Мой утешительный приз

      Казалось, осень ворвалась ко мне в душу ещё при поступлении, летом, истерзав до едва отзывающегося в теле сладко-горьковатого уныния. Я ждал решения терпеливо и изнурительно долго, всё это время прекрасно зная: из меня был бы плохой отец, как и сын, которым я больше никому не прихожусь, и роль любящего заботливого мужа для юной потерявшейся в жизни девушки с ребенком не могла принадлежать мне всерьёз. Пытаться собрать из острых осколков прежний, гранёный любовью и семейными ценностями хрупкий сосуд, наполнять его новым смыслом жизни, чтобы когда-нибудь он снова разлетелся в дребезги, было бы с моей стороны большой натянутой ложью во благо, но ведь Чарльз играл эту роль без всяких натяжек.       Несмотря ни на какие недомолвки, которые парень допустил на кануне, он оказал Мишель поддержку, пока меня не было рядом в момент самого большого её отчаяния, уберёг от самоуничтожения, беспрекословно приютил маленькую сестру. Именно поэтому давно привычный и знакомый Чарльз на фоне совершенно постороннего человека выглядел гораздо более надёжной защитой от сокрушительного одиночества. Я не мог подарить ей семью взамен потерянной, это было не в моих силах и слишком очевидно, зато он мог со временем сделать её счастливее. Это будто все понимали, это видела Мишель и мучилась за будущее Молли; а я лишь оглядывался в тот день, до деталей, рябящих в глазах, вспоминая, с каким нездоровым сожалением она просипела сквозь слёзы: “Ты знаешь... они прекрасно ладят”.       Чарльз ранил сердце, заставил её испытывать потрясение, исполненное стыдом и жалостью, и то самое состояние, когда ты подвешенный над пропастью пытаешься закрыть глаза на разрушенный привычный уклад, когда ты беспомощен и предан; но снова появился в её жизни - так вовремя. Он остался частью её семьи...       В октябре начались промозглые дожди и пробирающие до озноба холода: после нашего с Мишель знакомства, этого смелого танца на проходной "элитной" академии, я так и не смог жить спокойно. Внутри поселилось необъемлемое сострадание к её судьбе, до губительной невыносимой тревоги странное желание думать о том, что мы вместе существуем на этой земле, и от этого уже становилось трепетно; всюду меня преследовала израненая нежность к её образу, ко всему, что могло быть связано с ней...       С началом этого учебного года мы выбрали для Молли школу.       Девочка мало разговаривала, ещё меньше ела и много плакала, сидя под тесным кухонным столом. Глядя в её покрасневшие от удушливых слёз глаза я никак не мог понять, насколько тяжело могут быть переживания от смерти родителей в её возрасте. Когда нам удавалось пересекаться дома, я наблюдал, как Молли делала всё, чтобы отгородиться от своей прежней жизни скорбящей тишиной, окончательно вычеркнув общение со своими друзьями с танцевальной студии и поставив крест на танцах. Никакого веселья, ребячества, развлечений - реже я видел, как Молли оплакивала то маленькое детство, что у неё было. Потому что потерять родителей значило, что некому теперь любить тебя лишь за одно твоё существование, больше ты не ребёнок... Все мы были детьми до тех пор, пока нас было, кому воспитывать.       Первое время нам приходилось спать втроём на одной кровати. Молли смотрела на меня так дико сквозь свою недетскую отрешённость, словно посторонний мужчина, завладевший доверием её сестры может волновать больше, чем утрата близких. Она спала только с краю, я знаю, чтобы не видеть кого-то рядом с собой, кроме Мишель, чтобы закрывать глаза и хоть немного представлять себя в безопасности, в комфорте. Я никак не мог найти для неё слова, чтобы показать, что она не бездомна. Да, это было съемное жильё, на оплату которого приходилось вертеть задницей в пабах и клубах, здесь и я сам иногда чувствовал себя посторонним, но теперь это была наша общая крыша над головами. Не дом, но крыша, ведь до злополучного слова “семья” было далеко...       