(Не)любимое воскресенье

      Тяжёлый и задумчивый взгляд хвойных глаз готов был просверлить в Рейхе дыру. Объект недовольства успешно делал вид, что ничего не замечал, сосредотачиваясь на тарелке с завтраком и старательно пиля её вилкой и ножом. — Сокровище, — ласково позвал русский. Немец несколько утомлённо, хоть было только утро, глянул на старшего исподлобья. — Поешь нормально.       Рейх вздохнул, молча выронив столовые приборы из рук и демонстративно указав на тарелку. Еда была почти не тронута, если не обращать внимания на то, что она была раздавлена в пюре. — Поешь, а не учини макаронно-картофельный холокост, — шуточно объяснил русский. Немец капризно поджал губы, отодвинув от себя тарелку. Отсутствие аппетита чувствовалось больше, чем обычно, а заставлять себя гарантировало боли в животе в течение изнурительных пятнадцати минут. Союз принял поражение, не особо желая мучить возлюбленного. Особенно, когда он и так не в хорошем расположении духа. Да и всё-таки Рейх не ребенок. Да, о себе не заботится, но и умереть не даст. Не поест сейчас — потрапезничает потом.  — Горло ещё болит? — следом поинтересовался он. Фриц комично, но вполне показательно помахал раскрытыми ладонями в знаке немецкого «so so la la»**. — Я так и не понял, ты сорвал голос или он сел? — недоумённо спросил он. Рейх раскрыл рот в попытке что-то промямлить, однако о чём-то громче шёпота речи не было. — Второе, — ариец прокашлялся, сжав шею. От каждого слова и глоткá болезненно царапалось горло. — Как назло… и простуда. — Всё-всё, лучше помолчи, — попросил Советский. — От чего же? Мороженное ты ел подтаявшее вчера, да и я ел тоже, но со мной-то всё в порядке. — Вчера было слушание, — полушёпотом-полухрипом ответил он. — Разволновался? — немец пожал плечами. — Стресс, все дела, да? — Дело трудное было, а портфолио скудное, — тихо послышалось от Рейха. — Чуть-чуть дать слабину и дело проиграно, однако, благо, всё прошло удачно. — Вот и славно, — подытожил русский. — Не трать нервы направо и налево. Тебе самому нужнее. Шмидт согласно кивнул, отпивая чай, чтобы избавиться от давящего кома в горле. — Можешь передать жёлтую баночку с таблетками, пожалуйста? — прохрипел немец. Союз невозмутимо покачал головой. — Ты уже принимал успокоительные перед завтраком, — отчеканил Краснов. — Не думай, что если я не говорю тебе, то значит не вижу, как ты принимаешь больше нами обговорённой дозы, — стараясь несильно выражать недовольство, разъяснил Советский. Рейх вовремя икнул, смутившись. Ему казалось, что он делал всё незаметно и вдали от чужих глаз. — Прости, — стыдливо прошептал немец, уткнувшись виноватым взглядом в колени. Было совестно за вранье, отсутствие самоконтроля и за то, что разочаровал. Это было самым страшным. Рейх делал всё, продолжал жить в бренном теле, зная с самого начала, что дальше будет только хуже, но… пока в родных омутах плескалось уважение и понимание, оно того стоило. Немец поистине боялся разочаровать. — Не извиняйся передо мной. Извинись перед собой. Ты причиняешь боль в первую очередь себе, — Союз был против постоянных «прости» со стороны второй половинки. Это тело Рейха, препараты Рейха и воля тоже его — русский лишь вызвался помогать. Принимать помощь или отвергать тоже выбор Третьего. — Совсем себя не жалко? — задал вопрос он, непонимающе сверля взглядом съёжившуюся фигуру. — А я разве… не заслуживаю этого вреда? — в воздухе повисло молчание. Звенящее в ушах и отдающее дрожью в пальцах.       Вот каким Фюрер был на самом деле. Разбитый, еле собранный из осколков обратно и готовый от любого дуновения ветра рассыпаться обратно. — Я не скажу, что ты невиновен. Врать тебе смысла нет, — начал русский. — Однако ты уже натерпелся, верно? Рейх неуверенно пожал плечами. Он не особо считал, что его грехи из категории «искупаемых». — Молчание — знак согласия, — усмехнулся Советский. — Не хочу, чтобы ты мучил себя дальше. Особенно со своим самолечением. — У меня был психотерапевт, — неловко пробормотал немец. — Он и прописал мне все лекарства, но… — Умер. Да, в твоей мед карточке было написано, у какого врача был, — поддакнул он. — Ты всё ему рассказывал? — Внук Хоффмана**, так что почти всё доверял. Год шёл к нему, правда, потом он скончался. — Как я понял, ни к кому ты больше, конечно, не ходил, — утверждал, нежели спрашивал Союз. Рейха чужая осведомлённость во многом не пугала. Он только лет так десять назад вышел «из-под надзора», сведения о нём, если ты воплощение легко было получить. — Не думаю, что смогу ещё кому-то хотя бы примерно описать ту или иную ситуацию. Что сказать? «Я мировой преступник, убийца миллионов и отец двоих детей»? — задорно спародировал ариец, хрипло рассмеявшись и нахмурившись от боли. — Избавьте, извольте, меня же сразу в психушку отправят. — И то верно. Но у тебя ведь есть рецепты и записки от прошлого психиатра. Они помогут направить тебя на верное лечение. Рейх согласно закивал. Хоть где-то привычка собирать барахло помогло. (ахах, вы бы видели его коллекцию ножей. Тоже прошлое хобби) — Значит, я могу пока выпить две та-… — Нет, не можешь, — отрезал русский.

