(Не)любимое воскресенье

      Переезд должен был занять всего день, учитывая то, что вещичек у немца немного, а «барахло» он держит в кладовке, так что, вытаскивать оттуда что-то смысла нет. Однако почему-то вместо этого процесс немного…а может и много, особенно для Союза, который привык всё делать сразу и не откладывать, затянулся. (Рейх у нас больше теоретик, а русский практик) Хоть и собрано всё было за день, размещать своё добро Рейх осмелился только через неделю, не особо желая рушить порядок советской обители и скорее «слиться» с интерьером, нежели принести что-то новое.       Фриц задумчиво поджал губы, оглядывая спальню. В голове уже нарисовалась схема того, что и где должно быть установлено, чтобы особого дискомфорта Советскому не причинять. Как и Бусинке, который не особо понимал, почему «человек Хозяина» встал чуть ли не по середине комнаты и вылупил глаза.       Тяжёлый вздох, и Рейх каменной глыбой двигается в сторону стеллажа, по дороге захватывая свою небольшую деревянную ручную шкатулку (одно из неудавшихся творений. Он часто меняет хобби во время маниакального периода и забрасывает на полпути.) Прижав шкатулку одной рукой к себе, второй он открыл крышку, что-то вытаскивая. Бусинка завертелась у ног, любопытно глядя на коробку в руках немца. Вдруг там есть что-нибудь и для него? Рейх пригладил пушистую шерсть, вытаскивая какие-то две небольшие свечки**, одна приятного клубничного, а другая — ванильного цвета. Буся облизнулся, заворожённо поглядывая на вкусно пахнущие странные цилиндрики в узких ладонях, пригнулся и, приготовившись, прыгнул наверх, чтобы достать понравившуюся вещичку, а возможно, и съесть.       Ариец равнодушно оценил чужую попытку получить «своё» и поставил свечку рядом с резной рамкой старой фотографии. Следом из коробки вытащили крест. Серебряный, самый обычный. Рейх ностальгически сжал цепочку в руке, вглядываясь во всё ещё поблёскивающий крест, и уложил кулон у свеч.       Рейх всю свою «прошлую» жизнь был личностью довольно религиозной. Его семья, его народ, да и его окружение в большинстве своём были христианами разных направлений. В сердце немца, ещё ребенком было отведено специальное место для веры. Даже несмотря на то, что собственный отец использовал религию, как способ манипуляции народом и собственным сыном, фриц очень ценил свое вероисповедание. Ведь жить с верой легче на самом деле. Рейху было намного спокойнее придерживаться правила «не будь грешным и Бог поможет». Казалось, если делать всё точно по Божеским указаниям, то будет защита от всего плохого. От всех порч и проклятий. При постоянных неудачах и нулевой «защите от Всевышнего», Рейх ещё умудрялся сохранять наивную, почти отчаянную надежду на Божеское благословение. Но в один день он просто…понял, что это бессмысленно. Ежедневная мольба за собственных детей не приносила покоя, церковный хор раздражал с каждой секундой всё больше, а разговоры о религии приравнялись к обсуждению какой-то народной байки.       Однако крест всё ещё занимал своё почётное место на груди. Что бы Рейх ни говорил, но он был эмоционально привязан к этой «безделушке». Так он был привязан только к своей фуражке давным давно, да и её просто отобрали по заключении в тюрьму.       До поры, до времени эта самая «безделушка» не мешала. Правда, вскоре стало причиной постоянных кошмаров, тесно связанных с отречением от религии, поэтому ариец принял решение снять с себя и крест. К тому же, с этой цепочкой было связано слишком много неприятного. Лишние воспоминания только мешали бы. Это было атрибутом Дитриха Дюрера, а не Вернера Шмидта, и казалось чем-то неуместным в его новом образе.       Секунда, и послышался звон стекла и чего-то металлического. Рейх моментально съёжился, успев, чуть ли не до боли сжать крест под неправильным углом в руке. До слуха донёсся скулёж Бусинки. Собачонка виновато смотрела на немца, подняв щенячьи глазки и усевшись на задние лапы.       