Временами поведение Молли меня задевало и напоминало, что с Чарльзом они “прекрасно ладят”. Тогда у меня в груди начинало трепетать от гнетущей обиды и нетерпения. И как бы там ни было, каждый чёртов раз я вспоминал, каково было мне смиряться с уходом отца, и душил в себе гадкое эгоистичное ощущение. Девочка совсем ещё маленькая; я далеко не эксперт в воспитании детей, но знал одно: Молли разочаровалась в этой жизни, не успев толком начать её жить. Тихие истерики под кухонным столом она просила не замечать, но смотреть на это было больно. Её боль была простая, понятная. В то, что школа сделает из неё снова полноценного ребёнка со способностью хотя бы улыбаться, мне не верилось.       Не верила и Мишель. Её уверенность, сила заточились под равнодушие, а воспалённая болью от несправедливости душа явно находилась на грани изнеможения. В привычку вошло отживать каждый день, лишь бы быстрее коснуться головой холодной подушки, зажмурить глаза, и так жизнь зависла на месте...       Наши с ней отношения походили чем-то на общение сиделки и инвалида. Я ждал, когда Мишель снова найдёт вкус к жизни, осторожно пытаясь подступиться к её замкнутому даже от сестры миру. Мы редко виделись дома в перерывах между работой; пока Мишель между занятий в танцевальной студии находила время забрать Молли из школы, я уже направлялся в клуб открывать вечернюю смену. Работать мы могли бы вместе, но Мишель наотрез отказалась выступать полуголой перед пьяной публикой, в большей степени ссылаясь на то, что Молли придётся оставаться одной дома до глубокой ночи. И всё же её характер был достаточно сильный, а с принципами девушка слишком считалась, чтобы согласиться выступать в барах.       Мы были разные. Танцовщица - такая правильно воспитанная, даже потеряв всё, дорожащая моралью, нежная и сильная; убитая. В последнем мы оказались схожи...       Звеня ключами в прихожей, я подцепил сумку с грязного от осенних дождей пола и ещё некоторое время простоял перед дверью, настойчиво укладывая в голову ворох мыслей. Спиртовой запах дешевого алкоголя, ослепляющий дрожащий свет софитов клуба, невыносимая духота от судорожных телодвижений на танцполе - эта атмосфера давно стала привычной, но от этого я не испытывал уюта и хотя бы слабого тепла, о котором мечтал последние месяцы. Как непреодолимое наваждение на меня находили мысли о том, чтобы оказаться в её, пускай отстранённых объятиях. Мишель было совсем не до меня, ей нужно было пережить этот запечатлевшийся ужасом удар, а я лишь иногда позволял себе смотреть на неё спящую по ночам, высматривал под спутавшимися прядями, спадающими на личико, её острые волевые черты и подрагивающие губы.       Меня не покидала мысль, что я полюбил. Вспоминая, как только в начале нашего знакомства я не понимал, что происходит, теперь незаметно улыбался: сейчас это так очевидно... Сейчас я знал, что полюбил её, даже не знав, как она выглядит. От одного наглого прикосновения её оголённого плеча к моему, там, за кулисами, от одного вдоха лёгкого запаха молочного шоколада, который источает её кожа; стоило ей лишь заговорить, я уже знал, какая она навязчиво добрая, упёртая, пришла приободрить горе-танцора после оглушительно позорного выступления. Но сейчас Мишель надломленная, и такой я тоже её любил...       