Soldier On

— Ты выглядишь очень счастливым, лейтенант. Кайден изо всех сил старался стереть улыбку со своего лица, но ему никак это не удавалось. Самое лучшее, что он мог сделать — поджать губы, но даже тогда он чувствовал, как они подрагивают от улыбки. Воспоминания о прошлой ночи всё ещё были слишком сильны в его мыслях. Он всё ещё чувствовал Шепарда внутри себя, его пальцы на бёдрах, следы от зубов на шее. На его ключице и шее были засосы, и Кайден даже не пытался их спрятать. Эшли подняла бровь, когда Кайден что-то промычал и отвернулся от неё, постукивая по-своему инструметрону, как будто у него было какое-то важное дело, требующее безраздельного внимания. Однако провести её было не так легко, она обошла его и встала перед ним, наклоняясь к его лицу, пока Кайден не был вынужден вздохнуть и встретиться с ней взглядом, хоть и неохотно. — Не хочешь рассказать, что случилось прошлой ночью? Серьёзно, Аленко, я знаю это универсальное «я только что трахнулся» выражение лица. Он покраснел. Кайден думал, что слишком стар, чтобы краснеть, обсуждая свою сексуальную жизнь, но он полагал, что по-настоящему перерасти смущение невозможно. У Эшли была странная манера вторгаться в его личное пространство, заглядывая прямо в лицо; она всегда умудрялась делать это так, что Кайден улыбался. Если бы кто-то ещё спросил его о той ночи с Шепардом, Кайден просто ушёл бы или сказал им, что это не их чёртово дело. Но с Эш… Всё было по-другому. Ей хотелось рассказать всё, довериться. Поэтому он и рассказал ей всё. Эшли слушала его, даже когда он заикался, а его голос становился мягче из-за более… непристойных мест. Она ухмыльнулась, когда он закончил, и прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди. Было приятно, что она так расслабилась. Кайден чувствовал всё, что угодно, но только не расслабленность: его руки дрожали, виски болели, ладони вспотели, а лицо так раскраснелось, что он почувствовал, как вспыхивает под её взглядом. — Я же просила сказать ему, что ты чувствуешь, — сказала Эш. — Не заниматься с ним сексом. Ты знаешь сколько правил и предписаний ты нарушил всего за одну ночь, лейтенант? — А, все те, что стоит нарушить, полагаю, — сказал Кайден. Он ухмыльнулся, как и Эш, а Кайден почувствовал, что руки всё ещё дрожат. — Не знаю, как я отношусь к твоему панибратству, — сказала Эш. — Особенно с капитаном. Не успеешь оглянуться, как он пошлёт меня зачищать гнездо Рахни, а сам оставит тебя сидеть на «Нормандии» болтая ножками. — Он бы так не поступил, — возразил Кайден. — Он не такой человек. Во всяком случае, это означает, что он будет работать вдвое больше, чтобы показать всем, что у него нет любимчиков. Она вдруг стала серьёзной, как будто он сказал или сделал что-то не так. Кайдену не нравились американские горки из эмоций, на которых он катался. Он хотел быть счастливым, получить хоть какое-то удовольствие от того, что провёл потрясающую ночь с потрясающим мужчиной, но то, как выглядела Эшли… — Послушай, Кайден, — начала Эшли мягко, серьёзно, словно собиралась преподать ему какой-то болезненный, жестокий и честный урок. Между ними была разница в возрасте, Кайден был уверен, что он старше её лет на шесть или семь, но когда она заговорила, то превратила его в маленького мальчика, она выдвинула стул и кивнула ему, чтобы он сел, что он и сделал. — Шкипер… то есть, я имею в виду капитана, он… сейчас у него многое происходит, у всех нас, — она села напротив него и оперлась локтями о колени, наклонившись вперёд. Было бы легко спрятаться от её глаз, отвернуться и притвориться, что он сильнее её, но Кайден не мог этого сделать. Он посмотрел Эш в глаза и прислушался. — Я просто думаю, что, возможно, ты вкладываешь в это больше, чем он. Я думаю, может, ты немного больше ждёшь, вот и всё. Я не хочу, чтобы твоё сердце страдало, Аленко. — Это будет не в первый раз, — сказал он. Он попытался рассмеяться, чтобы это прозвучало так, будто ему всё равно, а не как что-то, что вонзало шипы в его сердце и не сжимало настолько, чтобы лишить дыхания. — Просто… будь осторожен, — сказала Эшли. — Это всё, что я пытаюсь сказать. — Да, — пробормотал Кайден. — Я всегда осторожен. Точнее, связан, пойман в ловушку, задушен. Он был осторожен всю свою жизнь и те несколько раз, когда он отбросил осторожность, не сработали в его пользу. Жизнь, казалось, была контактным видом спорта, и Кайден устал играть в пятнашки, устал сидеть на обочине, не позволяя своему сердцу быть израненным и покалеченным. Если ему суждено было разбить своё сердце, то он хотел, чтобы оно было разбито, разбито вдребезги, истекало кровью и разрывалось на части, потому что, в конце концов, всё было неизбежно конечно, непрерывно двигало их к концу. Сожаление было чем-то естественным, но у Кайдена не было на это ни времени, ни сил. Он скорее будет окровавленным и качающимся, чем смиренным и неповреждённым. И всё же он слушал её, потому что она нуждалась в том, чтобы он выслушал её и потому что он любил её, такой любовью, которую не могли бы определить ни поэты, ни его собственный опыт.