Фриц взволнованно оглядел полку, с которой что-то упало, отчаянно пытаясь убедить себя, что упала не та самая старая фоторамка и перевёл взгляд на сломанную рамку с фотографией, тревожно поджав губу. Он, сам находясь в тихой панике, успокаивающе пригладил питомца, чтобы тот от беспокойства сильно не активничал и случаем не наступил лапой на осколки. Следом Вернер чуть отошел от сломанного, заманив Бусинку к себе руками, чтобы тот, не дай Бог, не поранился стеклом.       Услышав чужой угрожающий топот тяжёлых шагов, Рейх по привычке боязливо раскрыл глаза, пытаясь мысленно вычислить фатальность того, насколько сильно ему перепадёт за то, что довольно важная для русского вещь была сломана. — Что-то случилось? — русский появился слишком быстро. Ариец даже двинуться не успел, не говоря уже о ничтожных попытках всё убрать. — А то мне послышалось, что что-то упало, — Союз не сразу обратил внимания на осколки, но когда заметил, то не особо торопясь, двинулся в сторону возлюбленного. — Ох, я случайно уронил рамку, пока ставил вещи, — неловко приврал немец, инстинктивно сделав шаг назад. Сам ведь отчасти виноват: не надо было свечи на полку класть. — Вот криворукий, — Рейх под короткий смешок и непонимающий взгляд Советского уселся на пол перед ним, собирая осколки. Взгляда на коммуниста поднимать не особо хотелось. Просто искупить вину и всё. Чтобы не получить ни комментарий, ни насмешки или ещё чего похуже. — Рейх, ты чего? — Большевик почти сразу сел напротив, в успокаивающем жесте поглаживая ледяные руки и пытаясь заглянуть в чужие глаза, чего из-за приопущенной головы сделать не получалось. — Я сломал — значит, я уберу, — упрямо и нервно запротестовал ариец. — Не голыми же руками. Порежешься ещё случайно, а нам это надо? — обеспокоенно задал скорее риторический вопрос он. Затем же с интересом глянул на сломанную вещичку, всё-таки желая узнать, что вызвало у фрица такую панику. На ворсистом ковре лежала собранная секундами раннее в кучку «груда» осколков и торчащая из сломанной рамки фотография улыбающихся юнош. Так вот из-за чего Шмидт так занервничал, если это можно было так назвать. (Союз всеми фибрами души желал, чтобы это было обычное волнение, а не страх перед чем-то или, еще хуже, кем-то.)       Рейх, заметив, куда направлен взгляд Союза, вжал голову в плечи, съёжившись и как-будто уменьшившись в размере. — Вот, сломал так…ты наверное, сам ещё и вырезáл рамку, — на выдохе заверещал он, под конец чуть не задохнувшись, но и не посмев сделать лишнего вдоха. Советский согласно с утверждением немца кивнул, а потом слабо улыбнулся в поддержку: — Ничего страшного, завтра новую сделаю. Тем более, планировал скоро менять её, ты только приблизил неизбежное, — конечно, он врал. Не собирался Союз менять эту раму, однако говорить это Рейху не стал, чтобы и так часто занимающийся самобичеванием ариец не чувствовал вину. — Да? — он понимал, что скорее всего, ему нагло врут, но одновременно с этим сердечно желал правдивости утверждения русского. — Так точно! — отдав честь рукой, подтвердил Большевик и, встав на ноги, протянул руку помощи всё ещё сидящему на полу сожителю. — Значит, ты несильно злишься, так? — поинтересовался Вернер, неловко встав на ноги и уткнувшись лицом в чужую грудь. — Конечно, нет. Бусинка уже раза три эту рамку ронял и ничего, — усмехнулся русский, пригладив чёрные волосы. — А-а, ясно. Я-то думал в свечках дело, — задумчиво добавил немец, чуть отойдя от старшего, но не убрав большой ладони со своей головы. — Возможно, и в них, — признался русский. — Ладно, я пойду за метлой, — подытожил ариец, двинувшись в сторону дверей. — И да, шутки про совки принимаются, жду анекдотов по прибытию обратно, — слабо улыбнувшись, дал разрешение он. — Йафоль!!! [Конечно!]

