Soldier On

Кайден был достаточно счастлив оказаться на Горизонте. Работа там шла медленно и скрупулёзно, не давая ему отвлекаться. До него доходили слухи, что Шепард жив и работает с «Цербером», но он отказывался в это верить. Он не был уверен, хочет ли он, чтобы это было правдой или нет — если бы он предпочёл, чтобы Шепард был потерян навсегда, чем работал с такой сомнительной и морально неоднозначной организацией, как «Цербер». Нет, он предпочёл бы, чтобы Шепард был жив. Он предпочёл бы, чтобы Шепард был где угодно, делал что угодно, чем ушёл навсегда. Впрочем, это не имело значения, даже если слухи шёпотом были правдой. Коллекционеры были единственным врагом, на котором он мог сосредоточиться, и единственное, что он мог — работать. Поэтому Кайден связал себя обязательствами перед Горизонтом и его людьми, установив защитные башни и координируя действия с Альянсом, чтобы обеспечить их безопасность. Они не доверяли ему, не доверяли всему Альянсу и Совету, но это не имело значения. Кайден терпел их молчание и холодность, как мог. В конце концов, они хорошо работали, и это всё, что имело значение. Сказать, что он не думал о Шепарде было бы неискренне. Он думал о нём постоянно, до такой степени, что замечал больше, когда не думал о нём, чем наоборот. В поглощении его мыслей ощущалось полное отсутствие связи между разумом и телом. Он думал о Шепарде, скучал по нему, горевал о нём, но это никогда не выходило на поверхность, не проявлялось ни в его словах, ни в глазах, ни в работе, которую он делал. Кайден протянул руку к Лиаре. Он знал, что она торговала информацией, работая на Иллиуме, и если кто-то и знал о Шепарде, то она. Лиара утверждала, что ничего не знает о Шепарде и даже о том, верны ли слухи о его возвращении к жизни. Однако в её голосе было что-то скрытное и отстранённое, чему Кайден не доверял. Она знала больше, чем показывала, но у Кайдена не было ни времени, ни сил настаивать на получении информации. Когда работа была окончена и Кайден остался один в своей комнате, а перед ним маячила целая ночь, тёмная и бесконечная, Кайден остро осознал свои мысли. Именно тогда он понял, как поглощён Шепардом, как будет и всегда. Он думал о той последней ночи, проведённой вместе, его губы дрожали, касаясь лба Шепарда, а кончики пальцев сжимались под подбородком. Он вспомнил, как Шепард прошептал: «Мне так чертовски жаль, Кайден», и возненавидел его за это. Он ненавидел его, любил и хотел так сильно, что это причиняло боль. Кайден сказал Шепарду, что всё в порядке; ничего страшного, если он не любит его, всё в порядке, если он отступит, если спрячется за своими стальными стенами и не позволит никому сломать его. Но это не было хорошо и никогда не будет. Это не было хорошо, что Кайден остался с горько-сладкими воспоминаниями и без понятия, заботился ли Шепард о нём вообще. Это было нехорошо, несправедливо и независимо от того, делало ли его это раздражительным или ребячливым, это было правдой. Тот факт, что Шепард мог быть жив, что он был жив где-то там и не думал связываться с Кайденом, только усугублял ситуацию. Что это говорит о них, если Шепард совсем не думал о нём? Что это говорит о том, что Шепард был жив и даже не подумал о нём? «Он не любит меня так сильно, как я его», — подумал Кайден. Колкий, циничный, пресытившийся — совсем не такой, как он сам. Шепард всегда говорил ему, что у него доброе сердце — слишком нежное и хрупкое, но всё же доброе. И всё же он был там, чувствуя себя больше похожим на монстра в человеческой коже, чем на кого-либо другого; чувствуя себя мрачным и несчастным. Опыт научил его, что самое лучшее для разбитого сердца — работа и достаточный запас алкоголя. Видя, что жители Горизонта обычно отвратительно трезвы, Кайден решил полностью погрузиться в работу. В отличие от прежних времён, он не позволял своим мыслям брать верх и плыть по течению; даже ночью он работал. Он работал до тех пор, пока у него не заболели кости, руки не свело судорогой, а зрение не помутилось. Он работал до тех пор, пока его не сморил сон. Он позволил Шепарду существовать только в своих снах. Какое-то время этого было достаточно, а потом пришли Коллекционеры. Кайден почти ничего не помнил. Он вспомнил, что видел странных существ, похожих на насекомых и обманчиво не опасных, а потом… темнота, тишина, неподвижность. Когда он пришёл в себя, то был единственным оставшимся, единственным, кого Коллекционеры решили оставить позади. Он не был уверен почему, и чего они хотят, но это не имело значения. Он был жив, а остальные ушли, и его работа