***

— Я слышал, у вас с лейтенантом было небольшое… рандеву вчера вечером. Шепард ждал, что кто-нибудь заговорит об этом. «Нормандия» была большим кораблём, но ничто и никогда не оставалось незамеченным. Он не мог даже стащить кусочек еды с кухни, чтобы никто об этом не узнал; так почему он предположил, что сможет трахнуть Кайдена Аленко так, чтобы никто об этом не узнал, было выше его понимания. Он вздохнул и захлопнул свой шкафчик сильнее, чем намеревался. Однако Гаррус не дрогнул, и вся сила Шепарда испарилась, когда он посмотрел на него. Было чертовски много того, чего он не знал о турианцах, но было одно, что он знал, и это было чертовски неприятно: невозможно полностью собраться с мыслями, когда встречаешься с ними взглядом. Ты мог быть самым сильным, самым крутым и невероятным человеком в галактике, и в ту же секунду перестать им являться. Если отбросить пугающую внешность, Гаррус оказался немного мягкосердечным. Шепард не ожидал, что у него будет такая мягкая натура, особенно учитывая, что он видел его в бою и во время столкновений, и тот был не особо мягок. Но когда дело касалось людей, Гаррус относился ко всему с большим сочувствием, чем все остальные. Эшли подходила к любой ситуации, готовая задушить кого-то, Рекс был так же склонен стрелять кому-то в лицо, как и говорить «привет», Тали и Кайден оба казались слишком отстранёнными, когда имели дело с другими — хотя у них самих были неисчерпаемые источники сострадания — но Гаррус… Гаррус был очень и очень хорош собой. Не внешне, как большинство людей думали, когда слышали эту фразу, но в справедливости, в честности, в силе, чтобы сделать мир более безопасным. Поэтому неудивительно, что, глядя на него, Шепард не испытывал особой потребности что-то скрывать. За то короткое время, что они были знакомы, он и Гаррус сблизились, причём гораздо сильнее, чем ожидали, учитывая все обстоятельства. Шепард видел в нём больше, чем друга; он был доверенным лицом, братом, кем-то, кому Шепард мог честно сказать, что будет скучать, когда и, если, война закончится. — Я должен был догадаться, что ты захочешь поговорить об этом, — сказал Шепард. — Так что давай Гаррус, выкладывай. — Прямо здесь, в грузовом отсеке, капитан? — Мило, — пробормотал Шепард. — Ну, теперь, когда ты упомянул об этом, кто-то мог сказать мне, что вчера вечером к тебе приходил некий лейтенант. И тот же самый человек мог сказать мне, что он ушёл через несколько часов, выглядя немного… неопрятным. — Этот кто-то случайно не Лиара? — спросил Шепард. — Я не раскрываю своих источников, Шепард. Это турианская штука. Гаррус прислонился к шкафчикам с таким видом, словно ждал от Шепарда какого-то грандиозного драматического признания и подробностей. Шепард даже не знал, как к этому отнестись, но если Гаррус хотел услышать всё сразу, то Шепард не станет стесняться. Чёрт возьми, он уже давно ни с кем не был, и не думал, что будет с кем-то вроде Кайдена. Этот парень мог бы запутать его, связав в узел, проникнуть в его кровь, как вино или яд, или что-то ещё сладкое и опасное. В течение одной ночи Шепард был доволен тем, что трахал кого-то, целовал, касался, укладывая на него свою голову. Он не думал, что это требует больших объяснений или рассуждений. — Мы немного поговорили, — сказал Шепард. — И возможно немного… подурачились, — он ухмыльнулся, подражая позе Гарруса, прислонившись к шкафчикам. — Это человеческая штука. — Есть много вещей, которые являются исключительно человеческими, — согласился Гаррус. — Но э-э «повалять дурака» явно не одно из них, Шепард. — Это было очень мило, — сказал Шепард. Он был удивлён собственной откровенностью и, судя по выражению лица Гарруса, он тоже был удивлён. Однако, жизнь с уверенностью, что ты можешь умереть в любой день, имела свои преимущества. Говорить правду становилось чертовски легче, а жизнь со смущением становилась неважной. — Мы поговорили, выпили, немного посмеялись. Он сказал, что любит меня, и я его трахнул. Вот. Гаррус был искренне потрясён. Шепард слегка самодовольно улыбнулся и пожал плечами. — Это было совсем не сложно, — сказал Шепард. — За исключением той части, где он сказал, что любит тебя, — сказал Гаррус. — Да, это совсем не сложно. Если только это не означает что-то иное для людей. Меньше всего Шепард хотел думать о лейтенанте Кайдене Аленко и его маленьком щенячьем увлечении, или влюблённости, или как там это лучше всего описывается. Если это и была любовь, то очень странная — та, что приходит внезапно, крепко и обжигает слишком сильно, чтобы длиться вечно. Самая лучшая, если Шепард был честен. Та, которая опаляла, выжигая всё вокруг и оставляла после себя руины; та, что не оставляла никаких средств для более глубокого погружения. — Секс — это одно, — сказал Гаррус. — Но, духи, Шепард… — Ничего особенного, — сказал Шепард. — Просто небольшое мимолётное увлечение. — Я не так давно знаю Аленко, — сказал Гаррус. — Но он не производит на меня впечатления «несерьёзно влюбляющегося» парня. У него хорошая голова на плечах. Он не ребёнок, Шепард, и ты тоже. — В какой момент ты стал моей мамочкой, Вакариан? — Ну, если бы я был твоей матерью, я бы посоветовал тебе не думать той маленькой головой, что у тебя за поясом. — Ты изучал человеческую анатомию, Гаррус, — сказал Шепард. — Я очень тронут. Гаррус усмехнулся, и напряжение ушло. Не Гаррус должен был решать, что ему делать с самим собой или с тем, с кем он спал, или какие обязательства (или отсутствие таковых) он брал на себя. Шепарду тоже не приходилось объяснять ни себя, ни свои решения, хотя он чувствовал себя обязанным, учитывая, что просил Гарруса следовать за ним даже в ад и обратно. Даже если некоторые вещи принадлежали только ему, прямо под его рёбрами; точно так же Гаррус хранил свои собственные секреты, скрытые под бронёй и панцирем. Здесь действительно было маловато места для уязвимости солдата. И, несмотря на чувства Гарруса по отношению к тому времени, когда он служил в турианской армии, они оба были солдатами. У Гарруса была спокойная сосредоточенность солдата, вся стальная решимость и склонность проделывать дымящиеся дыры в вещах с одним лишь мягким медленным выдохом прежде, чем нажать на спусковой крючок. — Будь осторожен, вот и всё, — сказал Гаррус, и это было единственным, что он мог сказать по этому поводу. После этого они говорили о поверье, выпивке, сравнивали боевые шрамы, и это было чем-то знакомым, в чём Шепард мог раствориться, чем-то удобным, что не требовало ни сильных эмоций, ни привязанности, ни запутанных лабиринтов мыслей. Но Кайден был где-то в глубине его сознания, и Шепард не мог ничего сделать, чтобы оттолкнуть его.

