(Не)любимое воскресенье

      Буквы плыли перед глазами, пока где-то там, в месте, что люди называли душой, скребли кошки. Рейху хотелось домой. В тёплый, уютный дом, куда проведёт любимый и где встретит собачонка. Но вместо этого приходилось щуриться из-за слезящихся глаз и утыкаться в слишком яркий экран компьютера в почти пустом офисе.       Уши уловили сквозь пелену тоски и утомлённости облегчённый вздох и несдержанное «Finally!» почти на другом конце помещения. Немец слабо улыбнулся, радуясь успеху Ру. Приятный мальчишка и замечательный человек. Правда, в тихом омуте черти водятся, и Рейх знал, что этот отзывчивый парниша осознанно выбрал путь бытья «удобным», так как будучи для всех таким, было легко разузнать любую информацию. Этот навык являлся явно не лишним для довольно талантливого журналиста.       Немец отхлебнул невероятно невкусного (он не мог отказать любезной секретарше и просто принял маленькую неприятность) и, вдобавок, холодного кофе. Пустой желудок тихо заныл, заставив Рейха мысленно умолять собственный орган заткнуться. Живот неприятно скрутило, а затем тоскливо заныло сердце, которое будто вместе с желудком как мокрую тряпку скрутили и выжали.       Через некоторое время послышался знакомый баритон. Шмидт учтиво проигнорировал раздраженного Артура, который крушил всё по пути, шипя что-то в трубку телефона (Рейху резко стало жаль Бенждамина на том конце линии) и промолчал, даже когда от чужого рвения на выход разлетелись бумаги, упав со стола.       Рейх неслышно, жалобно простонал в ледяную и онемевшую ладонь. Как же он устал. Было уже тошно. От постоянно садящегося голоса на заседаниях, от нескончаемой макулатуры, которую нужно было перевести в цифровой вид и от каждого члена этого помещения, да и всего офиса: от «любезной секретарши» с её отвратительным кофе, от тошнотворно счастливой Клары с её женой, от болтливого Руперта, от сноба по имени Артур, от медлительной Мелек ханум и клиентов со своими выкрутасами. — Всё в порядке? — на стол приземлилась собранная стопка бумаг, которую немец так и не собрал. Вернеру понадобилось три секунды перерыва, чтобы сдержать слезы раздражения и поднять несколько удивлённый и усталый взгляд на добродетеля. — В полном, Руперт, — отчеканил немец. Рыжик недоверчиво сощурился. — Спасибо, но всё нормально, — заметив чужое недоверие, заутверждал ариец. — Обращайся, — отмахнулся он и повернулся на пятках, готовясь уходить к своему столу. — Кстати, тебе необязательно допивать… это, — на всякий случай напомнил Ру и брезгливо-насмешливо указал на стакан с отравой, на что Рейх так же, как и он, отмахнулся.       Два клика мышкой по фону и ещё один по-бесовски победный по кнопке «Сохранить». Фриц, даже удовлетворённый всей работой, не смог заставить себя улыбнуться, чтобы очередной раз обмануть себя, что всё хорошо и ему явно не плевать на отчёт. И нет, это не угрызающее чувство вины и обязанности заставляет его писать его. Конечно и однозначно нет!       В любом случае, радовало то, что со всем было покончено, и он мог покинуть это унылое здание, чтобы уйти восвояси. Именно в это время на телефон пришло обнадёживающее «Дзыньк». Рейх несколько заторможенно бросил взгляд на экран светящегося мобильного, прочитав краткое «Жду, Сокровище» и до абсурда забавное «^-^»** в конце предложения. Настрочив в ответ несколько отчужденное «Сейчас буду.», ариец начал собираться: сохранив всё ещё раз, выключил ноутбук; убрал документы в нижний шкафчик, заперев на ключ; закинул нужные листы в сумку-почтальонку и надев пальто, зашагал в сторону выхода.       