***

      Тепло. Союз постоянно ассоциировался у немца с теплом. Возможно, с другими он был несколько холоден и безразличен в связи с тем, что в большинстве случаев его не волновало ни чужое присутствие, ни чужие поступки, однако как бы то банально не звучало, он был очень добродушен с родными, в число которых, оказывается, входил и фриц. Советский относился с трепетом, внушая спокойствие, доверие и чувство собственной ценности, а ещё буквально был тёплым. Не было и дня, чтобы Рейх несколько минут не грелся в на удивление приятных и ни чуточки не раздражающих объятиях. Добровольно проситься обниматься или разрешать прикасаться к нему и в каком-то смысле нарушать его личные границы стали дневной рутиной арийца, и он был вполне этим доволен.       Не считая того, что Рейх сам неоднократно отказывал в интимной близости по причине «неготовности», то всё, даже по критериям немца было в полном порядке. При всём этом ариец чувствовал некую вину за то, что не мог дать того, что обычно является регулярным и важным в отношениях двух взрослых людей. А Союз не заходил дальше поцелуев и объятий, яро отнекиваясь от Рейховых извинений, что лишь усугубляло ситуацию с самообвинениями арийца.       Неготовность, конечно же, была отмазкой. Рейх не был тем человеком, чье возбуждение было легко вызвать и продлить. В большинстве случаев немец мог просто «расхотеть» прямо во время процесса или вовсе не хотеть изначально, пряча немую панику и идя на своеобразные и некорректные в отношении себя «уступки». «Шмидт» был превеликим актёром и собственно, ничего не мешало ему так же естественно притворяться (нашелся порноактёр) и во время самого полового акта. Однако проблема была в одном: притворяться в присутствии Союза было невозможно. Русский знал его, как облупленного. Он мог отличить настоящую дрожь и стоны от довольно правдоподобных и даже натренированных. Краснову было достаточно одного неспокойного вздоха и сжиманий кулаков, чтобы понять, что что-то не так. (Подобная наблюдательность иногда даже в коем-то веке пугала немца.) Так что, Рейх просто напросто боялся напугать или, что ещё хуже, оттолкнуть Союза своими странностями и сложностями даже в постели.       Время на настенных часах пробило восемь вечера. Ариец расслабленно сидел на личном русском, советского качества кресле, лениво прислонившись головой к чужой груди. Сериал перестал интересовать его ещё полчаса назад, однако лежать на старшем и попросту отдыхать тоже было неплохим вариантом. Союз заинтересован в сериале не был, слепо предполагая, что его смотрит немец, полусидящий, то ли полулежащий на нем. По этой же причине он прекрасно исполнял роль беззвучного кресла и не переключал каналы, так как хорошая мебель явно функцией переключения каналов не обладала. Максимум, который себе позволял Большевик это «мучение» обнажённых рук возлюбленного, которые подвергались постоянным щупаниям со стороны коммуниста. Для немца это действо не было чем-то непривычным, даже наоборот — входило в категорию обычного и само собой разумеющегося.       Союз, несильно сминая чуть потеплевшую, но всё ещё холодную кисть в руке, второй рукой осторожно погладил левое колено, словно ненароком поднявшись и почти не ощутимо проведя по на удивление, мягкой внешней стороне бедра арийца и обратно, по-обыкновенному поглаживая. Особого подтекста Советским проворачиваемое не несло. Простое «куда грабля повела, туда и пополз». Рейх в свою очередь старательно делал вид, что совсем не сконцентрирован на чужих прикосновениях и продолжил просмотр наскучившего материала. Даже Буся заснул на ковре, кажется, разочаровавшись в черно-белых картинках в волшебном ящике.       