(Не)любимое воскресенье

      Пар от горячего напитка завораживающе плавно струился в воздухе, тянясь в сторону полуоткрытой форточки на кухне. Ледяные руки грелись о нагретую фарфоровую кружку с незначимым принтом и ироничным «Лучший отец в мире». Союз, видимо, не заметил, как налил чай явно не в ту кружку. Где-то из гостиной доносилась негромкая музыка какой-то старой, зарубежной группы. Слышный бас, громкий голос и аплодисменты.       Рейх устремил унылый взгляд на дно чайного напитка, шмыгнув раскрасневшимся носом. На душе было паршивенько. В принципе, ничего нового, так изо дня в день. Он опять был на своём уме, полностью погружённый в мысли и рутинные заботы. Таков уж этот немец.       Союз сидел напротив, с деловитым видом расправляясь с кожурой от мандарина и изредка поглядывая на задумчиво-печального возлюбленного, собираясь вернуться к теме утреннего обсуждения. Всё-таки ответ на свой вопрос хотелось узнать, однако тревожить младшего не сильно-то и хотелось. Поэтому он решил начать издалека, а не как в машине, прямее рельсов. — Чего угрюмые сидим? — вытирая руки салфеткой от мандаринового сока, поинтересовался русский. И плевать, что уже третий раз за день спрашивает.       Рейх пожал плечами, раздумывая над множеством причин плохого настроения. Упустим напоминание о неприятной личности в лице Империи, он ведь и до этого хмурый ходил.       Если честно, предложение Советского съехаться ввело фрица в ступор. Смогут ли эти отношения продлиться дольше при том, что они будут видеться несколько раз в день и постоянно находиться рядом? Не надоест ли ему немец в первую же неделю со своим «плохим настроением» и резким «подъемом»? Никому ведь не нравятся страдальцы. Даже люди с синдромом спасателя вскоре устают от вечного нытья и комплекса жертвы. «А я само воплощение слова «страдалец», — мысленно заключил он. — Подустал, — глухо ответил ариец, не вдаваясь в подробности.  — Да-а, понедельники тяжело выдаются, — согласно поддакнул Союз, пододвинув тарелку с айвой и мандаринами в сторону немца. Уже ноябрь, а в витаминах больше всего тут Рейх нуждается.  — Каждый день…тяжело выдается, — прошептал Вернер, отпивая немного чая в ожидании предстоящего разговора. Он не то, чтобы не хотел, чтобы Союз его не услышал, но особой цели, чтобы его было слышно не преследовал.  — Прости, я не расслышал, можешь повторить? — виновато попросил Советский. Рейх отмахнулся отрицательным жестом головы. — Хорошо… — не настаивал русский. Захочет — расскажет. — Ты подумал о моём утреннем предложении? — без капли неловкости поинтересовался Краснов, ловя на себе несколько тяжелый взгляд серых глаз. — Думал. — И что надумал, Сокровище? — ласково спросил русский. — Я хочу съехаться, — решительно начал немец. — Но одновременно не хочу… — тихо и неуверенно прозвучало следом. — Как всё запу-ущено, — добродушно хмыкнул Красноармеец, закидывая в рот дольку цитрусового фрукта. — Тебе что-то здесь не нравится? Можем обговорить и сделать перестановку. Всё-таки, это место считается нашим домом.       Рейх помотал макушкой в ответ, мол, нет, не в этом дело. Дом, как дом, у русского было уютно и тепло. Хотя, атмосфера уюта создавалась скорее благодаря сожителям. Союзу и Бусе. (Последний кстати, спал на втором этаже)  — Проблема далеко не в этом, — начал ариец. — Ты кажется, просто не знаешь, с кем ты будешь жить, — было заметно, что Рейху было вообще, сложно говорить более-менее откровенно и говорить он сегодня о подобном и не намеревался вовсе.  — Сколько мы с тобой знакомы, Рейх? — серьезно напомнил Сергей. Брюнет обречённо вздохнул. Не знает. — Мы не жили под одной крышей больше, чем на два дня очень давно, со временем нашей юности. Ты не можешь утверждать, что я совсем не изменился с детства, — не соглашаясь со старшим, возразил Шмидт. — Так давай попробуем снова, как взрослые, — не понимая чужих страхов, выдал русский. — Узнаем друг друга нормально, хоть и знакомы уже, как век. Если тебе недостаточно информации, которой мы обладаем, то ничего страшного, у нас с тобой вечность впереди, я никуда не тороплюсь. — «Вечность впереди», — ариец недобро усмехнулся, высмеивая чужую категоричность. — Уверен ли ты, что я, именно я — воплощение Третьего Рейха тот, кто будет нужен тебе всю эту «вечность» и что мы через несколько лет (ничтожно мало для жизни воплощений) снова не «не сойдемся характерами»? — поинтересовался немец. Уверенность Союза в том, что Рейх такой вот хороший, весь из себя нуждающийся в любви и объятиях и умеющий принимать эту самую любовь, человек, очень раздражала. Он ведь не такой. Всё намного сложнее.  — Я люблю тебя, как личность, не как воплощение и оппонента на политической арене, — строго напомнил Советский. Он питал к Сокровищу все «человечески-романтично-сексуальные» чувства, принимая его всего. Спящего по выходным чуть ли не до трёх дня и вскакивающего в два ночи, чтобы идти рисовать или работать. Да даже то, что тот чай с водой перемешивает принять был готов, чего уж там. Большевик любил, любит и будет любить этого немца. Ещё лучше, если ему позволят любить.  — Знаю, Союз, но я и как человек…не очень. Со мной так много мороки. Я не хочу выставлять себя человеком, которым не являюсь, не хочу притворяться «Вернером Шмидтом» в твоём присутствии, так как желания врать тебе у меня нет, но… — чашка со стуком опустилась на стол. — Настоящий я может тебя оттолкнуть с вероятностью в девяносто девять процентов. — Поэтому ты хочешь ещё немного попритворяться кем-то, кто мне однозначно не нужен? — русский попытался предугадать чужой мотив. — Хотел… — замешкавшись, заотрицал Рейх. Собственные мысли вслух звучали ещё глупее и абсурднее. — Вот и славно, что этот мотив в прошлом, — заключил Союз, мягко улыбнувшись явно запутавшемуся немцу. — Поживём, увидим. Может ты не такой уж и проблемный, как тебе кажется, — ненавязчиво накрыв теплыми ладонями ледяные кисти младшего. — А может и не такой беспроблемный, как считаешь ты, — не особо придерживаясь чужого мнения выдал ариец.       Вам может показаться, что немец выставляет себя в дурном свете, слишком преувеличивает и драматизирует. «Эх, если бы», — отлично подходит под эту ситуацию. Рейх ведь и правда был крайне…специфичным, не говоря уже о его нестабильности. С одной стороны, ему очень хотелось во благо обоим попритворяться кем-то другим, более светлым, более легким и бедами нетронутым, но это было бы откровенной ложью, а Советский явно своим отношением к нему этой лжи не заслужил. Фриц хотел быть честным, самим собой, чтобы любили его самого. Явно не какого-то вымышленного «Вернера». Что бы то не было, он не имеет право врать о настолько важных вещах. Сколько бы ему не хотелось продлить эти отношения.       Когда из гостиной донёсся гитарный риф, громкой волной дошедшей до кухни, немец вздрогнул, а русский еле заметно навострил уши, вслушиваясь в мелодию. Когда вместо гитары заиграла фортепианная партия коммунист немного нахмурился в замешательстве, а услышав по радио знакомый голос певицы, убедился в своей правоте. Лицо разгладилось от небольших морщинок и стало светлее, показывая высшую степень довольства, пока сам он забормотал что-то на русском, под такт постукивая по столу.       Рейх, выжатым лимоном сидел напротив, кажется, потратив всю энергию на короткий разговор. Песни этой он не знал, однако женский голос и лёгкая подача брали за душу, поэтому немец стал разделять довольство и спокойствие старшего.