Дверь передо мной открылась, и на лестничной клетке замерла танцовщица с набитой спортивной сумкой. На вид девушка выглядела подавленно, как и обычно, но от чего-то взволновано и тяжело дышала. Мы растерянно смотрели друг другу в глаза, не находясь, как заговорить, словно были лишь посторонними сожителями. Фактически это так и было. ― Ты уже уходишь? ― Мишель торопливо перешагнула порог нашей квартиры и, не прикрывая дверь и небрежно скинув сумку на пол, стянула с потрёпанной головы шапку. ― Да, уже даже немного опаздываю... ― Глянув торопливо на часы, я нашёлся, что уже минут пятнадцать мысленно рассуждаю перед входной дверью. ― Ах, ну... Беги, ― девушка села на край тумбы, на секунду опустив взгляд в пол, а потом уже медленно и неторопливо принялась расшнуровывать ботинки. Её грудь вздымалась от бесшумного, но тяжелого дыхания под расстёгнутой курткой, и пока мне мельком удавалось выцеплять для себя эти бережные особые фрагменты её волнения, я успел подумать о том, что мне всегда приходится любоваться ей словно издалека, словно она вот-вот затеряется в другом конце репетиционного зала в толпе танцоров...       Занеся было ногу над порогом, я вдруг остановился, прислушиваясь, как Мишель незаметно шмыгает носом, и ощутил, как в лёгких залегла давящая тяжесть. Времени не оставалось даже на то, чтобы перебежать дорогу до соседнего танцевального заведения. Девушка будто ушла в себя, не замечая, как я прикрыл дверь и, отставив сумку в сторону, опустился на корточки перед ней, увлеченно развязывающей шнурки. ― Давай помогу, ― Мишель удивлённо вдохнула, пока я, слегка касаясь её пальчиков, отстранил её от бездумного занятия, и стащил с женских ножек холодные промокшие ботинки. ― У тебя ступни ледяные. ― Ничего, я сейчас согреюсь. Иди, ― отставив обувь в сторону, я всё ещё смотрел на мёртвенно побледневшую танцовщицу, оказавшуюся в квартире в самый разгар рабочего дня и продолжал нарушать старательно выстроенную дистанцию между мной и Мишель. Она неловко заглянула мне в глаза, а потом отвернулась, часто моргая, пока я внимательно и настороженно наблюдал за её дрогнувшими губами.       Теплыми ладонями я обхватил её ступни, потирая в руках, а потом проскользил до замерзших коленок и крепко обнял их, прижавшись щекой к бёдрам, обтянутым спортивными лосинами. Пока по всему телу прошла согревающая нежная волна тепла, Мишель обмерла в моих руках, а я прислушивался к участившемуся стуку.       Мы редко касались друг друга: я боялся показаться слишком навязчивым и лишним, когда ей было так больно, когда все её мысли занимало привыкание к новой, лишённой внимания родителей жизни, состоящей лишь из работы. Шёл второй месяц, как мы жили вместе, но оставались друг для друга чужими людьми. ― Почему ты не в студии? ― Пользуясь растерянностью танцовщицы, я коснулся губами её бедра и прижался крепче, стараясь выглядеть как можно более просто и непринуждённо, словно мы всегда позволяли себе такое нежное и тесное общение. Мишель впала в ступор, при виде меня, расположившегося на полу и обнимающего её ноги, но выдержав пугающую паузу так, что стало слышно гул проезжающих под окнами машин и звенящую тишину в пустой квартире, осторожно заговорила. ― Я отменила сегодняшние занятия и надеялась, что застану тебя дома...       В груди у меня ёкнуло сердце, разнося с частыми ударами по телу настороженное волнение и гремящий в ушах страх. Я не понимал, что это могло значить, а от вида Мишель, торопившейся домой с заметным беспокойством, по рукам прошлись впивающиеся неприятные иголочки. Возникла мысль, что ей и Молли плохо со мной, что они хотят уйти, но танцовщица положила свои замерзшие ладони мне на голову, нежно поглаживая и неторопливо перебирая волосы.       Никакого продолжения не последовало; ощутив её осторожную ласку, внутри меня словно лопнули копившиеся всё это время неоправданные подозрения и переживания. Тут же я позволил себе приподняться и обнять Мишель так, что её тонкая талия под слоем мягкой куртки оказалась в моих руках, а наши лица утыкались друг другу в шеи. Дрожь пробрала меня от стука её пульсирующего в горле сердца и шумного дыхания, как только губы непроизвольно прижались к нежной коже.       