, — хмыкнула итальянка, усевшись напротив немца под заинтересованно-обиженный взгляд Клары. Фриц совершенно равнодушно оглядел брюнетку и заполненное портфолио. — Причина визита? — отчуждённо поинтересовался он. Обычно Мишель приходила к своей рыжей невестке. К нему она обращалась лишь с просьбой помочь разобраться в некоторых исторических аспектах. Его считали «всезнайкой-историком». — Я копалась в архивах соседнего факультета историков и… — она интригующе сымитировала барабанную дробь, лишь сильнее раздражая излишними звуками. — И, конечно же, активно искала что-то о нашей немецкой семейке, — с превеликим энтузиазмом проговорила она. — Допустим, а я тут при чём? — лениво отозвался он, с подозрением оглядывая портфолио. Мишель усмехнулась на чужой вопрос. — Просто под горячую руку попался, вот и всё. Был бы Ру, ему бы мозги имела, — бесстыдно выдала она. Очевидно, не врала. — Ру сегодня не пришёл, так что сегодняшняя «жертва» ты, Вернер, — таким тоном, будто сказала нечто элементарное, добавила Клара, не особо увлечённая рассказами невесты. Ей-то уши уже прожужали. — Мгм, и что же ты откопала в этот раз? — послышалось со стороны Рейха. Он пытается забыть прошлое, а эта феминисточка только и делает, что напоминает о нём. — Фотографию портрета воплощения Германской Империи, прямиком из нынче разрушенного германского дворца, — взволнованно выдала итальянка, с гордостью перелистнув ненужные страницы и остановившись на какой-то из них. Рейх непонимающе взглянул на неё, концентрируясь на шелесте страниц, чтобы унять волнение. — Смотри! Он же ведь? Ты, вроде, в подобном разбираешься. «Лишь бы не он. Пусть эта девчонка ошибётся», — примерно с этой мыслью немец заглянул на указанную страницу. И ошибся в этой ситуации только он. Ледяные глаза холодно глядели с портрета, даже сквозь снимок передавая своё презрение и недовольство. Внутреннего запуганного Рейха словно током прошибло, пока Вернер снаружи побледнел.       Встречаться с призраками прошлого было трудно. И страшно. Рейх и никогда не забывал отца. Просто вспоминает деталями. То тонкие губы, изогнутые в усмешке вспомнятся, то не щадящие руки или же холодные глаза, полные безразличия, в которые младший пытался вселить хоть каплю гордости за него и любви. Однако полный образ вселял ещё больше страха, мигренью отдавая в голове. — Шмидт, ты чего? — его тронули за плечо, из-за чего тот мгновенно схватил ладонь, пересёкшую границы личного пространства, чуть ли не до хруста сжимая в своей на вид хрупкой руке. — Шмидт, блять! — Мишель скривила лицо, выдавив из себя хрип. — Дружище! — пискнула Клара и осторожно потрясла старшего за плечо. Рейх словно вышел из транса, проморгавшись и поняв неловкость всей ситуации. — Прости, задумался, — крайне виновато извинился ариец, состроив сожалеющее выражение лица. — Очень интересно, о чём же? — чуть недовольно пробурчала Мишель, хмурясь и тряся ладонь. Немец неловко почесал затылок, на несколько секунд растеряв весь образ уверенного и точного Вернера. — Ясно, ничего страшного, — приняла извинения она, не особо интересуясь причиной чужой «задумчивости». Не её дело, да и калечить вторую руку как-то не очень хотелось. — Хоть он-то? — полюбопытствовала рыжая. Рейх с досадой вздохнул и кратко дважды кивнул. Да, к несчастью, именно он.       Итальянка засияла, кажется, довольная своей находкой. Ладно, боль в руке того стоила. — Это всё, что ты хотела показать? — решил убедиться немец, чуть задумчиво подперев щёку ладонью. — Конечно же нет, — хохотнула Мишель, снова подскочив с места и зарывшись в сумке. С победным «Вот!», она вытащила листок из портфеля. Рейх, чуть поколебавшись, взял в руки протянутую бумажку, с превеликим нежеланием в неё заглядывая. — А… всего лишь фотография воплощения ФРГ? — явно облегчённо удивился ариец. Взгляд его напуганный, ледяной оттаял и потеплел от одного только изображения сына. Такого взрослого и самостоятельного. Однако на душе был неприятный осадок последней встречи.       Под ногами было сплошное месиво из грязи и луж. Дорога до старого дома на окраине небольшого немецкого городка была узкой и неровной, а в дождь ещё хуже и опаснее. Но встреча с сыном стояла этих препятствий. Разве обыкновенная кривая дорога и непогода могли остановить родителя, у которого много-много лет назад отобрали детей? Определённо, нет.       