Пожалуйста, не умирай, Или мне придется тоже. Ты, конечно, сразу в рай, А я не думаю, что тоже.

      Ариец сидел тихо, вслушиваясь в слова песни, чтобы иметь хотя бы малейшее понятие о смысле той, пока вызывающая странное чувство ностальгии, мелодия успокаивала и отгоняла неприятные мысли. Союз, явно что-то задумавший, взял чужую ладонь в свою и встал из-за стола и с нестираемой, слабой, ничего плохого для Рейха не предвещающей улыбкой, чуть потянул младшего на себя.       Фриц, не особо желавший отрывать свое причинное место со стула, еле заметно покачал головой в знак отказа. Однако недовольный чужой пассивностью, Советский чуть сильнее, но всё так же безболезненно притянул немца к себе, в последствии чего тот всё-таки, сделав одолжение, встал с насиженного места. Большевик уложил одну руку партнера себе на плечо, так и ни слова не сказав, в попытках не оттолкнуть или не смутить немца (а танцевать что-то, даже парное Рейх отказывался постоянно), а вторую оставил в своей ладони, вытянув влево от себя. Как только ариец догадался о чужих намерениях, то сразу запротестовал, с коротким «Я не умею» надеясь на шанс просто посидеть на месте без стыда и позора. — В этом нет ничего сложного, — даже намека на раздражение не подал русский. Всего лишь сделал шаг назад, ожидая чужого шага вперёд. — Легко сказать, — прошептал ариец, нервно сжимая ладонь в кулак и неловко оглядываясь. Он не умел танцевать. Попросту не умел. Было сложно отдаться ритму, довериться партнеру и работать вместе. Он ненавидел, как парные, так одиночные танцы, хотя в глубине души восхищался теми, кто без проблем танцевал, не стеснялся лишних движений и свободы собственного тела и кто умел согласоваться с танцором напротив без слов, двигаясь вместе, плавно и синхронно. — Ещё легче сделать, — хмыкнул русский, разместив руку, больше сравнимую с лапой, если посмотреть на Рейхову или, вообще, на самого Рейха, на его талии. Раз уж тому сложновато, то Союз возьмёт роль «ведущего» на себя. — Ты же умеешь вальсировать, да и слух ничего так. Просто постарайся не наступать мне на ноги и не подставлять свои, — попросил он, пригладив напряжённую ледяную ладонь в своей хватке. Вернер кивнул, стараясь собраться и расслабиться. Просто вальс, никакой сложной хореографии. Раз.       Шаг вперёд правой ногой. Фриц зажато двинулся к русскому, как-то неловко оглядывая столь интимно лежащую на талии руку русского. Даже через одежду передавалось родное тепло, и он был вполне доволен этим. Два.       Рейх приземлил левую ногу рядом с правой. Союз без слов, по взгляду предположил чужой дискомфорт, переставив ладонь на участок чуть ниже лопаток. Три.       Пустой шаг на месте и полное непонимание. Вернер с упрямством возвратил источник тепла туда, где оно лежало секундой раннее и сам того не замечая, нахмурился, вслушиваясь в собственные мысли и гитарный риф. Советский, прислушавшись к инструктажу немца, оставил всё, как есть, но последующие действия руководством передвижений из кухни в гостиную оставил на себя.

Хочешь сладких апельсинов, Хочешь слух рассказов длинных, Хочешь, я взорву все звезды, Что мешают спать.