***

      Рейх недоверчиво оглянулся. С превеликим нежеланием махнув старшему в знак прощания на некоторое время, он поднялся на одну, затем и две ступени наверх — на второй этаж, борясь с желанием просто вернуться обратно в машину и поехать домой. Ему ведь только становилось лучше! И плевать, что не первый раз так говорит, и через каждые две-три недели снова всё хорошее заканчивается.       Ариец попросту не доверял. Ни врачам, ни психологам, ни психотерапевтам и кому-то там ещё. Опыт прошлого решил за него всё впечатление о докторах физической и душевной боли. Даже ассоциации с больницей или любой другой лечебницей не представляли собой возможность вылечиться — просто место, в чьих стенах витает смерть и отчаяние. Не более.       К счастью, своеобразная больница была уютным на вид зданием в три этажа. Стены были бежевого, бирюзового и мятного цветов, что не могло не радовать Рейха, в сознании которого белый цвет медицинских учреждений ни с чем хорошим связан не был. Несколько шагов он прошёл неуверенно, пересилив себя и постучав в дверь кабинета. За ней послышалось ответное, глухое «Входите!».       Фриц сжал кулаки, смирившись с фактом того, что впервые за долгое время снова придётся окунаться в грязные воды прошлого с головой и пытаться безуспешно что-то там выловить и открыл дверь, неспешно зайдя внутрь тихой мышью.       За столом сидела приятная женщина, если не девушка лет двадцати пяти-шести. Собранные в пучок тусклые, словно перегоревшие рыжие волосы и серьёзный вид создавали ощутимый контраст наивных, больших болотных глаз. — Вернер, — ей пришлось снять очки и убрать все документы подальше, чтобы показать всю заинтересованность в клиенте. — Здравствуйте. — Добрый вечер, — тихо ответил ариец, стоя у дверей. — Не стесняйтесь, — Рейх невозмутимо взглянул на психотерапевта, мол, ничего подобного, смело шагнув вглубь красной комнаты. Та слабо улыбнулась, указав ладонью на одно из кресел напротив её стола: — Присаживайтесь. Немец повозился да потоптался у дверей секунды две, а затем послушно сел в удобное кресло. — Как поживаете, Вернер? — добродушно поинтересовалась она. — Я обязан отвечать честно? — сухо спросил в ответ ариец. Врачиха покачала головой: — Ничем не обязаны. Можете отвечать, как захотите. Только учтите, что это может повлиять на Ваше лечение. Чужое уважение приятно удивило. Врачи особо с ним не церемонились. Ни в детстве, ни в период его беременности, ни в тюрьме, тем более. — Учту, — согласно выдал он. — Всё нормально. Честно говоря, я не планировал к Вам записываться, фрау… — Рейх прищурился, вглядываясь в бейджик. — Фрау Нина. Девушка несколько удивленно глянула на того. — Вас сюда привели, получается? Насильно? Рейх несогласно мотнул головой: — Настойчиво посоветовали, — поправил он. — Я раньше ходил к своему психотерапевту. Затем перестал, а лекарства принимаю уже не по дозе, — признался немец. — Кое-кого это не устроило, и пришлось исправляться. — Для себя или ради этого человека? — уточнила Нина. Рейх знал что и для чего спрашивалось. Он знал точные ответы, которые были бы «правильными», но сейчас… ради Союза, ради их общего менее сложного совместного проживания нужно было говорить приблизительную правду. — Два в одном. Вреда мне лечение не причинит, а его обрадует. Лекарь удовлетворённо кивнула.       Рейх напряжённо сжался на стуле, вжимаясь спиной в твёрдую спинку. От беременного «пуза» постоянно болел позвоночник, было тяжело ходить, сидеть и даже лежать, а неудобный стул только усугублял ситуацию.       Большую часть времени он находился в полудрёме. К «бабочке»** на руке постоянно подключали разные системы, от которых разум то резко прояснялся, то затуманивался ещё больше. Были разные тесты, проверки. Будем честны, Рейх был почти уникальным экземпляром с таким же уникальным подбором хромосом и генов. Он был воплощением, что давало ему множество преимуществ в физическом плане. Это же его и погубило. Стал подопытной крысой собственных людей.       