Из офиса в это время выходил и Руперт, уже собираясь. Однако заприметив мелкую тень у коридора в родную палату, он оставил её полуоткрытой, придерживая рукой. Рейх, польщённый чужим жестом, глухо поблагодарил и спешно вышел из здания, чтобы не отнимать время британца. Тот со своим уже более терпимым британским «You're welcome»**, вышел вслед за ним. Рейх, не удержав некого тёплого порыва (чего-то родительского и простого человеческого. Руперт напоминал какого-то соседского мальчишку), запустил пятерню в рыжие пряди. Иронично, как из самого надоедливого со-работника он стал самым терпимым. — О моей шевелюре можно написать прекрасную статью, — прокомментировал рыжий. Ариец фыркнул, мгновенно спрятав и так скрытые перчатками руки в карманы пальто. — Расскажешь? — скорее всего, говоря о причине, почему тот носит перчатки постоянно, поинтересовался он. — Когда-нибудь, — скептично ответил фриц, пожав плечами. Напротив дороги Рейх заметил знакомый силуэт. — Я пойду. До свидания и удачи, милый **, — несколько нетерпеливо попрощался он и получив в ответ взаимное «Пока», подорвался с места, мчась на противоположную сторону дороги.       Союз терпеливо ждал. Рейх не был личностью медлительной, однако сегодня чутка медлил. Заметив, как маленькая по сравнению с рыжей дылдой, фигурка вышла на улицу, он встрепенулся. Чужое «Спасибо» и «Не за что» затянулись слишком долго, и русский с неприязнью отметил, как ему не нравится их явно приятный и непринуждённый диалог. К несчастью, наш коммуняга, когда-то работающий на благо народа и готовый всё «моё» называть «нашим», был собственником, если тема касалась близких людей. Нет, это не была ревность. Ревность — это сплошная неуверенность. А Советский был уверен, как в себе и своей верности, так в Рейхе и его верности. Он просто не хотел делить своего человека с кем-то.Просто желал спрятать от всех и тихо любить укутанную в одеяло гусеницу. От счастья Рейха не с ним, а с кем-то другим Сергей чувствовал раздражение и злость. К себе тоже. Он понимал, что это абсурдно, учитывая, как редко даже у Вернера (не Дитриха) выходит установить с кем-то контакт, но ничего с собой поделать не мог.       Злость испарилась сразу, как в его тело вжалась тушка поменьше. Уставшее и обмякшее. И Большевик понимал, что этой самой «гусенице» в своём коконе из пальто и шарфа совсем не до этих глупых собственнических мотивов и загонов.       Улица была пуста, как и сам мелкий городок тёмными зимними вечерами. Именно по этой причине, сдержанный и в коем-то веке, даже робкий Рейх позволил себе подобное откровение. Союз, если бы не знал фрица, то и представить не мог бы, что столь холодная, отчуждённая на публике личность (один играет эмоции на публику, другой скрывает, хах) может быть такой трогательной и донельзя уязвимой. Русский, хоть и никогда не планировал пользоваться его «минутными слабостями» в своих коварных целях, всё-таки любил подобные откровения со стороны немца, тайно очаровываясь порозовевшими от плача усталости щеками, припухшему контуру губ, мокрыми ресницами и сопровождающимися всхлипами извинениями по поводу испачканной в слезах рубашке. И это его ждало по приезде домой сегодня же, против чего Союз особо не был. (Не подумайте опять же, что ему нравятся страдания возлюбленного! Лишь его открытость) После первого сеанса к психотерапевту прошла неделя, за которую он успел сходить к Нине ещё один раз и даже впервые за месяца три-четыре наведался к Анне на могилу. Рейху честно говоря, лечение давалось с трудом. Ни заблокированные собственным сознанием воспоминания, ни уменьшение доз его лекарств немца не радовали. Депрессивный его период превратился в сущий кошмар (аппетит его всё ещё не прибавлялся, как и сон, а кошмары снова начали сниться), а доводы о возможных сюрпризах маниакального периода не радовали. Эти напряжение, нервозность и подавленность утомляли Рейха больше работы, поэтому Советский был согласен заменять тому подушку для выплакиваний. — Пойдем домой? — осторожно спросил русский, мягко прижимая чуть трепещущее от январьского холода несовершенство к себе. Ариец дважды кивнул, еле сумев принудить себя отлипнуть от тёплого возлюбленного на несколько сантиметров. Союз, довольный его ответом, кратко чмокнул его в чёрную головушку и, как подобает джентльмену, подал Шмидту руку. Рейх шмыгнул носом от холода и взялся за тёплую руку, последовав за старшим в сторону дома.