***

— Ты и капитан… — Лиара, — вздохнул Кайден. — Я пришёл сюда не для того, чтобы говорить об этом. — Прости, — сказала Лиара. — Я только… он необыкновенный человек. Тебе повезло, что он к тебе привязан. То, что было с Кайденом, вероятно, было полной противоположностью «привязанности» Джона Шепарда: у него был засос на шее и след от укуса на ключице, а также синяки в форме пальцев Шепарда на бёдрах и заднице. У него была ночь, наполненная сексом, и это вовсе не означало, что он ушёл из каюты Шепарда с чем-то большим, чем пришёл. То, что сказала ему Эш крепко засело у него в голове, и он беспокоился об этом, как человек о гниющем зубе, тыкая в него снова и снова, как бы больно это ни было. Скорее всего, Шепард не испытывал к нему таких сильных чувств, как Кайден, и это было нормально. Кайден был взрослым, он был солдатом, и будь он проклят, если разбитое сердце и такое же эго помешают ему сделать то, что нужно. В то же время он хотел сохранить какую-то надежду, хоть какой-то романтизм, который не был — не смотря на всё то, что он пережил, делал и видел — стёрт глупым цинизмом. — А, спасибо, наверное, — пробормотал Кайден. — Но, на самом деле, я просто хотел посмотреть, как ты поживаешь после… — Я в порядке, — сказала Лиара. — Это правда так. Мне просто нужно было… не думать о ней какое-то время. Конечно, он мог это понять. Или, если не мог до конца понять, то вполне мог посочувствовать. Потерять кого-то никогда не бывает легко, и он мог только представить, каково это, когда кто-то кого ты потерял, был одновременно твоей матерью и врагом. По крайней мере, в то время Бенезия казалась им врагом, но, учитывая всё, что она сказала им за несколько мгновений до смерти, Кайден не был в этом уверен. — Я видела его ранее, — сказала Лиара. — Он выглядел… как-то счастливее. Это трудно описать, но… в нём была какая-то… лёгкость. Я думаю, что ты пробуждаешь в нём что-то мягкое, Кайден, что-то нежное, и я думаю, что он нуждается в этом. Кайден не был уверен, сколько ещё он сможет краснеть прежде, чем потеряет сознание. — Ты любишь его, — сказала Лиара. Никаких колебаний, никаких вопросов, никаких игр; только это обнажённое заявление, как будто она рассказывала ему о погоне на Феросе. И с тем же поразительным отсутствием сдержанности Кайден сказал: — Да. Было что-то очень освобождающее в том, чтобы выложить истину. Он открылся Шепарду, но в его маленькой исповеди не было слова «любовь». Он не хотел пугать Шепарда, или заставлять его чувствовать себя обязанным чувствовать то же самое, или… Оправдания были пусты и трусливы. Правда заключалась в том, что Кайден боялся оказаться полностью незащищённым, полностью уязвимым. Он хотел спрятать часть своего сердца подальше и тут уж ничего не поделаешь. — Я хочу дать тебе один совет, — сказала Лиара. Кайден напрягся, ожидая, что Лиара скажет ему, чтобы он был осторожен, следил за собой, не открывая своего сердца и не давая Шепарду достаточно места, чтобы просочиться внутрь. Вместо этого Лиара коснулась его руки, её холодные пальцы пробежались по костяшкам, и сказала. — Тони в этом, пока тошно не станет. Твоя жизнь слишком коротка для полумер, Кайден. Она улыбнулась, увидев его ошеломлённое лицо. — Никогда не взлетай, — сказала Лиара. — Это не способ любить.

***

Рекс был единственным, кто, казалось, не имел никакого мнения о том, что они с Кайденом делали. По его словам, все люди были мягкими и нежными, и он предпочитал не знать, что происходит между ними в спальне. Шепард едва не обнял его.

***

Тали показалось, что они двигаются слишком быстро. — Просто… — «Будь осторожен», — сказал Шепард. — Да, я так и сделаю.