Рейх тряхнул головой. Непрошенные воспоминания сами лезли в голову. — Есть какие-то навязчивые мысли? Тревога на пустом месте… я тут вижу в рецепте пароксетин. Панические атаки? — Да, есть навязчивые мысли, а панические атаки уже редкость, — ответил немец. — Биполярное расстройство второго типа, так, — Нина что-то прикинула в мыслях. — Как себя чувствуете во время маниакальных и депрессивных фаз, Вернер? — Как себя чувствуете, Дитрих? — немец боязливо затрепыхался, вслушиваясь в чужой голос и пытаясь понять, кто это. Шагов он не слышал, скорее всего, от переутомления. От постоянных кошмаров едва удавалось заснуть и проснуться выспавшимся.       На свет, из кромешной тьмы около двери вышел приятный мужчина. Рейх удивленно вскинул брови, увидев не угрюмое и не угрожающее лицо, а потом, заметив белый халат, нахмурился. — Кто Вы? — непоколебимо, стараясь не выдавать страха и утомлённости, потребовал ответа фриц. Врач слабо улыбнулся, стараясь быть помягче с подопытной крысой. — Что же Вы, не хмурьтесь, — шагнув вперёд и заметив, как пузо на ножках пытается сильнее вжаться в стул и сбежать, попросил он. — Я Ваш друг. Возможно, единственный тут. Рейх недоверчиво прищурился. — И что… Вам поручили со мной делать? Резать и смотреть, насколько быстро всё заживет? Ещё какие-то анализы или тестирование айкью? — немец не верил и не доверял ни одному из членов персонала в этой мини-лаборатории. У всех у них в планах было использовать его или навредить. — Ничего из этого. Я здесь чтобы помочь и выслушать. Я здесь ради Вас. Дитрих бесстрастно взглянул на «помощника», разок прошлёпав босыми ногами по ледяному полу и прикрыв ладонями выпуклый живот. — Допустим… а что от меня требуется? — Быть честным со мной, — легко кинул этакий доктор. — И что я получу взамен? — Человеческое общение. Никакой боли. Мы будем друзьями. — Д-друзьями? — немец еле сдержал нервный смешок. Господи, какая глупость! Друзьями. В этих мучениях. Будучи беременной подопытной крысой в чужих грязных руках. — Браво. Лучше обстоятельств выбрать нельзя было. — Я ведь Вам нужен. Долго Вы так не протянете. Скорее всего даже до родов. Рейх, всё ещё посмеиваясь, стирал выступающие слезы. — Я не умру от рук обычных смертных. Мой дар и проклятие одновременно. Так что, нет, я буду жить долго… о-очень долго. — И несчастливо, — подытожил… назовём так… Август. — А это уже неважно. Угрожать смертью Вы не можете. До родов я доживу и после жить буду. — Никто и не говорил о физической смерти. Эта лаборатория — все восемь кругов ада. Вам нужен тот, кто был бы на Вашей стороне, особенно в этот, — он чуть помахал рукой, указывая на чужое положение. — срок Вашей не только физической, но и эмоциональной уязвимости. Не то даже Вы скоро сломаетесь, — предупредил Август. — А им это нужно? — А что вашим нужно тогда? Не сломать, то…? — Прогнуть. Чуть-чуть. Им не нужно Вас ломать, лишь, чтобы Вы были запрограммированы в пользу им. Фриц с отвращением поджал губы. Его за живого не считали. Глупые люди, глупое восприятие и огромное количество противоречия в моралях. Считают его воплощением территорий, а не народа. Как бы не так. — Если говорите за них, то и себя к ним причисляйте. — Я на Вашей стороне. И готов ждать до самой смерти, пока Вы это не поймёте, — мужчина беззаботно и тепло улыбнулся, с некой опасной харизмой поправив очаровательно-небрежно уложенные волосы. «Очередное доказательство того, как внешность обманчива», — тоскливо прошлось в голове. А ведь в какой-то момент Рейх ему даже поверил. Он тогда так сильно устал от всего, настолько был унижен, что обычное обращение на «Вы» вызывало восторг. Каждый сеанс** он ждал с нетерпением, зная, что в проблемах и переживаниях его не заинтересованы и что всё это только чтобы контролировать не только тело, но и сознание. Однако даже это не могло его заставить не чувствовать восторг каждый раз, когда с особой заинтересованностью у него спрашивали: «Как Ваши дела?»       