***

      Союз сидел тихо, дожидаясь пока скрипнет белая дверь бирюзового коридора, оповещая о конце сеанса. Стрелка часов слишком громко мерила каждую секунду, и русский был готов сорваться на одном из безостановочных «тик».       Обычно люди приходят в подобные кабинеты с неким «покерфейсом», а потом выходят со слезами на глазах, но Рейх заходя с безразличием имел только два варианта выхода: с таким же лицом лица в депрессивный период или с явным раздражением, даже злостью в маниакальный. Союз не знал, как это работало, но фриц был очень раздражён после терапии, которая вроде, должна была его успокоить и в первое время был в непонятках: проблема в Нине, терапии или самом Рейхе? Советский ещё в самом начале их отношений заметил, как Рейх относится к любому напоминанию о прошлом. Диалог с целью вызвать какое-то воспоминание выглядел примерно так: « — Рейх, а ты помнишь…? — Нет.»       Казалось, немцу попросту не хотелось открывать старые раны (надо бы напомнить, что их нужно промывать) и предпочитал… делать вид, что ничего не было. Он постоянно так делал. Рейх ничего не забывал. Ни-ког-да, однако очень часто закрывал глаза и игнорировал некоторые очевидные вещи и обиды, вместо того, чтобы сесть и поговорить. Таков уж он. Молчать-терпеть-понимать, а потом резко срываться-истерить-обвинять (и конечная станция прощать-оправдывать-понимать и так по кругу). В любом случае несложно было догадаться, что Рейх делал так всегда: попросту подавлял свои эмоции, забивая болт на них, что ему и аукнулось через век. Он не пережил травмы в прошлом в полной красе, закрывая на ключ все эмоции, поэтому приходится переживать их сейчас, выплёскивая всё либо слезами, либо неконтролируемой агрессией. И на публике немец мог показать только второе.       Дверь неприятно скрипнула в конце коридора. Сергей обратил всё внимание на шум, слыша, как мелкими шагами и почти неслышным стуком злобно притопывает (мать двух его детей) немец. Краснов грузно встал с места, готовясь покинуть прохладное здание, однако как только взвинченный зверек пыхтяще что-то заворчал, русский не смог сдержаться от взъерошивания аккуратной причёски, что ещё сильнее взбесило мелкого, рявкающего под нос брюнета. — Сильно злишься? — поинтересовался он, чтобы мысленно прикинуть план действий. Рейх редко злился. Нет, ну очень редко. В большинстве случаев подавлял и гнев, оставаясь спокойным снаружи и сконфуженным внутри. А когда злился, то длилось это недолго и лучше уж его в этот период времени не трогать. — Глаза аж слезятся, — прошептал Рейх, грозясь заплакать от злости. Союз умилился раскрасневшимся ушам** и посочувствовал их обладателям. — Пошли покурим? Союз чуть опешил: опять? Будем честны, Краснов сам в своё время был тем еще паровозом, казалось, дыша не воздухом, а никотином, но Рейх всегда был против курения. Ему не нравились запах дыма, последствия от сигарет и с курящими связывали отнюдь не светлые воспоминания. Однако последнее десятилетие его жизни убедило его в обратном. Курил Рейх так же редко, как и злился и два этих происшествия были крепко связаны. Чтобы успокоить нервы (успокоительные сейчас не по рецепту нельзя было использовать) достаточно было одной никотиновой палочки во рту. — Ладно, пошли, — согласился русский, мягко разжав чужой кулак и взяв уже раскрытую ладонь в свою руку. Фриц, уже привыкший к частому проникновению Советским в его личное пространство, не стал упрямиться и последовал за старшим на выход.       Рейх, опираясь о стену, докуривал первую и последнюю за сегодня сигарету. Стояли оба в тишине, молча куря и каждый думая о своём. Немец, вообще, застыл статуей, изредка отдаляя сигарету от лица, держа её меж указательным и средним пальцем, чуть постукивая по нему безымянным. (Хоть Союзу и не нравилось, что его вредная привычка прошлого распространилась на и так нездорового Вернера, он должен был признать, что его пассия даже курил красиво) — Успокоился? — усмехнулся русский, кинув потушенный о косяк бычок в урну. — Спокоен, как удав, — поддакнул ариец. Союз, довольный чужим спокойствием, притянул снова тихое создание к себе, коротко поцеловав того в уголок плотно сомкнутых губ.— И даже поцеловать не дашь? — наигранно расстроенно поинтересовался он. Немец вздернул кончиком острого носа: — Жвачка для начала. — Жвачка вредная, — пробурчал русский, чуть недовольный отказом, прижимая того к себе. — А вот сигареты очень полезные. Я прямо чувствую, как очищается моя кожа и прибавляются силы! — строго начал немец, хохотнув под конец. — А как же, — согласился русский, всё-таки закинув жвачку в рот и одну вложив в ладонь возлюбленного. Как итог, после минуты жевания жвачки Рейха зацеловали до смерти за клиникой для психически нездоровых.