      Рейх, поджав губу, пропустил строки песни мимо ушей, полностью погруженный и сконцентрировавшийся на своих ногах, чтобы ненароком не наступить на чужую. Обычно на бальных, неформальных и формальных мероприятиях он был ведущим в вальсе, направляя и всем контролируя. Роль «последователя» была в новинку.       В зале было душно. Насколько бы помещение не было громадным и прохладным, Рейху менее душно от этого не становилось. От слабости подкашивались ноги, в треморе дрожали руки, прикрытые перчатками, а от суеты, шума и лицемерных лиц было тошно. (Что еще отвратнее — Рейх был одним из главнейших, наилживейших лицемеров среди презираемых им людей.)       Честно говоря, Третий чувствовал себя не то, чтобы не в своей тарелке — он был просто лишним. Вот так вот просто. Не он должен был здесь находится. Не он должен был надеяться, что слишком уж добренький последнее время лягушатник и британец снова не потребуют невозможного в виде возврата всех долгов. И далеко не ему было суждено чувствовать окрашивающих щеки в позорный пунцовый, стыд и полную беспомощность на политической арене. Это учитывая всё то, что формально его, как официального воплощения и не существует. Нацист здесь, как «советчик Госпожи Веймарской Республики», которой ох какая жалость, лет так десять нет в живых. И отчитываться за мертвых приходится опять же кому? — Конечно же, Рейху. Он тут козёл отпущения, чьё официальное название даже нормально произнести не удостоятся. Будь у Рейха возможность, он сейчас возмущался бы, кричал бы, говорил бы, что он Третий Великогерманский Рейх! Империя! Будущая, правда, но не суть. А с ним обращаются, как с грязью. Как с щенком, который не мог выплатить то, что обязан. И отчасти, так и было. Государство Веймарская Республика не была в силах выплатить то, что должна была после проигрыша Германской Империи в первой мировой. И остальные активно пользовались безысходным положением.       Конечно, никто «просто так» и по доброте душевной помогать бы не стал. Боже правой, так бывает только в сказках. Уж точно не в политических отношениях. И та «компенсация помощи «, которая предлагалась Рейху была… унизительна. Он никогда, никогда бы не выполнил подобных условий, которые были в «договоре». Ни для какого народа, ни для какого имени. Есть стратегия, и если бы он выполнил эти условия, то они бы аукнулись ему в будущем плохим авторитетом и шантажом. Конечно, он мог бы поступить, как его старшая сестрица до смерти — смягчить объем требуемых репараций крайне извращенным, если не развращенным способом, но он бы никогда этого не сделал. Он не столь альтруистичен. У него есть гордость. Хоть отец и пытался убить в нём германское достоинство, этого не получилось окончательно. Рейх хотя бы на подсознательном уровне не мог позволить другим его унизить. Так как, это бы уже влияло не только на его личностные отношения, но и отношения страны со страной в общем! Некий альтруистичный эгоизм, скажем так.       Что напрягало, так то, что каждое его действие, любое слово привлекали презирающие взгляды, хотя обычно на него смотрели, как на пустое место. Даже можно сказать: игнорировали. Это было на руку немцу почти всегда, он не хотел лишних контактов и прикосновений, однако когда была важная тема разговора, то «добиться внимания» было трудновато. Партнер тратил на него свое драгоценное время в последнюю очередь.       Рейх вздохнул, поправляя костюм и воротник, в попытке задышать глубже и стабилизировать дыхание. Пока пары совсем не подходящих друг другу личностей крутились в середине зала в изящном вальсе у него был шанс уползти в свою нору. Или же по-другому — на балкон. Всего-то четверть зала по краю обойти. Легче легкого. Главное не попасться никому на глаза. Ариец тяжело вздохнул, решительно направившись в сторону выхода на балкон. — О, какие люди! — на плечо легла чужая рука. От факта того, что до пункта назначения оставалось всего несколько метров хотелось досадно завыть на луну.       