Если закрыть глаза, снова чувствовался мягкий запах какао, и мне на секунду показалось, что мы танцуем вместе, как несколько месяцев назад, не зная ничего о том, что может ожидать нас в будущем. Горьковатый осадок печали, вечно преследующий нас, словно налёт крепко заваренного кофе в домашней чашке, окрасился сахарным чувством того, что мы снова обрели друг друга, и Мишель будто слегка оттаяла в наших крепких дрожащих объятиях от промозглой погоды и давно поселившегося в её душе жгучего холода. ― Брэндон... ― Лапуля, я знаю, мы живём вместе, но... Я скучаю, ― едва ослабив объятия и сдерживая лихорадочную дрожь от высказанных слов, словно мы находились в разлуке долгих два месяца, я стянул куртку с её плеч и потянул девушку вслед за собой, поднимаясь с пола. Свету из кухонного окна преграждал путь мой силуэт, а Мишель оказалась тени, пока я неотрывно смотрел в её наполнившиеся слезами блестящие серые глаза и погибал от их глубины. Убрав с её худенького лица растрепавшиеся пряди шёлковых тёмных волос, я слегка нагнулся над ней и мягко коснулся губами лба, чувствуя, как танцовщица сжимает меня через куртку, будто надувной круг среди глубокого тихого моря.       Мы оставались в холодном коридоре, в объятиях друг друга. Страх подступиться и ранить ещё больше, всё то время, что мы жили вместе, словно превратил этот срок в затянувшуюся командировку. Мишель плакала, а я прижимал её к себе, словно мог перенять у неё эти продолжительные глубокие страдания, и если бы это было возможно, я давно бы истерзал себя в замен равновесия её искалеченной мягкой души. Дрожь её худенького тела вызывала в моём лихорадочный трепет; я помнил её сладкие губы на вкус, но давно изнывал от желания узнать их горечь. ― Пошли в комнату, тебе нужно под одеяло.       Танцовщица, всё ещё подрагивая от давно привычных слёз, послушно прошла в глубину квартиры и завернулась под покрывало, смятое на не застеленной постели. Моя куртка отправилась на пол, а ботинки по разным углам прихожей, пока я торопился в сторону кухни. В комнату к немного успокоившейся Мишель я вернулся с кружкой дымящегося теплом чая, оставив его на прикроватной тумбочке. ― Мы с тобой не говорили никогда про это... Но... ― Присев на край кровати, я занырнул рукой под одеяло и нащупал ледяные ступни девушки, принимаясь их усердно греть ладонями. ― Ты сильная, справляешься... И ты умеешь нести ответственность перед Молли, перед их памятью... Скоро боль притупится. Поверь...       Глаза Мишель вновь наполнились прозрачными слезами, растекающимися по влажному лицу и шее, а я не знал, как объясниться, как донести то, через что уже прошёл и хоть немного разделить её утрату. ― Иногда мне кажется, не притупится. Я мертва... ― Зайдясь удушающим тихим сипом от накатившего плача, она спрятала лицо в одеяле, вздрагивая, будто от выстрелов, и этот разговор, что я начал, был тому причиной. Но вместо сожаления к содрогающейся фигурке по телу прошёлся залп негодования и едкой обиды, закравшейся мне под футболку рябью мурашек. ― Ты могла бы жить хотя бы для Молли. Ещё у тебя есть я... ― Но их больше нет, ― Мишель горько поморщилась.       Прости меня, отец. Но хоть тебя нет рядом, я никого не виню, это был твой выбор, со временем пришлось его принять. Ты остался жить эту жизнь в моих воспоминаниях, и мне приходится их хранить тяжкой ношей, но сейчас я даже не знаю, как могло быть иначе, ведь я настолько смирился... Прости меня за это, но может быть, так правильно... Как мне облегчить течение времени для тебя, Мишель? ― Знаешь, жить надо для живых. Ты заметила? Земля всё ещё крутится вокруг солнца, а к тебе на занятия ходят ученики; дома ждёт сестра, которая глядя на тебя забивается под стол... И я, наблюдаю за тобой каждую ночь, вижу, как плачешь во сне... ― Мои переживания за девушку вылились в странную злую обиду, ведь она настолько ушла в себя, что не замечала ничего вокруг. Не замечала и меня...       