Мягкие поглаживания, монотонный бубнёж телевизора на фоне и общая спокойная атмосфера заставила Рейха обмякнуть и изредка забавно трепетать от прикосновений русского между внутренних сторон его бедер. Союз, в восторге от чужой умильной реакции, отверг идею «оставить в покое и не мешать», как он обычно делал, когда фриц реагировал на подобное с затаенным дыханием.       Уткнувшись носом во всё ещё пахнущую чем-то приторным, шею немца, русский без настырности и требовательности продолжил махинации с поглаживаниями и сминанием, одной рукой успев полезть под ночную полосатую рубашку и уложить ладонь на талии. Очертив пальцами неровный и все еще не заживший шрам, русский прошелся ими по выпирающим ребрам. Съежившись от легкого возбуждения и не менее заводящего, дыхания в шею, Вернер инстинктивно сжал ноги покрепче, ощутив прилив теплоты к паху и тянущее чувство внизу живота. Всё-таки лучшим способом его возбудить всегда было изначально расслабить.       Советский на чужое действо беззлобно улыбнулся, позволяя себе расцеловывать бледную шею и острые плечи, чуть оттянув ткань одежды в сторону. — Аллес хорошо? ** — замычал сквозь очередной поцелуй русский. — Vsyo gut[Всё хорошо], — согласно запыхтел немец, неловко выпорхнув из чужих рук и под непонимающий взгляд возлюбленного обратно сев к нему на колени, но уже лицом. Союз, воспользовавшись новыми возможностями, крепче прижал податливую тушку к себе, расстегивая пуговицы «ночнушки» и от некой нетерпеливости запутываясь в них. Рейх молча наблюдал, пыхтя и мысленно стараясь сохранять свое спокойствие, чтобы не нагнать панику и сохранить наступившее уже не в первый раз, возбуждение. Советский, избавившись от хлопковой ткани наполовину, лишь дернул рубашку вниз, под тихое оханье младшего, полностью оголяя плечи и верх туловища до пупка. Усыпанная маленькими родинками грудь и розоватые, вставшие соски казались Краснову наиочаровательнейшей картиной на всём белом и чёрном свете, и он не мог отдёрнуть себя от навязчивой мысли расцеловать каждое родимое пятнышко на бледной коже.       Собственно, отказывать себе русский в подобном удовольствии не стал, спешно «чмокая» россыпь из родинок и следом, припав к одному из сосков и втянув окончание с воздухом в рот, теребил вставший ореол языком (вторая рука, конечно же, уже требовательно сжимала безучастную ладонь фрица).       Рейх в свою очередь ухватился за чужие покатые плечи, стараясь под напором старшего, не упасть на пол и не захлебнуться подавляемым стоном. Внезапность и спешность Союза слишком контрастировали с трепетным началом, однако грубостью и не пахло. Большевик был лишь уморительно нетерпеливым (особенно, когда путался в пуговицах). Идти против воли немца и ломать её было не в его приоритетах. Если как следует внушить фрицу чувство доверия, он, хоть и сам не полезет, но согласно обмякнет, пыхтя и задыхаясь.       Когда Рейх очухался, то он уже был аккуратно уложен на диван и избавлен от почти всей одежды. От секундного сомнения насчёт правильности всех действий, а в особенности возможности полного провала, внизу живота болезненного потянуло и неприятно свело.       Русский, заметив нагнетающее желание немца прикрыться, (Союз искренне не понимал, что делает не так) пледом навис над миниатюрным телом, приластившись щекой к груди. — Эс ист кальт? [Холодно?] — поинтересовался Советский. Шмидт кратко хохотнул от незабываемого акцента второй половинки, замотав головой и проскользнув руками к чужой шее. Внутреннее напряжение исчезло без следа. — Мы можем прекратить, некстес маль филайхт… [возможно, в следующий раз…] — Nein! — возмутился ариец, скрестив ноги на чужом торсе и уткнувшись в русые кудри. Союз, подбодрённый чужим протестом, не особо старался вырваться из хватки младшего, лишь укрыв на некоторое время ледяные предплечья тёплыми ладонями.