***

В ту ночь у него не нашлось слов. Кайден подошёл к нему, и они словно магнитом примагнитились. Ни неуклюжести, ни претензий, ни бормотания извинений, ни мягкого нервного смеха. Кайден поцеловал его, прижимая пальцы к голове Шепарда, и опустился ему на колени. Притормози, будь осторожен, расслабься, не отдавай себя больше, чем он готов отдать тебе, пусть это будет естественно, пусть это будет просто, никогда не взлетай… Он чувствовал, что вот-вот сойдёт с ума ото всех этих мыслей, проносящихся в голове. Ему хотелось сконцентрироваться, сосредоточиться на чём-то одном, на ощущении головы Шепарда, на остром вкусе его рта и твёрдом члене под ним. Пусть случится то, что случилось, но у него не было достаточно времени, чтобы беспокоиться об этом, копаться, исследовать и анализировать, пока вся страсть, спонтанность и головокружительный пьянящий детский порыв желаний, потребности и жадности не иссякнет. — Я хочу тебя, — сказал Кайден. Это было всё, что он мог сказать, всё, о чём он мог думать, всё, что он мог чувствовать в своей крови, костях и слишком нежном сердце. В конце концов, думал он, всё это разрушит его, подожжёт и превратит в пепел; но в тот момент — этот момент — он был полностью жив, полностью осознан, полностью и чудесно присутствуя. В отличие от предыдущей ночи, Шепард был медленнее, был мягче. Его зубы не оставляли следов, но слегка покусывали и прихватывали каждый дюйм кожи, до которой могли дотянуться. Его руки не опустошали, а ласкали, медленно спускаясь по изгибу спины Кайдена и устраиваясь на его заднице. Кайден прошептал его имя, как некую тайну, прижимаясь лицом к Шепарду и держась за него, будто он был единственной спасительной благодатью, его последней маленькой надеждой. А может, так оно и было. Кайден потерял себя, когда Шепард оказался внутри него. Это было пугающе прекрасно — сознавать, что есть вещи, которые он не в силах выдержать, вещи, которые стояли выше его плоти, мускулов и упорства. Он отпустил себя, позволяя плыть дальше, приподнимаясь на Шепарде, который направлял его вперёд. Он смутно помнил, как грубо прикусил плечо Шепарда, почувствовав острый медный привкус его крови. Он делал всё ярче, обостряя цвета, вкусы и звуки, пока Кайден не начал сходить от него с ума. После этого Шепард поцеловал его в лоб, а Кайден, извиняясь, поцеловал его в плечо. Шепард обнял его, и Кайден позволил себя обнять, позволил себе быть маленьким, хрупким и ужасно человечным. Там он был в безопасности, и если за всю свою жизнь он никогда не был ни в чём так уверен, то теперь был. Что бы это ни значило, что бы ни было между ними, он всё понимал, он был в безопасности. Какое-то время всё шло именно так. Кайден подходил к нему, и они тонули в жаре, поту и переплетённых ногах. Они смеялись, дрожали, обводили контуры тел друг друга языками, зубами и кончиками пальцев. Они изучали каждый изгиб, каждый шрам и каждый изъян. А потом… что-то изменилось. Кайден не мог сказать точно, что именно, но что-то было не так. Он шёл к Шепарду так же, как делал бесчисленное количество раз до этого, и Шепард целовал его, прикасался к нему и трахал его так же, как он делал бесчисленное количество раз. Но он ощущал присутствие… тени, которой не было ни в уголке комнаты, ни в глазах Шепарда. Было расстояние, небольшое, но всё же холодное. Некоторое время он лежал неподвижно, глядя