***

      Так продолжалось ещё месяц. Рейх курил с Союзом после сеансов из-за запрета успокоительных, не спал ночами по причине отсутствия снотворных и ходил весь на иголках. Ни тревога, ни раздражение не оставляли его в покое. Даже русский временами бесил. Вспыльчивому, готовому взорваться от любого слова Рейху было достаточно лишнего объятья, чтобы проклясть возлюбленного и всех его предков. Немец чувствовал вину за свои «выкидоны», которые Советский терпел. В попытках отдалиться от шума и излишней людности ариец снова «сбегал» на кладбище, просто сидя в тишине. Уж лучше немного одному, чем причиняя боль любимому человеку.       А ещё преследовало удушающее, невероятно тяжёлое ощущение беспомощности. Ему казалось, терапия только ухудшает его самочувствие. С каждым сеансом петля сама по себе завязывалась на тонкой шее. Не хотелось вспоминать. Но всё на самом деле было куда проще: немец просто признался самому себе — всё плохо. Конечная станция. Осознание. Уже всё, поздновато обратился. Понимал, что «я просто устал, нужно отдохнуть», «у всех панические атаки, это нормально» и «всё в порядке» сплошное враньё.       Горели щёки от температуры, слезились глаза, пока его ласково, с трепетом прижимали к себе. Хотелось закричать, зарычать на старшего: «не трогай! я не заслужил!», но получилось только громче зареветь ребёнком и уткнуться в немного колючий свитер. Краснов что-то твердил о том, что всё будет хорошо, но Рейху не особо в это верилось. Несмотря на неверие, немец согласно кивал, дрожащим голосом шепча что-то в благодарность и обнимая (на деле просто прижимаясь клубочком) в извинениях. Хотелось верить, что он не сильно надоедает своим нытьём (Рейх сам так это называл) Советскому, и тот не пожалел о том, что с ним связался.       И Союзу было больно. Наблюдать за заново завядающим васильком** было невероятно удручающе. Рейх заслуживал намного лучшего, чем оно было сейчас, но был убеждён в обратном, что ещё сильнее ему мешало. Ариец не отвергал помощь, но и с особой охотой не принимал. Просто разрешал: делай, что хочешь. И это пугало. Было привычнее видеть тихого, но упрямого немца по утрам, который устраивал забастовки против завтрака, отказывался вечером надевать жакет и бежал по дому, шлёпая босыми ногами. (Хотя было велено надеть носки!!!) Даже с непривычно агрессивным Рейхом было спокойнее. Однако…       Завтрак был съеден, жакет и носки надеты. Шмидт смирно сидел в рабочем кабинете напротив русского. Советский явно что-то обдумывал, так что, Рейх смиренно сидел, обнимая собственные коленки, изредка шмыгая носом и приближая чашку с чаем к потрескавшимся губам свободной рукой, которую не мучал Краснов.       Союз пытался найти оптимальное решение проблемы своего Сокровища. Что-то, что было связано с прошлым, настоящим и возможно, будущим. Нина убеждала, что трудности Вернера временны. Спрашивала что-то про переживания Рейха о «младшем брате и младшей сестре»(что ещё молодому немцу пришлось взять огромную ответственность за своих «брата» и «сестру») по имени Герман и Аннабель и предложила уладить конфликт между ними по возможности, чтобы фриц мог по-банальному «отпустить и забыть» чувство вины перед ФРГ. Нина, конечно, не знала, что это сын «Шмидта» и даже предположить не могла огромную пропасть в «страх-презрение-гордость» между этими обоими. Союз был проще. Разговор. Вот что им нужно было. Увидеться, желательно, когда Германия подрастёт в плане личности (приобретёт собственное мнение, а не навязыванное ему) и сам захочет разобраться во всем.       