***

      Рейх согнулся в три погибели от боли в боку и потревоженных, только заживающих ран, слепым котенком пытаясь оглядеть местность и понять в какую из комнат надзиратель его привел и в чьей компании он окажется сегодня, однако повязка на глазах этому мешала. После короткого, но четко раздавшегося эхом щелчка кандалов, он почувствовал, как рядом приземлилось ещё два-три тела, потянув его за собой и свалив на пол с громким звоном цепей.       Еле сумев убрать повязку, то ли тряпку (кстати, очень неприятно пахнущую, в частности для чистоплотного арийца) с глаз, немец впился взглядом в окружающий «ландшафт» в надежде увидеть что-то новое, а не серые стены и угрюмые лица тюремщиков и надзирателей. К счастью, то ли сожалению, он оказался совсем в другом помещении. Оно напоминало небольшую арену и трибуны спереди. Под ногами был ледяной бетонный пол, от которого мёрзли ноги.       Над головой раздался скрежет, заставляющий кровь стынуть в жилах. Рейх, а за компанию и его более смуглые сострадальцы, чуть приподняли головы. Прямо над ними, на высоте метров двух-трех висело нечто, напоминающее котел. Огромный котел. Ариец не знал, что внутри, однако по отвратительному и резкому запаху металла, догадался что там может быть. От внутреннего омерзения зажгло в желудке. Живот болезненно скрутило судорогой. К счастью или нет, желудок был пуст, и рвать и так было нечем.       Через мгновение мерзкая жидкость, напоминающая больше кровь свиньи, нежели человеческую, покрыла и плечи, и руки, и ноги, и подобие тюремной рубашки и брюк. Фриц с отвращением зажмурил глаза, приняв жалкую попытку укрыть голову от мерзотной жижи. Хотелось встать с колен, отчитать каждого и сослать в концлагерь на такие же унижения. Лучше бы убили, чем изо дня в день ломали и заставляли чувствовать себя наихудшим среди наихудших.       Стук двери вовремя пробудил немца. Рейх очнулся по горло в воде в остывшей воде. (обычно ему было холодно даже в кипятке) Наверняка, просто не заметил, как заснул. Пришлось заставить себя совладать собственным невероятно тяжёлым телом и с коротким «Hö?» [Чё? /Чего?] в ответ стучащему поменять своё положение на сидящее. — Всё в порядке? — глухо послышалось сквозь дверь. Ариец удобнее уселся, держась за бортики ванной. — Да-да, ausgezeichnet [всё отлично], — с усердием оттирая в мгновение померещившееся пятно крови с плеча, поддакнул ариец. — Тогда ладно, Шатц [Сокровище], — облегчённо выдал он. — Не переусердствуй, перегреешься ещё, — заботливо напомнил русский. Рейх с коротким «Okay, Liebe», смущённо уткнулся себе в колени. Чужая забота смущала намного больше, чем сегодняшняя близость. Трепетное отношение для фрица было непривычно, неудивительно, что это вызывало у него столь бурную реакцию.       С горем пополам сумев вылезти из ванны, Вернер закутался в полотенце. Затем же мокрым цыплёнком зашагал в сторону спальни, стараясь не особо долго шляться по холодному коридору. — С лёгким паром, — пожелал Советский, кратко улыбнувшись и учтиво опустив взгляд, продолжая читать книгу. Рейх благодарно пробормотал что-то, стараясь со скоростью света найти нужную одёжку и поспешить спать (не будем отрицать, что секс — это утомительно). Одевшись в хлопковую пижаму, Шмидт повернулся в сторону старшего на пятках и устало затоптал к нему. Улёгшись на тёплой груди Краснова, немец сонливо глянул на того снизу вверх, призывая прекратить ночное чтение и заснуть. Союз негромко хлопнул книжкой, убрав её на тумбу и сняв очки. Рейх довольно прижался к «Либе», утомлённо вдохнув. — Доброй ночи, — укрыв тушу сверху одеялом, пробасил тот. — Schlaf süß [Сладких снов], — ответил фриц, постепенно проваливаясь в дрёму.