заключалась в том, чтобы обеспечить их возвращение в целости и сохранности, чтобы Коллекционеры заплатили за то, что сделали. А потом он увидел Шепарда, и всё остальное уже не имело значения. В течение двух лет он был поглощён гневом, горечью и печалью, столь обширной и сильной, что он чувствовал себя искалеченным ими. Но когда он увидел Шепарда, всё остальное растаяло; на мгновение или на целую вечность, это не имело значения. Кайдена тянуло к нему, как никогда раньше. И снова Шепард был пламенем, а Кайден — чем-то маленьким, беспомощным, притягивающимся к нему, врезающимся в него снова и снова. Сила духа всегда была его сильнейшим навыком, и всё же, когда он смотрел на Шепарда — когда видел его целым, сильным и живым — он едва мог держаться на ногах. Время — хитрая штука, оно всегда было таким, и в этот момент Кайден понял, что самое худшее во времени — то, что ты можешь затеряться в нём, можешь сделать его своим бастионом и батальоном, своим щитом и своим мечом, своей спасительной благодатью и своим худшим проклятием. В течение двух лет Кайден убеждал себя, что ему нужно двигаться дальше, пустить всё на самотёк, взять себя в руки и отправиться на какое-нибудь новое задание и новое небо. Но, что ему действительно было нужно — всё, что было нужно — это Шепард. Ещё одна хитрость времени заключалась в том, насколько всё может исказиться, запутаться и осложниться. Невозможно было сказать, существовал он в прошлом или в настоящем, когда он стоял перед Шепардом и позволил притянуть себя в объятия. Он мог бы быть старше, твёрже, сломленней… или он мог быть тем, кем был раньше, моложе, мягче, наполненным мыслью, что любви достаточно, чтобы спасти его, спасти их всех. Он мог быть и тем, и другим, застряв между тем человеком, которым он был и тем, которым он когда-нибудь станет. И это было самое худшее во времени; оно было мимолётным и бесконечным одновременно, а Кайден был пойман в ловушку внутри него. — Шепард, — прошептал Кайден. Его имя было вздохом, сдавленным и облегчённым, и таким сложным из-за сжавшегося горла. Он закрыл глаза и погрузился в ощущение объятий Шепарда. Он позволил себе глубоко вдохнуть запах кожи Шепарда, пота и ожогов от тепловых зажимов. Тот же самый запах, который когда-то был на нём, когда Шепард трахал его, целовал и спал слишком близко. — Кайден, — сказал Шепард. Он звучал так же, задыхаясь и отчаиваясь. Его руки держали слишком крепко, но Кайден не жаловался. После всего, что произошло, Кайден сомневался, что вообще стал бы жаловаться, даже если бы Шепард душил его своими объятиями. Было легко на некоторое время притвориться, что ничего не изменилось. Ещё один трюк времени, когда он мог быть так мгновенно поглощён Шепардом, что влюблялся в него снова и снова. Дыхание Шепарда коснулось его уха, мягкое и горячее, и он прошептал: — Я так скучал по тебе. Кайден ткнулся лицом в шею Шепарда, чувствуя его пульс под губами, это сладкое уязвимое место, к которому Шепард позволял приближаться не раз. Он доверял себя Кайдену, во что бы то ни стало, он доверял, и им обоим было за что сражаться. Отпустить было не вариантом, и Кайден ясно это видел. Шепард был такой же частью его, как и собственные кровь и кости, и он никогда не сможет отпустить его. Но слишком многое изменилось, чтобы они могли притворяться теми же людьми, какими были когда-то: Кайден вырос и ожесточился, Шепард умер и воскрес. Между ними была слишком большая пропасть. Поэтому Кайден отстранился. Это движение потребовало всей его силы воли, но он сумел установить некоторое расстояние между ними. Когда он это сделал, то смог мыслить намного яснее, оставаясь таким же профессионалом, каким было необходимо. Больше всего на свете ему хотелось утонуть в Шепарде, никогда не всплывая на свежий воздух, и не признаваться в тех тёмных болезненных вещах, через которые он прошёл после смерти Шепарда. Но у него была работа, и поэтому Кайден сказал: — Скажи, что не работаешь на «Цербер». — Я не работаю на «Цербер», — сказал Шепард. — Они работают на меня. Больше ничего не было нужно, чтобы разжечь затухающий огонь в сердце. Внезапно Кайден смог сосредоточиться, оскалить когти и зубы, выполнить свою работу. Шепард мог бы отвернуться от Альянса, но Кайден был с ними до самой смерти. Возможно, о верности он знал немного больше, чем капитан Шепард. А, может, он всё ещё был зол. — Я даже поверить не могу в то, что слышу, — огрызнулся Кайден. — После всего, что мы видели, что они делают, на что они способны, ты работаешь с ними. Это… Шепард, это безумие. — Альянс хотел замять это