Сергей чуть крепче сжал ладонь в своей руке. Убедившись в чужой немой реакции, начал: — Хотел бы встретиться с сыном?       Чужой голос прозвучал резко и как будто не в тему. Рейх чуть не подскочил на месте, удивленно взглянув на русского. Пришлось даже убедиться: не послышалось ли ему?       Фриц выдержал небольшую паузу, пытаясь вынырнуть из негативных мыслей. — Ты, наверное, не в курсе наших отношений, которые несколько… натянутые, — отпив тёплого напитка (нетронуто стоявшего на краю рабочего стола), тихо проинформировал немец. — Это я знаю, — отмахнулся Союз. — Вопрос всё тот же: хочешь встретиться или нет? — Я-то хочу, — согласился немец. Конечно хочет. Он же безумно соскучился по родной крови, собственному дитяти. — Но я обещал, что больше не буду напоминать о своём существовании, — досадливо сам себе напомнил он и поджал искусанные губы в некой задумчивости: разве его сыну нужна эта встреча? Встретиться с личностью, по чьей вине все в жизни молодого государства пошло по наклонной? По чьей вине умерла его единственная родня — сестра? Ариец тряхнул головой - ужасный родитель. Не смог уберечь ни одного из своих же детей. Ждать благосклонности от ФРГ… абсурдно. Союз махнул ладонью: — Тогда он ничего не понимал. Его всю юность настраивали против тебя, конечно, ты был ему тогда противен (Рейх искренне пытался не вспомнить, как грубо не позволили дотронуться родные руки сына). Ну и поговорили вы, конечно, в момент, когда на него резко свалилась вся ответственность за территории в дважды больше, чем было и погибла наша Анна** — спокойно проговорил русский. — Он не мог быть рад тебя видеть. — Разве что-то изменилось? — Да, думаю. Я говорил с ним… давно правда, полгода назад, — несколько задумчиво (пытается вспомнить, когда в последний раз с ним говорил) старший. Рейх готов был прыснуть в кулак. Полгода назад. Это разве давно, если сравнить это с тем, как двадцать три года скулила родительская душа? — Неужто меня обсуждали? — угрюмо хохотнул Рейх. — Не совсем. Но когда тема зашла о тебе, он не выглядел враждебным. Скорее, тоскливым. Да и сколько лет прошло, думаю, он сам понимает, что ты явно не такой, каким тебя ему описывали, — ответил Советский. — Он парниша смышлёный. Весь в тебя. — Господи, только не это, — мгновенно запротестовал немец, чувствуя недовольный взгляд хвойных глаз на себе. — В кого угодно, но только не в меня. Даже врагу бы такого не пожелал. — Не говори так. Вы с Герой похожи намного больше, чем тебе кажется. И не в плохом ключе, — немец промолчал. Единственная схожесть — серые глаза, и то это было и у Германской Империи, так что, хер поймёшь от кого унаследовал. — Вы можете встретиться на следующих выходных. Что думаешь?       Ариец отчуждённо пожал плечами, будто не понимая о чём они вообще говорят. Союз печально выдохнул, понимая, что большего сегодня он из немца не вытянет.