Нутро похолодело и свернуло от отвращения к чужому приторно-сладкого зову. Франция на самом деле, казался ему изменившимся после «юношеских годов», человеком, но всё это оказалось обыкновенной, но качественной актёрской игрой. Он просто стал ещё трусливее. Израиль (которого кстати, официально, как государства не существовало, что лишь подтверждало факт его бездумной храбрости) и Британия хотя бы смелость при себе оставили в от отличии от него. Француз был лживее, чем кто-либо ещё, кого Рейх, вообще, знал. На публике он мил и безобиден, но вот когда вы остаетесь одни, а положение такого, что ты нашкодивший щенок, а оппонент разгневанный сосед, чей забор ты повредил, то дела обстоят немного по-иному. — Месье Дюрéр!       Всплеск гнева еле удалось подавить. В мыслях было зарядить кулаком в нос, в челюсть, в глаз, растереть в порошок или превратить хитрое лицо в кровавое месиво. Ну хотя бы сказать, что «не Дюрéр, а Дю-юрер». Однако нельзя было. В данный момент арийцу для общего блага оставалось лишь и «Дюрéром» быть. Да хоть на «Шлампе!» откликаться, как Вейма делала. Пока у него не было привилегий на обыкновенное человеческое уважение.       Эти… звери в моноклях и костюмах лишь притворялись культурными и милосердными правителями. Все они, как один желали одного — сломать его. Заставить сесть на колени, лизать ботинки и целовать руки, чтобы его и арийский народ помиловали. Вот, чего почти все страны хотели. Убить внутреннее «Я», переломать стержень и заменить новым, более подходящим для них цвета, грифелем. То же самое они сделали с его сестрой. От дерзкой и уверенной будущей императрицы ничего не осталось. Совсем ничего. Право, эти животные знали толк в моральной ломке. Знали, как надавить на больное. (в случае с Республикой это было изнасилованием и неоднократным. И все это знали. Вейма почти «добровольно» на всё шла, чтобы смягчить участь своих людей, она не видела других путей) — Господин Франция, — национал-социалист выдавил очаровательно-покорную улыбку. Она точно была таковой, обязана была. Рейх долго её репетировал. — Какой прелестный вечер, не так ли? — заверещал он, не имея права закатить от скуки и раздражения глаза или оскалится от кипящий ненависти и отвращения. Мимо проходила какая-то роскошная дама в восхитительным сиреневом платье. Немец взмолился, чтобы француз отвлёкся на её. — Не стоит — просто «Франц», — миролюбиво и настолько фальшиво, что казалось, закровоточат уши, ответил шатен. Как только от леди и след простыл, чужой взгляд заметно потяжелел. Никаких «Франц» точно нельзя было использовать. Рейх готов был поклясться, что видел, как в тёмно-синих глазах заплясали черти. — У меня есть разговор к тебе. Он для более…приватной обстановки, — ариец заметно содрогнулся и еле сдержал крик отчаянья, стараясь не обращать внимание на угрожающе-мирно лежащую на его бедре, руку. Знал он эту «приватную обстановку». Он просто всеми фибрами души желал исчезнуть, ведь у него не было права отказывать и шанса на побег. — И-извиняюсь, однако мне придётся… — Рейх буквально слышал, как сзади почти полностью затихла музыка. Он ощущал насмешливые и возмущенные взгляды на себе, которые так и твердили, как некультурно отказывать в личном разговоре. Раз хозяин дома и инициатор встречи просит уединиться, то значит, так оно и должно быть. Но фриц не был готов. Он только ментально восстанавливался, чтобы суметь отражать давление и не водиться на чужие манипуляции. Потеряй он бдительность, хоть на немного, то его бы просто раздавили. — Отказаться…я… — Отказываетесь от разговора, от которого зависит судьба всей страны? — француз раздражённо хмыкнул, усмехаясь от чужой наивностью. — Эй, Франц, не будь занудой! — женский задорный голос отвлек лягушатники от «птички в