дело, — сказал Шепард. Он отпрянул назад, такой же страстный и осмелевший. Их разговор был похож на боксёрский поединок, наносящий удары, которые отбивали, уводящий в сторону в последнюю секунду, ожидающий идеального момента, чтобы сделать нокаут. Кайден не должен был быть так взволнован напряжением и агрессией, но всё же. — Это они позвали меня, не наоборот, Кайден. «Цербер» добивается результатов, и прямо сейчас у меня нет возможности для праведности. Коллекционеров необходимо уничтожить и «Цербер» — единственная организация, которая дала мне ресурсы и команду для этого. Впервые Кайден заметил людей, стоящих позади Шепарда. Женщина с гладкими чёрными волосами и пронзительными голубыми глазами была ему незнакома, но он сразу же узнал Гарруса — даже несмотря на то, что половина его лица была изуродована шрамами и заживающей плотью. — Гаррус, — сказал Кайден. — Какого чёрта «Цербер» работает с турианцем? — Им необходимы самые лучшие, — сказал Гаррус. — Что я могу сказать? — Можно сказать, что это какая-то шутка, — сказал Кайден. Угроза и огонь исчезли из его голоса, оставив лишь чувство холода. В его голосе звучало отчаяние и ничего больше. — А ещё ты можешь сказать мне, что не работаешь на группу чудовищ. Гаррус неловко поёжился. Хорошо, пусть ему будет не по себе. — Это не совсем справедливо, — сказала женщина. — Вы должны понимать, что «Цербер» — обширная организация. У нас есть ячейки по всему пространству Совета. То, с чем Вы столкнулись, даже не представляет нас. — Прошу прощения, мэм, — сказал Кайден. — Но я распознаю чушь, когда слышу её. — Вы намеренно невежественны, — съязвила женщина. — Разве Вы не видите… — Всё в порядке, Миранда, — прервал её Шепард. — Не вмешивайся. Миранда так и сделала, хоть и неохотно. Кайден чувствовал, как её глаза впиваются в него, обжигающие и обиженные, но он отказывался смотреть на неё в ответ. — Скажи мне, что это неправда, — сказал Кайден так тихо, что только Шепард мог его услышать. — Я хочу услышать, как ты скажешь мне, что это неправда. — Я всё ещё остаюсь собой, Кайден, — сказал Шепард. — Я всё тот же парень, который надрал задницу Сарену и остановил Жнецов. Я всё тот же парень, которого ты… — он замолчал, тщательно подбирая слова, всё ещё слишком боясь открыться. — … ты знал, — продолжал Шепард. — Я пытаюсь остановить Коллекционеров, вот и всё. Я не согласен с «Цербером», не поддерживаю их действия, но они единственные, кто готов пачкать свои руки. Они единственные, кто работает над тем, чтобы положить этому конец. — Ты отвернулся от Альянса, — выплюнул Кайден. — От меня. Он чувствовал себя раздражительным, упрямым, инфантильным, но ничего не мог поделать. Перед ним стоял Шепард живой, целый и такой красивый, что у Кайдена защемило сердце, и он говорил ему, что двигался дальше, что он отпустил, что справился со всем этим лучше, будучи мёртвым, чем Кайден – будучи живым. — Я не собираюсь стоять здесь и оправдываться перед тобой, Кайден, — сказал Шепард. — Верь во что хочешь. После двух лет желания и потребности в нём, в ненависти и любви к нему, такой ужасающей, что она разрывала его на части, это был конец всему. Верь во что хочешь, это не имеет значения. Кайден ожидал, что его захлестнёт волна гнева и горя, но больше всего он ощущал лёгкую боль утраты и сожаления. Ничего такого, что могло бы искалечить его или поставить на колени; только слабая боль, которая уменьшалась по мере того, как он смотрел в глаза Шепарда. Это были те же самые глаза, в которые он влюбился, в которых пропал и потерялся, и это ещё больше укрепило истину в сознании Кайдена. Для них не было пути назад. Притворяться больше было некому. Мужчина перед ним был тем же самым мужчиной, который трахал его и любил, и от этого становилось только хуже. Его никто не контролировал, он не был марионеткой; всё, что он делал было его собственным выбором, его собственной волей, и для этого не было никаких оправданий. У него была своя работа. Всё остальное не имело значения. На этот раз они были одного мнения — Коллекционеры были единственным, что имело значение. — Кайден, — позвал Шепард, когда он повернулся, чтобы уйти. Кайден остановился, но не оглянулся. Если бы он ещё хоть раз взглянул на Шепарда, то сошёл бы с ума, поэтому он смотрел прямо перед собой и делал вид, что его глаза щиплет от пыли и ветра, а не от выступивших слёз. — Береги себя, — неуверенно сказал Шепард, как будто этого было недостаточно. Как будто чего-то всегда будет недостаточно. — И ты тоже, капитан, — сказал Кайден. Он ушёл, а пыль всё ещё щипала его глаза.