Она смотрела на меня стеклянными глазами, совершенно опустошённым взглядом, словно не помнила, как снова оказалась в таком состоянии, и не препятствовала остаткам дрожи от стекающих слёз, словно с болезненным удовольствием ими упиваясь. Это был я чуть меньше десятка лет назад. ― Твои родители любили жизнь и вас... ― Мишель равнодушно кивнула, задумчиво смотря сквозь меня. ― Ты не можешь сдаться, ты же точная их копия! ― Да откуда ты знаешь? Ты ведь никогда их не видел, ― девушка вскрикнула, с поверженным видом утёрла влажное раскрасневшееся лицо и отодвинула ноги под одеялом, пряча их от моих рук. Но у меня было, что сказать ей. ― Я знаю, что они отзываются в тебе походкой, и каждый раз ты с испугом наблюдаешь за ней, словно со стороны за своей мамой. Люди видят твою манеру, отдают дань твоему прошлому, но вероятно просто не задумываются, от кого тебе досталась твоя натура. Родители живут в тебе вкусом к жизни и сложным характером, каждый раз на занятиях по танцам с детьми ты говоришь на языке своего отца, наставляя их на упорный труд и внушаешь им дисциплину вместо пустого баловства, и кстати на твоем лице ты носишь его глаза, а губы - матери. Фотографии и твоё воспитание всё говорят за тебя, они живут в тебе. Не нужно себя хоронить...       Подбородок Мишель вновь дрогнул, и сквозь прорвавшийся шквал слёз она довольно странно, но облегченно начала посмеиваться, словно стыдясь этого и закусывая нижнюю губу. При виде её душевных метаний, которые с особой остротой выходили с эмоциями в свет, мне становилось за неё немного страшно. ― Это пройдёт, я тебе обещаю. ― Что, у тебя прошло? ― Танцовщица вцепилась в меня диким взглядом, исполненным осуждением, что я не понимаю её; насупилась, пытаясь перебороть стекающие по щекам слёзы. Голос прозвенел рвано, с вызовом. ― Да, прошло.       Почувствовав лёгкий укол в груди, ноющим разочарованием разнесшийся по телу, я слабо откашлялся и отвернулся, не позволяя девушке заметить, как она задела меня своим упрёком. Но тут же я почувствовал на себе её дрожащие холодные руки и неровное холодное дыхание в области шеи. ― Прости! Прости меня! У тебя тоже никого нет? ― Ладони танцовщицы я сильно сжал в своих руках, в очередной раз за сегодняшний день с упоением чувствуя её бледную шёлковую кожу. ― Лапуля, я думал, у меня есть ты...       Мишель расплакалась. Но на этот раз она впускала к себе в душу немного лёгкости, освобождалась от невысказанной душной обиды; я чувствовал спиной её дрожь, а на шее мокрые тёплые слёзы и жалобные затухающие всхлипы. Мы словно не были знакомы раньше, но единственное, что я знал наверняка ― таких, как она, не ломают удары судьбы, а лишь обжигают, как металл для закалки. Её слёзы, потерянность, замкнутость не смогли затмить характер: по будням и выходным уже третий месяц Мишель пропадала на работе ― превратила своё мастерство и хобби в способ выживания, как материального, так и морального. Какие бы методы не использовала Мишель и как бы не заблуждалась среди всепоглощающего горя, я чётко осознавал, что так вёл себя и я, когда не стало отца. Это мой путь, и танцовщица его повторяла до глубокой телесной усталости. ― Ты всё делаешь правильно, скоро боль отступит. Просто не забывай жить.       Так странно было ощущать соприкосновения наших тел... Это было для нас в новинку, ведь мы забыли о любой близости, пока Мишель душевно страдала. Она замерла за моей спиной, позволяя лишь прерывистому дыханию нарушать ватную тишину в комнате, и каждой клеткой напряженного тела мне довелось ощутить, как танцовщица неожиданно очнулась от непрекращающихся терзаний, с удивлением осознав себя всё той же живой, решительной Мишель, круто изменившейся под гнётом горькой боли. Дыхание постепенно стало тихим, ровным. Мы сидели так ещё некоторое время, думая каждый о своём и боясь вспугнуть воцарившееся удобное молчание.       