Рейх выжидающе смотрел в окно, за которым шёл настоящий ливень, собирающийся затихнуть. В данный момент немец думал только о двух вещах: о встрече с сыном и о том, не промокнет ли этот самый сынишка под ливнем? Или вовсе не пришёл? А что, если и правда, его просто надули, как обыкновенного дурачка? А может дату перепутал? Да нет же…первое ноября тысяча девятьсот девяносто второго года, воскресенье. Цифра в цифру. Не может быть ошибок.       Машина притормозила, чуть не свалив немца на пол салона, как мешок мяса и костей. Он мотнул головой, избавляясь от сомнительного содержания мыслей и вышел из машины, раскрывая зонт и моментально съёживаясь от дикого холода. Руки, сегодня оставленные без перчаток, продрогли за несколько секунд пребывания на холоде, так как привыкли к совсем другой температуре. Фриц укутался в пальто получше и, сжав обе ладони на металлической рукояти зонта, ступил на территорию хорошо сохранившегося домика. Как назло, дождь утихомирился, как только немец взял в руки зонт.       Под ногами захрустели листья от довольно старой яблони и остальных деревьев, за которыми явно смотрели и ухаживали. Не будь оно так, здесь бы ничего не осталось. Столько чудесных воспоминаний, связанных с этим домом.       Рейх прошёлся по тропинке, заворожённо оглядываясь вокруг, проверяя беседку на наличие искомого и впадая в атмосферу спокойного прошлого. Без крови и пыток, без пуль и угроз — тихое, спокойное проживание тут вместе со своими мышками**. — Не там ищешь, — послышалось со стороны небольшого садика сзади дома. Дитрих (он тогда не был «Вернером») навострил уши, интуитивно двинувшись в сторону чужого зова и зайдя на задний участок жилища. Раньше там были кусты цветов и ещё больше посаженных яблонь. Кусты всё ещё цвели, а деревья уже полноценно можно было назвать «деревом», а не листвой на ножке. Чуть поодаль от беседки виднелся силуэт Федеративной Республики. — Schatz! [Сокровище!] — выкрикнул немец, нетерпеливо рванув в сторону своего чада, не боясь подскользнуться или буквально упасть лицом в грязь. Хотелось прижать белобрысую мышку к себе, по-родительски обнять и утешительно погладить по любопытной макушке, со слезами на глазах говорить, что скучал, извиняться и получить в ответ почти то же самое. Однако план провалился на самом первом этапе: Герман одним движением руки остановил старшего, с явной брезгливостью ткнув пальцами ему в плечо и не намереваясь даже одной ладонью полностью коснуться старшего. Сердце камнем ухнуло вниз.       Рейх, честно говоря, в этот момент в полной мере ощутил себя дерьмом. Когда единственный сын, да и вообще, единственное выжившее дитя отталкивает тебя, то и не такое почувствуешь.       Немец нервно хохотнул, всё ещё стоя с широко расставленными, приглашающими в объятия руками. Поняв, что его попытку сблизиться проигнорировали, он неловко прижал мёрзнущие руки к себе. Фриц ведь именно для этого не надел сегодня перчатки. Чтобы пообниматься вдоволь, дотронуться до светлых волос и тёплой, родной плоти, прижав к себе. Ну, не повезло. — Ну ты, конечно, местечко выбрал, сынок, — сменил тему он. Германия окатил того ледяным взглядом, молча прося «захлопнуть варежку». Ариец только догадался, что его слова могли понять в не том ключе. — В смысле, очень хоро… — Рейх еле сдержался от визга. Могила. Настоящая. Каменная, с его именем. «Дитрих Дюрер» ведь его имя, так? — …шее. — Просто не называй меня «сынком», «Сокровищем» и подобными бреднями, — раздражённо объяснил Республика. И почему его отец такой тупой? И смотрит так, вылупив глаза, словно это он что-то не так сказал, а не сам Рейх. — И это не просьба. — Но ведь это не бредни! — возмутился Дюрер, не веря взглянув на сына. Ладно, вопрос с могилой оставлен на потом. — Ты мой сын и… — Биологически. Не более. Твоё звание «отца» похоронено прямиком вот тут, — Федеративный демонстративно указал на плиту. — Примерно так же, как и ты. Считай, Рейх, ты для меня мёртв. Фриц сильнее сжался, но уже не только от холода и мысленно пытался собрать осколки вновь разбитого, еле склеенного до этого родительского сердца.       