***

      Выпал снег. Как в ту же встречу двадцать с лишним лет назад. Рейх впервые за несколько недель чувствовал что-то кроме тревоги — что-то вроде светлого волнения. Да, его могут послать в небо за звёздочкой, но… ему так хотелось увидеть сына вживую, что это просто было условностями. Союз частенько подбадривал за эту неделю, с радостью замечая, как немец оживает на глазах с каждым днём, возвращая себе присущую мышью суетливость и тараторющее воркование. Советского удивляло насколько сильно на Вернера влияло обыкновенное ожидание. (Да и привыкает наверное, к новым препаратам)       Рейх был энергичнее, чем обычно. Вялость и нездоровая бледность были не так заметны из-за румянца от холода на щеках. Да и самого немца в этом одеянии из нескольких слоев чего-то теплого не особо было видно. Шапка лезла на глаза, раскрасневшийся нос и рот спрятались под шарфом, а руки в карманах. Только две ножки-палки торчали из-под низа пальто. Но фриц особо внимания на это не обращал, торопливо шагая в сторону одного из парков, где и должна была состояться встреча. Союз ходил рядом, учтиво разрешив немцу таскать его за собой. На объективно верное «Ещё полчаса до встречи» он отмахивался, всё ещё суетливо что-то пища, то ли бубня под нос. Кажется, это была тысяча и одна вариация приветствия и дальнейший разговор, состоящий из «я понимаю, что» и «извини».       Как только они дошли до ворот блестящего и отражающего снегом лучи солнца, парка, русский остановился и без особых усилий тем самым остановил Вернера. Рейх хотел было возмутиться, почему его остановили, однако заметил, куда взглядом направил старший: там расхаживал из стороны в сторону младший немец, в точности, как сам Рейх что-то бормоча. Что он делал за полчаса до встречи тут было непонятно. — Я говорил, что вы похожи, — победно полушепотом напомнил Советский. Арийцу всё же пришлось мысленно это принять: манерой своей Германия больше смахивал на него, нежели на Империю или же Союза. — Я пойду, удачи. Шмидт с встревоженным «М-м!» вцепился в чужую руку: — Зачем уходить? — Я немного лишний. Да и встреча ваша, смысл мне присутствовать? Рейх явно хотел запротестовать. — Признай, ты бы не хотел, чтобы во время личного разговора рядом с твоим собеседником стояла такая дылда, — усмехнулся русский. — Напрягает ведь. Он кивнул: всё же русский прав. Он и дылда, а ещё напрягает. Не Рейха, конечно, но любого его собеседника, когда русский рядом. — Я тогда пойду, Liebe, — неуверенно попрощался ариец. Кажется, приятное волнение улетучивалось. Союз мягко поцеловал того в лоб и с коротким «Удачи», зашагал в сторону выхода из парка.       Рейх с каждым шагом в довольно глубокие сугробы, терял изначальный позитив. В голову лезли неприятные мысли о полном провале. Но нельзя было сворачивать назад. Это было бы обыкновенной трусостью и бестактностью, так что пришлось на ватных ногах дойти до него.       Германия ходил небольшими кругами, тихо выговаривая заранее написанную речь. Как только перед ним оказалась низкая (по сравнению с ним самим в 6 футов**) фигура, то он запнулся, кажется, напрочь забыв весь текст. Он несколько безразлично-возмущенно поднял взгляд на того, кто посмел прервать его тихую тираду, но как только встретился со знакомыми как будто постоянно широко раскрытыми серыми глазами, неловко, даже глупо улыбнулся. Надо же, оба немца пришли пораньше. — Ты долго, — отчужденно проговорил Германия. От него веяло холодом. Что ещё хуже — безразличием. Рейх думал… они оба скучали (?) и нуждались во встрече с друг другом. Но если это не так, то это огромное разочарование для него. — Я лишь напомню, что встреча формально, даже не началась. До неё ещё минут двадцать пять уж точно, — на всякий случай напомнил Шмидт. Рейх должен был признать, что смотрел на меняющееся выражение лица с упоением. Безразличный Германия переменился и взглянул на Вернера сконфуженно, еле сдержавшись от того, чтобы повержено ударить кулаком свою же ладонь. — Да, точно, — поддакнул он, закачавшись на месте из стороны в сторону, то влево, то вправо. — Привет. Давно не виделись, — пытаясь вернуть себе отстранённость, с которой он начинал, выдал младший немец. Фриц мягко улыбнулся, кивнув и протянул тому ладонь для приветствия. Чужое волнение обозначало, что не так уж и его чаду всё равно.       