Ища ласку или пытаясь подарить её самому, я обернулся, пока девушка не успела и подумать отодвинуться, и прильнул щекой к её щеке. Между нашими лицами не осталось расстояния, а моя холодная кожа и её влажная от слёз соприкасалась до пробирающего нежностью желания чувствовать её горькие губы в поцелуе. Мишель не отстранилась, продолжала лежать на моём плече, позволяя дотрагиваться до себя, а я нашёл её ладонь среди смятого комом одеяла, сильно сжав, будто приводя девушку в чувства, и ласково потёрся щекой о её.       Танцовщица зомбировано и с расслабленным недоумением позволяла прикасаться к себе, наблюдала за мной с наивным детским интересом, пока мне было позволено изучать эти худенькие ручки заново. Я повернулся вплотную к лицу Мишель, и убедившись, что девушка и не дрогнула, поцеловал её висок, потом прошёлся губами по скулам, беззвучно касаясь солоноватой кожи, и дошёл до уголка губ, осторожно замерев рядом. ― Можно?       Мишель прикрыла свои серые глубокие глаза, будто отказывалась ручаться за ответ, но я медленно нашёл губами её рот и тут же нетерпеливо охватил поцелуем нижнюю губу, с трепетом наблюдая, как девушка рвано выдохнула теплом. К голове прилила кровь, опоясывая жаром; стало невозможно тяжело думать и осознавать что-либо, кроме нашего с Мишель поцелуя, о котором я поначалу с опаской помышлял, а потом грезил во время затянувшейся бессонницы каждую ночь.       Губы Мишель были на вкус как горький терпкий кофе; меня не покидал пряный шоколадный запах с тех пор, как Мишель с Молли перевезли свои вещи ко мне в квартиру, а теперь я словно добрался до чашки свежесваренного напитка, чтобы утолить преследующую меня жажду. Я жаждил воскресить в танцовщице желание существовать громко и уверенно; мечтал снова знать её тело в своих руках, как она позволила этому случиться пару месяцев назад на этом же месте - в нашей прошлой жизни. Я мечтал, чтобы она смогла найти во мне хоть немного утешения, а в себе - силы, чтобы окончательно не разочаровываться...       Танцовщица неловко отодвинулась, как будто её застали за чем-то непристойным, и с удивлением прикоснулась к губам пальчиками, а я внимательно и настороженно разглядел её смутившееся выражение лица. ― По-моему, тебе пора на работу... Тебя там заждались девушки, ― Мишель осторожно заглянула мне в глаза, так, что в её я увидел совершенно трезвую, но лёгкую досаду. ― Ничего страшного, всех денег не заработаешь, ― наверное, это был самый положительный ответ, который я мог дать в данную секунду, и теперь танцовщица должна была снова помнить, что всё это время работа была для меня способом оставаться на плаву, но не развлекаться, ведь танцевать - то, что я умел делать прекрасно даже без образования. Нам нужны были деньги...       Но мне польстил её маленький аккуратный укол, ведь я ей был не безразличен. ― Лапуля... ― Она равнодушно подняла взгляд и задержалась на уровне моих пристально изучающих женскую фигуру глаз. В груди у меня с сумасшедшим беспокойством колотилось сердце, разгоняя по организму страх и желание замолчать, но я бесшумно выдохнул. ― Не ревнуй, я ведь тебя люблю...       Мы задвинули плотные шторы, спасаясь от черноты надвигающегося дождя, и оставили уже давно не греющую одежду на полу. Мы оставили весь этот чёртов мир за пределами мягкого холодного одеяла, накрываясь им с головой, сузили свои взгляды и переживания до рамок светлой двуспальной кровати, принявшись греть друг друга смелыми горячими ласками. От каждого прикосновения к её прохладной коже я испытывал импульсы, разносящиеся во всём теле жадным обжигающим восторгом, я влюблялся в неё всё больше и крепче от одних её дрожащих голодных поцелуев в кромешной темноте. Танцовщица меня любила.       Возможно, она не будет больше прежней Мишель, серьёзной, но по-детски беззаботной, способной ворваться в чью-то чужую жизнь и начать уговаривать воспрянуть духом. Да и не надо, ведь с неё достаточно меня... Теперь она та, что узнала всю глубину чувств от душераздирающей боли до острой пламенной любви.