Ну и что он, собственно, ожидал? Как Германия ещё должен реагировать на такого родителя, который натворил делов, а ему за него отчитываться? Как дитя может адекватно относится к так называемому «папочке», если считал его мёртвым лет так сорок, не меньше? Верно: не с разбегу в объятия лезть. Да Господи, Германия выбрал местом встречи «официальную могилу воплощения Третьего Рейха». Ожидать того, что его радушно примут — очень и очень наивно. — Мне так жаль, — полушёпотом, из-за сдавленного комом горла, просипел Рейх. Он ведь ничего не мог изменить. Ни тогда, когда его признали мёртвым после уже которой попытки покушения, ни когда его обманули, так и не вернув его отпрысков, даже видеться с ними не разрешая. — Мне так жаль, что так получилось. Ты прав, я наверняка не смог стать тебе родителем, — немец звучал надломленно. Но ведь он так старался, ариец поистине старался быть хорошим для своих детей, он души не чаял в них, никогда бы не поступил так или иначе, если бы это негативно влияло на судьбу его детей. Их жизни всегда были, есть и будут его жизни. — Но ведь это не поздно исправить? — с некой призрачной надеждой сказал он. — Ты убил Анну. Твои поступки и ошибки прошлого её убили. Ты думаешь, я захочу снова породниться с косвенным убийцей моей сестры? — ФРГ задал риторический вопрос, удивлённо изогнув брови. — Она всегда говорила, что ты такой весь из себя хороший, что это меня настраивают против тебя, но кто в итоге оказался прав? Как ты можешь быть «хорошим», если ты бросил своих детей на растерзание другим странам? — Ты ничего не знаешь, — старший оскорблённо опроверг чужие убеждение. — Я знаю достаточно. — Мне нельзя было с вами контактировать, ты просто не понимаешь всей ситуации. Мне было запрещено. Я не мог, — чуть ли не взревел ариец, не сумев совладать с собственными нервами и эмоциями. Чужое равнодушие к нему и бескрайнее презрение слишком напоминали ему кого-то ненавистного, но сознание блокировало это воспоминание, что только усугубляло внутреннюю тревогу и ощутимый, склизкий ком в горле. — Всё ты мог, если бы захотел. — Это бы отразилось на вашей судьбе. Вы были главными оружиями в их руках против меня и моей воли. Я…я не мог рисковать вами, чтобы забрать после тюрьмы, — и занавес. Рейх не выдержал и секунды, словно ему отрезали тормоза и расплакался на месте, пытаясь стереть слёзы с лица и прекратить «давить на жалость». — П-прости, я… — Дитрих не хотел показать себя столь жалким и слабым своему чаду, но в итоге, получилось совсем наоборот.       Рейх выглядел столь ничтожно маленьким и дрожащим, чуть не унесённым ветром рядом с сыном. До этого Германия смотрел холодно, и фриц имел возможность обнадёжить себя тем, что за маской холода таятся тёплые чувства, однако сейчас он глядел с разочарованием и отвращением. А как, собственно, ещё смотреть на жалкую пародию на своего отца? Его папа был добродушным, но при этом строгим и серьёзным, когда нужно; всегда готовым, всезнающим и попросту героем; а не вот этим вот жалким куском психических расстройств и нервов. Хотя, возможно, будучи ребёнком он попросту не замечал этой стороны медали, идеализируя его? — Я думаю, всё же было бы лучше, если бы ты умер вместо неё, — раздосадованно проворчал Герман. Рейх согласно закивал. Так действительно было бы лучше. ГДР, в отличии от него, не была виновата в несчастьях в своей жизни. — Надеюсь, ты понял, что больше смысла подговаривать меня на встречи нет. Я вряд ли изменю своё мнение. Чтобы проведать отца я прихожу сюда, ты не обязателен здесь, не волнуйся, — Германии было сложно говорить вот это всё. Он просто не знал, что думать насчёт Рейха. С одной стороны он верил ему и сестре, а с другой — годами был приучен к тому, что его родитель — само зло и контактировать с ним ни в коем случае нельзя. Он был запутан, но что-то шептало ему, что надо срубить все канаты общения с «фатти», так как это ни к чему положительному не приведёт. Можно было считать, что Республика был честен и одновременно не совсем. Пятьдесят на пятьдесят. — Милый мой, как же мне тогда быть, если мой собственный сын меня не принимает? — Также, как и ты был раньше, притворяясь мёртвым, — без колебаний ответил Клейнер (выданная фамилия, не разрешили брать фамилию Рейха.). — Бросил однажды, бросишь и ещё раз, в чём проблема? — напомнил Герман. Он