клетке». — Клянусь, чем больше с Бритом времени проводишь, тем зануднее становишься, — японка плавно двинулась в сторону обоих, приближаясь словно свет в конце туннеля в своём довольно ярком национальном костюме. Для многих прийти в чем-то, что не подходит дресс-коду некультурно и рискованно. Но не для Яюми. Её подобное не особо волновало, особенно учитывая её мощь и влияние на остальных. Никто не предъявлял претензий. — У меня дело к Дюрéру, ma cherié, — раздраженно выдал француз. — Дю-юреру, Франц, — хихикнув, поправила Империя и наблюдала за краснеющей от злости, физиономией. Рейх готов был захлопать в ладони от восхищения чужим мелким поступком. — Я короче, уведу у тебя Дита, — беззаботным тоном предупредила она и по-дружески потрепала немецкое плечо, протянув следом тому свою руку помощи, заключенную в избавлении от надоедливого шатена. — На один танец, — мрачно ответил он, изо всех сил стараясь изобразить лёгкую улыбку. Япония приложила указательный палец к своим губам, якобы серьезно задумываясь. — Возмо-ожно, — согласилась она, резко притянув немца к себе и высвободив из французской хватки. — А возможно, и нет. Она блеснула темно-карими, почти чёрными глазами в хитром прищуре и заметив, как немец охотнее за неё держится подмигнула триколору, мол, «не в этот раз».       Живой оркестр, звон бокалов и гул на фоне помогли национал-социалисту отвлечься от напряжённых дум, облегченно вздохнуть и подавив ком ещё непрошедшей паники, закрутиться в вальсе и вести подругу. Та делала вид, что просто хотела потанцевать, а не спасти обречённого дружка и беззаботно улыбалась, наворачивая круги по огромному залу. Если так посмотреть, то… всё не так уж плохо, так?       Облегченный вздох, и Рейх еле проглотил мелкую тревогу, тряхнув головой. Очухаться удалось только, когда они магическим образом оказались в гостиной. Сам того не замечая, он уже почти без проблем плавно двигался вперед и по кругу, плавно вставая на носки и приземляясь на месте обеими ногами о пятки. Союз старался не тревожить младшего, просто оберегая от возможных столкновений с чем-либо, так как немец явно был в своих раздумьях. Заметив более осознанный взгляд серых глаз, русский тепло улыбнулся, в очередной раз заставляя Рейха чувствовать вину за себя и свою отчужденность.

Пожалуйста, только живи, Ты же видишь, я живу тобою.

      Напряжение сошло на нет под самый конец. У Союза была прекрасная способность сохранять спокойствие и за несколько минут суметь распространить атмосферу расслабленности на всех в одном помещении с ним. И немец маленьким ребенком поддавался этой способности, готовый отдать несколько лет своей жизни за несколько секунд такой безмятежности.       Рейх под воздействием музыки и некой вселяющей чувство защиты и уверенности, ауры возлюбленного, зачарованно двигался по его указаниям, вслед за ним. Утомленный за весь день, ариец уложил голову на теплую грудь, вслушиваясь в чужое умеренное дыхание и сердцебиение. Душу обволакивало ощущение безопасности и чего-то родного.

Моей огромной любви Хватит нам двоим с головою.

      И этой самой «безмятежности» Большевика должно было хватить на них обоих. Шмидту не хватало стабильности в эмоциональном плане, а русскому самих этих эмоций. А одним из тех, кто вызывал в нём большее количество позитивных и не очень чувств, был Рейх.       Сколько бы фриц не пытался убедить себя в том, что сказанное Союзом лишь для обнадеживания (он уже не особо тревожился насчет мотивов убийства и мести в бодром состоянии), где-то в уголке души ещё тлела надежда, что всё сказано от безграничной любви, которой, как в песне и поется «хватит им двоим с головою». И он был готов стараться — стараться доверять и быть доверительным, любить и быть любимым без задних мыслей о возможной подставе. И может тогда…такие разные люди, как они смогут жить хоть и не в полной, но гармонии?