ФРГ оглянулся, не сумевая устоять на месте, что и выдавало его явное волнение и слишком крепко пожал руку родственника, которая на удивление, была меньше, чем его собственная. Республика секунды две открыто таращился на чужую ладонь. Германия никогда бы не позволил себе так долго продолжать рукопожатия, однако чувствуя невероятно тяжелую волну тоски, потянул Vatti** на себя. Арийцу пришлось чуть приподняться на носки, чтобы его сыну было легче его обнять. (Будем честны, старший немец вообще, не вкуривал, откуда к нему такая благосклонность, однако против объятий с тем, по кому так долго скучал, конечно, не был.)       В голове взрывались фейерверки. Полное отсутствие, то ли огромное количество мыслей создали некий белый шум, потому что, Рейх ничего не слышал, не различая невнятного бубнежа сына. Стоять на носках уже надобности не было, так как любезный Германия пожалел арийца, чуть нагнулся, утыкаясь в родительское плечо. Столько лет прошло, а желание по-мальчишески прижаться к родителю ещё нет.       Рейх, как по закону подлости, сегодня тоже надев перчатки, поспешил от них избавиться, чуть нервно снимая одну с руки и той же поглаживая молчаливую белобрысую макушку. Родительское сердце оттаяло к безразличному на протяжении долгих годов, чаду. Немец был готов оправдать каждое слово сына, каждую слезу, которая была проронена по причине ненависти собственного дитя, лишь бы оно вновь полюбило.       ФРГ отпрянул с неким нехотением. У отца было явное преимущество — детские воспоминания. Все редкие и счастливые моменты происходили в основном в детстве. И почти все крепко связаны с Рейхом. Подсознательно Германия знал, что больше полувека эта обида не продлится. С возрастом (после 1996) он ещё и догадался о не очень честных мотивах своих опекунов (Франция, Великобритания), чьи рассказы явно противоречили образу укрепившемуся в памяти Республики. Его терзали сомнения: его отец был таким светлым и добродушным или всё изменил угол наклона призмы, через которую он видел своих сожителей, будучи ребенком? Сомневался он долго, но в итоге Германия сдался. Перешагнул через свою гордость, желая узнать всё самому и по возможности, даже помириться. И вот теперь он тут, после лет, когда он сам отказывался навещать родителя-преступника в тюрьме, когда отказывался обнять после долгой разлуки в девяностых и после того, как начал нуждаться в ком-то «своем». (Сестры в живых нет, а Австрия скорее, как дальний родственник, который вроде бы, есть, а вроде бы и нет.)       И Vatti был «своим». Он улыбался ему всё с таким же с трепетом, говорил с такой же нежностью и если не считать торопливого говора, будто Германию сейчас куда-то увезут далеко-далеко от него, то всё был так же, как и в прошлом. Даже как-то совестно было, что он столь пренебрегал чужой, хоть и непрошенной, но любовью.       В ближайшее кафе они дошли, перекидываясь всего несколькими фразами, в основном просто находясь в молчании. К счастью, не в неловком, а довольно приятном, будто понимая друг друга без слов. Это было довольно странно. Два десятилетия не видется, а потом резко так прекрасно понимать друг друга, но это так было.       Кафе у парка было небольшим и довольно уютным. Весь интерьер заведения был выполнен в пастельно-мятном и таком же пастельном коричневом. — Кофе со сгущенкой? — Рейх удивленно поднял взгляд на сына. — Пить одну и ту же отраву на протяжении века… ну ты даёшь, — усмехнулся Республика. — А сам-то? То же самое кофе, только горькое. — Сладкое надоедает. Признай, даже в жизни, когда все слишком хорошо, то ждёшь чего-то плохого, — пожав плечами, объяснил Германия. — С одной стороны, я старше, — начал немец. — Ты старее, — поправил он, кратко фыркнув. (точь-в-точь, как Рейх) Фриц оскорбленно поджал губы: — Я старше, а не старее, — чужие поправки успешно были отклонены. — Но тем не менее в глубокую филосифию из-за кофе со сгущёнкой уходишь ты. ФРГ, явно не видящий особых минусов, отмахнулся. — Так… что тут делаешь? В этом маленьком городке, — поинтересовался младший