в потолок, вздрагивая каждый раз, когда Шепард шевелился, и гадая, набирается ли он храбрости, чтобы выгнать его. В конце концов, Шепарду не хватило смелости. Странно, учитывая, что он был Джоном Шепардом, капитаном военно-морского флота Альянса, самым большим засранцем в галактике, если верить всем, кто его когда-либо встречал. Но он был всего лишь человеком, жалким и трогательным человеком, слишком долго цеплявшимся за вещи — за людей, в которых отчаянно нуждался или думал, что нуждается. Или людей, которые, по его мнению, должны были ему пригодиться. Значит, Кайден будет храбр для него. — Всё в порядке, — прошептал Кайден. Он перевернулся, двигаясь вслепую, настолько привыкнув к форме тела Шепарда, что без труда нашёл линию его горла. Его губы коснулись пульса, и он почувствовал, как тот участился. Кайден вздохнул, прижавшись к нему. — Всё в порядке, Шепард. — Мне так жаль, — сказал Шепард. Кайден не привык, чтобы его голос звучал так тихо, так одиноко, так потеряно. Ему стало больно, словно осколки стекла вонзились в сердце, и лишь крепче зажмурился. — Всё в порядке, — повторил Кайден. — Правда… эй, всё в порядке, Шепард. Его рука лежала на щеке Шепарда, пальцы прижались к подбородку. Он не был уверен, откуда взял в себе мужество, но встретился взглядом с Шепардом и заставил себя сдержаться. «Никогда не взлетай», — сказала ему Лиара. На самом деле нет другого способа любить. Но, конечно, есть много способов любить кого-то. Иногда самое большое, что ты можешь сделать — отпустить их, позволить им уйти из твоих объятий, независимо от того, насколько сильно ты убедил себя, что это то место, где они должны быть. Ему следовало спросить почему. Почему Шепард отстранился от него, почему, когда они так хорошо подходили друг другу: их тела, их губы и зазубренные края их сердец. Но это было эгоистично, а у Кайдена не было сил быть эгоистом, по крайней мере, в ту ночь. Может быть, позже, когда всё действительно закончится, когда он будет дышать, а Шепарда не будет рядом, чтобы стерпеть это. В ту ночь он слишком устал, чтобы быть эгоистом. — Всё в порядке, — повторил Кайден, будто в миллионный раз. Он не осознавал, что делает, но целовал лицо Шепарда — подбородок, щёки, лоб, губы и веки. Целуя его так, словно хотел запомнить его лицо, шрам у линии роста волос, кривую переносицу, россыпь веснушек на скулах и жёсткие морщинки вокруг глаз. Запомни, спрячь воспоминание и вытащи снова, мучаясь в ночи. — Мне чертовски жаль, Кайден, — сказал Шепард. Теперь его голос звучал хрипло, почти эмоционально. Кайден хотел посмотреть, что произойдёт, если он упадёт в эту пропасть, если откроется и обнажит все свои кровоточащие чувствительные части, которые прятал за костями и сталью. Но Кайден слишком сильно любил его, чтобы это желание не было мимолётным. Всё, чего он хотел — лежать тихо, рядом и позволить всему, что случится, случиться. Он боролся всю свою жизнь, оскалив зубы и когти, и никогда не отступал. Но это было не сражение, это было нечто гораздо более тонкое и сложное, и последнее, чего он хотел — причинить ему боль, продолжать сражаться, когда битва была проиграна и война уже закончилась. Так что Кайден оставил всё как есть. Они лежали рядом мгновение или целую жизнь, а когда он уходил, то ушёл молча и с пониманием. Он никогда не полюбит никого другого так, как полюбил Шепарда.