деловито глянул на часы, пожав плечами и выдал крайне неискреннее «Ну что ж, время», двинувшись вперёд. Рейх подорвался с места, хватая сына чуть ниже запястий и останавливая преградой в виде собственного тела. — Я не бросал вас, как же ты не поймёшь? Тебя обманывают, настраивают против меня, — всхлипывая почти через каждое слово, выдал ариец. — И слова слышать больше не хочу. Я не звал тебя, чтобы ты лил здесь свои крокодильи слёзы. Я согласился на встречу, чтобы объяснить, что не хочу твоего присутствия рядом, ясно? Просто исчезни из моей жизни, пожалуйста, — раздражаясь от чужой сопливости и собственного разочарования, процедил он. Знал бы, что вот «это» придет на замену его отца, так совсем не приходил бы. Лживый сопляк.       Рейх задумчиво замер, перестав шмыгать и всхлипывать, в то время как младший пытался вырвать руку из на удивления, стальной хватки. Казалось, он даже не дышал в раздумьях. С одной стороны хотелось попроситься продолжить общение и всё объяснить, однако поверит ли? Да и без этого немец делов для сынишки на век вперёд наделал. Никому не захочется быть роднёй с таким типом, как он, а заставлять — не вариант. — Хорошо…конечно, как скажешь, — отпустив ладонь из мёрзнущих рук, пробормотал ариец. Если будет пытаться лезть и напоминать о себе, то почти ничем не будет отличаться от своего отца, который появлялся и во сне, и в реальности в виде неплохих галлюцинаций. Германия крайне удивлённо взглянул на родителя. С чего бы такое послушание? — В смысле? — В смысле, я не хочу тебя заставлять. Если ты считаешь, что без меня лучше, а ты уже взрослый, чтобы решать самому, то я уже ничего не могу поделать. Хорошим родителем стать не смог, но могу хотя бы поберечь твою нервную систему, — слабо и искренне улыбнувшись с толикой горечи и обиды, выдал ариец. — И всё? — Клейнер был в замешательстве. Образы героического отца по собственным детским воспоминаниям, лживой тварины по словам всех, кто учил его почти с самого детства и вот этого вот странного существа очень расходились. Что-то было нечисто, но непонятно, что, а ложную надежду старшему давать не хотелось. Поздновато. — И всё.       И на самом деле, всё. С того времени они ни разу не виделись и не созванивались. Германия не был инициатором их взаимоотношений, а Рейх выполнял своё обещание. Исключением были поздравления на Новый Год и день рождения, которые он писал почти весь день, печатая от души и искренне. Но в ответ ему ничего не отправляли, лишь дважды он получал проклятое «окей». Казалось, он писал сам себе. — Верно! — поддакнула итальянка. — Но ты только посмотри, насколько они похожи! — продолжила она, ловя на себе вопросительный взгляд серых глаз. — Кто на кого?.. — находясь в ступоре, спросил ариец. Мишель демонстративно указала на фотографии портрета Империи и ткнула в листочек с фото нынешнего действующего государства. — Они, конечно же. Ты посмотри! Два блондина с серыми глазами! Да и рост, вроде, один и тот же, больше 180 точно — это по портрету тоже видно, — задумчиво выдала она, уверенная в своих утверждениях. — Яблоко от яблони недалеко падает, чего ж ты удивляешься? — совсем не удивлённо поинтересовалась Клара. Рейх ощутил ком отвращения в горле. Его светлого мальчика сравнили с…этим чудовищем. Стало тошно. — Нет, это не так, — мёртвым голосом возразил немец. Клара и Мишель обеспокоенно переглянулись. — Совсем другие черты, вы приглядитесь, — отчаянно защитился ариец. — Возможно, не точная копия, но у них много общего. — О-о-очень много общего, — хохотнула рыжая, поддерживая невесту. — Воплощение ФРГ больше похоже на своего деда, чем на отца. Слышала, что воплощение Третьего Рейха особым высоким ростом не отличался, да и светлых волос у него не было, — добавила итальянка, явно не догадываясь, насколько больно делает напротив сидящему. Да и на лице фрица кроме раздражения ничего другого прочесть нельзя было. — Достаточно, — резко выпалил он. Спорить не хотелось. — Благодарю за то, что поделилась информацией для общего развития, — кратко и безучастно поблагодарил Шмидт, пытаясь отделаться от навязчивых мыслей сравнения. Сколько бы не отрицал, а взгляд один и тот же. Такой же бесстрастный и тихо ненавидящий. Настроение испортилось, кажется, на всю осталвшуюся часть дня.