Немец задумчиво прищурился, пытаясь кратко и точно всё объяснить. — В гипоманиакальный период я мало сплю, сильно раздражён, полон энергии и по этой же причине беру побольше работы, чем обычно. Резко могу начать интересоваться разными хобби и заводиться множеством знакомств. И часто творю глупости, — начал немец. — А во время депрессивной фазы жалею, что вообще, обзавёлся какими-то контактами, много сплю и не высыпаюсь. Ничем не увлекаюсь, еле успеваю докончить всю работу и предпочитаю не выходить из дома лишний раз. — Но я ведь не спросила, что Вы делаете, — напомнила она. — Ладно, что общее есть между этими фазами? — мягко уточнила она. — Чувство вины, — неуверенно ответил ариец. Нина коротко вздохнула. У Вернера было очень странное и загруженное портфолио. И страдал не только от биполярного расстройства. В список поборённых расстройств входила и тревожная депрессия (на самом деле, началась она как раз после родов Рейха. Назовем её послеродовой. На протяжении многих десятилетий её приходилось как-то игнорировать. Ни времени, ни средств в дальнейшем для лечения не было). Сколько всего с человеком должно было произойти, чтобы к своим двадцати семи стольким переболеть? — За что Вы себя вините? — Когда я счастлив, то понимаю, что не заслуживаю этого и что долго ничего хорошего не продолжится, а когда чувствую себя подавленно, то виню себя в неблагодарности. — С чего бы? Вы не виноваты в своей болезни, Вернер, — успокаивающе протянула психотерапевт. — Я бы не назвал это болезнью… раньше было хуже, но как-то ведь держался на плаву. — В том-то и дело, что это болезнь. Физическая или же ментальная, — несколько оскорблённо выдала Нина. — Если это не болезнь, то и я не врач, получается, так? — Нет-нет, что Вы? — Шмидт готов был дать самому себе позорную пощёчину. Молодец, пришёл на прием к лекарю и назвал его не врачом. — Так-то. Вы же не вините себя в том, что у Вас поднялась температура. — Я мог бы одеться потеплее, чтобы не заболеть, — учтиво напомнил немец. — Посмотреть прогноз погоды. — Дело обстоятельств, может прогнозы оказались неправильными? — предположила она. — Люди часто винят себя в том, в чём они всего лишь частично, а, возможно, и совсем не виноваты. И они устраивают самосуд, который выдвигает наказания похлеще, чем настоящие судебные процессы. — Сам себя в тюрьму не посадишь. Максимум — терзать себя самообвинениями. — Можно избавить себя от радостей жизни; довести до других болезней, не заботясь о собственном здоровье; отдаляться от родных нам людей, убеждая всех, а в особенности себя в том, что любви и счастья мы не заслуживаем, когда это не так. Строить себе тюрьму в собственной душе, заключая её в решетки иногда намного хуже, — спокойно объяснила Нина. Методичный, но не монотонный голос заставлял вслушиваться в чужие нотации. Рейх должен был признать, что юная психотерапевт была права. — Да одна Ваша таблетка чего стоит! Рейх чуть нахмурился. Эти препараты давным-давно ему прописал Хоффман — очень компетентный врач, в свою очередь. — А что не так-то? — Вы читали её побочные эффекты? У меня ощущение, что это лекарство с 1980-х, — недобро, хоть и стараясь говорить без укора, пробурчала она. — Удивительно, как Вы их на прилавках находите. — Ну, там из побочных эффектов только бессонница и понижение аппетита, — непонимающе протянул ариец. — А вот в других — всевозможные побочки, связанные с болезнями желудка, высокий процент вызывания зависимости и понижения либидо. Уж лучше прочтите всё повнимательнее. Ваш прошлый врач словно только из двадцатого века вернулся. — Пропишите тогда мне новые? — Ваш визит именно ради этого и запланирован. Приходите ещё раза два-три, чтобы я могла предложить какие-то более современные прототипы этих лекарств, — предложение звучало заманчиво. — Да, конечно, — смиренно кивнул, согласился немец. Если за эти два-три визита всё так быстро и эффективно решится, то Рейх будет ей сказочно благодарен.