немец. — Почему бы не уехать в более оживлённое место? — Да мне тут собственно, очень даже нравится, — Рейх чуть огляделся. — Тут тихо и спокойно. Ничто не помешает планам. Да и я тут освоился. — Ты много раз успел освоиться. После шестьдесят третьего** я уверен тебе пришлось много менять место жительства. — Или же ты просто прочитал сведения обо мне, — хмыкнул Вернер. Германия, что похвально, сделал самое свое невозмутимое лицо: — Это тоже. — А ты по какой причине пришел проведать? Ты вроде, не особо хотел, чтобы я вмешивался в твою жизнь, — поинтересовался он. Белобрысый несколько неуверенно почесал затылок. — Полгода назад у меня про тебя Союз спрашивал. Представляешь? — выпустил смешок Германия. Рейх прекрасно сыграл роль удивленного. — Не представляю. — Спрашивал, мол, как поживает. Когда дело дошло до города, где ты живешь, то поверь мне, у меня сердце в штаны** упало! Думал, убить тебя собирается! — Есть за что, — хохотнул Шмидт. Его чадо лишь поддакнуло. — Но ты жив, — несколько потрясенно констатировал факт Герман. — Значит он просто тебя проведал? — Вроде того, — соврал ариец. Про их отношения знать ещё необязательно. — Ну вот. Раз он тебя проведал. Воплощение Союза. Тебя. Воплощение Третьего Рейха, то и я могу, верно? — В любое время, — тепло согласился он. — И вот я тут. Хочу пить кофе и начать все с начала, — чуть устало улыбнувшись, объявил он. — Ты долго… — Гордость, все дела. От тебя передалось, сам знаешь, — криво усмехнулся Республика. — Я очень по тебе скучал, — горестно, почти полушепотом пробормотал Рейх. Такая смена тона заставила Германию чуть опешить. Казалось, отец сейчас заплачет. — Не скучай я, то и ноги моей тут не было, так что… я тоже видимо, соскучился. Шмидт шмыгнул носом, то ли от холода, то ли от переизбытка эмоций, которого тело не могло выдержать. Разве нельзя было все это чуть раньше? — Мне жаль, что на это ушло так много времени, — Германия несколько не привык к слезам и тоске отца. Он всегда был спокоен и положительно настроен, как будто никогда и ничто его не мучило. (Или же делал вид, что это так, чтобы дети не росли в напряженной обстановке с отцом-истеричкой) По этой причине Республика не знал, как реагировать. Эмпатия — штука сложная. — Лучше поздно, чем никогда, — слабо улыбнулся фриц. — Хотел бы обратно в шумный город? Так даже видется легче было бы, — предложил ФРГ. На удивление, Шмидт был несогласен: — Я не хочу в большие города. Это очень утомительно. А тут, сел в поезд и за час уже на другом конце города, — отказался Вернер. Германия задумался, думая: что же может быть в этом городке? — Ты из-за кладбища не хочешь отсюда уходить? — спросил он. Рейх неловко отвел взгляд. — Это тоже, но… я уже привык к этому месту. Через лет пять-десять уеду, — проинформировал он. — Если переживу это девятое мая*, конечно же, — усмехнулся немец. — Как скажешь, — согласился Республика. Его целью было встретиться, а не настаивать на чем-то.       Говорили они с паузами. Могли минут пять в тишине потягивать кофе, а потом ещё десять безостановочно тараторить о том, какой был полет и на когда тот улетает обратно. Оказалось, Германия пришел только на встречу, собираясь уезжать через час-два. Конечно, это очень расстроило фрица, однако ему было обещано приехать через ещё неделю на выходных, чтобы провести время. И Рейх был в восторге от чужого предложения. — Думаю, мне уже пора, — несколько уныло уведомил он. — Счет, пожалуйста. — Прямо сейчас? Уже? — ариец чуть напрягся, не желая так быстро прощаться. — К сожалению, я приходил только, чтобы убедиться, что ты жив и здоров. — И полтора часа летел ради этого? — Мне ли не привыкать? — отмахнулся Республика. Полеты были нормой для него, хоть и негативно сказывались на сне.       Заснеженную дорогу обратно до арки у входа парка они прошли вместе. Германия от предложения в компании поехать к аэропорту отказался: всё ещё совестно усложнять отцу жизнь. — До встречи, Vater[Пап], — напоследок сжав прохладные ладони в рукопожатии, попрощался он. Фриц воодушевлённо чуть привстал на носки, казалось, подавившись счастьем: — До скорейшей встречи, — и каждый своей дорогой, в надежде, что пути снова сведутся.