***

Ему не хватало воздуха. Кайден слушал сообщения о смерти Шепарда с пустой грудью и лёгкими, дрожащими от поверхностного дыхания. Между его телом и разумом существовал разрыв. Это было невозможно, и это было единственным, что он знал; это было невозможно. Шепард не мог быть мёртв. Шепард был сделан из камня и стали, с примесью титана. Шепард не мог быть мёртв. Какое-то время Кайден жил с этим отрицанием, убаюкивая себя им, обернув вокруг себя, как оберегающий щит. Он прятался за ним месяцами, отдаляясь от тех, с кем он дружил, отгораживаясь от них, когда они заговаривали о том, что ему нужно двигаться дальше и отпустить его. Однажды ночью осознание обрушилось на него. Он стоял возле окна квартиры, в которой было слишком пусто и холодно. Он смотрел на город, на яркие огни, на оживлённых людей, слушал шум движения на улице и думал: Шепарду бы здесь не понравилось. И это было всё, что потребовалось. Следующее, что он помнил — что стоял на коленях со слезами, сжимающими горло, огнём в груди и вскипающим желудком. Он тонул в горе, погружённый в него так глубоко, что не думал, что вообще когда-нибудь сможет выбраться оттуда. Шепарда больше нет. Мужчина, который целовал его посреди ночи и смеялся сквозь зубы, исчез. Мужчина, который проводил языком по изгибу лопатки, а кончиками пальцев по очертаниям бёдер, исчез. Мужчина, который сворачивался калачиком позади него потный, усталый и дрожащий, идеально прижимаясь своим телом к его, исчез. Спаситель Цитадели, первый человек СПЕКТР, первый человек, которого полюбил Кайден — такой любовью, заставляющей вырвать своё сердце, предварительно открыв его, и отдать безо всякой осторожности и заботы — исчез. Мне так чертовски жаль, Кайден… Долгое время Кайден оставался на коленях. Он даже не потрудился вытереть слёзы, подняться, отряхнуться или одеться. Он просто стоял на коленях и смотрел на город, чувствуя, как сердце болезненно сжимается внутри, как разбитое стекло в сломанных рёбрах. — Всё в порядке, — прошептал Кайден. — Всё в порядке, Шепард. Ответом ему было молчание.