***

— Вы были близки? Шепард опустил глаза в свой стакан с виски. Он уже давно забыл, что держит его в руках. Лёд таял, превращая крепкую янтарную жидкость в водянистую и непрозрачную. Келли задавала самые странные вопросы, причём в самое неподходящее время. Он хотел сказать ей, чтобы она оставила его покое, что он не хочет отвечать на миллион вопросов о Кайдене Аленко. Что он хочет защитить своё сердце колючей проволокой, и пусть боль напоминает ему, что он был слишком близок, слишком горяч, слишком увлечён. Он хотел пить свой разбавленный виски и зализывать раны. Однако она пришла с теплотой, её сердце было слишком нежным и открытым. Из-за этого Шепард пожал плечами и сказал: — Раньше были. Раньше были… — Мне жаль, — сказала Келли. — Мне тоже, — прошептал Шепард.

***

— Ммм, должно быть, гормональное. Распространённое заблуждение, что перепады настроения случаются только у человеческих самок. У мужчин же из-за гормональных колебаний настроения наблюдаются более резкие сдвиги. Стук в груди, бравада, приступы жалости к себе. Предложите ему пространство. Много пространства. Всё пространство космоса, если потребуется. — Я пришёл не для того, чтобы обсуждать свою личную жизнь, Мордин, — вздохнул Шепард. — Конечно, — сказал Мордин. — Так что Вы хотели? Честно говоря, он даже не помнил.

***

— Ненавидит «Цербер», так что для меня уже хорошо, — сказала Джек. — Но на Альянс мне наплевать. Похоже, твоему парню нужно немного расслабиться. Или отрастить пару яиц. — Мы должны напиться, — предложила Касуми. — Действительно напиться. У меня есть неплохой запас, если захочешь заскочить как-нибудь, Шеп. — Просто убей молотильщика и скажи, что сделал это для него, — проворчал Грюнт. — Я что, похож на чертова семейного психотерапевта? — спросил Заид, глядя на Шепарда своими острыми неестественными глазами, пока Шепард не сдался и не ушёл. Удивительно, но Миранда дала самый лучший совет, и сделала это, не заставляя его ходить кругами вокруг этой темы и вытягивать из неё ответы силком. Она посмотрела на него пристально и напряжённо, не давая ему роскоши сбежать, и сказала: — Я могла бы сказать, что он что-то значил для тебя после событий там, на Горизонте. По моему опыту, никогда не стоит смешивать свою личную и профессиональную жизнь, но… если он важен для тебя, Шепард, заключи с ним какой-то мир. Так что в тот вечер, с кружкой кофе под рукой, Шепард сел за консоль и немного успокоился. На самом деле это было нетрудно, всё, что ему было нужно сделать — открыть свою грудь и обнажить каждую хрупкую частичку себя. Ничего, что было бы выше его сил. Ничего такого, с чем не смог бы справиться спаситель Цитадели и первый человек СПЕКТР. КОМУ: SCDR АЛЕНКО, К. ОТ КОГО: SCDR ШЕПАРД, Д. ТЕМА: [ПУСТО] Кайден, Я уже давно сижу здесь и думаю, что бы такого сказать. Может быть, мне вообще нечего сказать, может быть, нам вообще не о чем говорить. Но, Кайден… я скучаю по тебе. После всего, что произошло, это, вероятно, прозвучит довольно жалко, и этого точно недостаточно, но это правда. Я скучаю и всё время думаю о тебе. Я должен был найти тебя сразу же, как только вернулся. Я должен был найти тебя и дать знать обо всём. Ты был чертовски хорошим другом для меня, Кайден, и ты всегда прикрывал мою спину, доверяя мне свою. Я подвёл тебя и мне так жаль. Дело в том… я знаю, как мы всё оставили. Как я всё оставил. Ты никогда не сдерживался, и это чертовски пугало меня — быть с кем-то, кто не боится любить меня. Довольно трусливо со стороны первого человека СПЕКТРа, но это правда; я был слишком напуган, чтобы любить тебя, поэтому я отступил. Мне так чертовски жаль, Кайден. Обо всём. О том, как всё закончилось, и как мы всё оставили — на Нормандии, на Горизонте. Я просто хочу, чтобы с тобой всё было хорошо. Не важно, простишь ты меня или поймёшь, почему я делаю то, что делаю, просто… Пожалуйста, береги себя, Кайден. С любовью, Шепард замер. Он смотрел на эти слова «с любовью», с ясным чувством страха. Неужели он настолько уязвим? Может ли он себе это позволить? Может ли он себе позволить не делать этого? Шепард удалил слова и напечатал:

Твой, Шепард

***

Шепард, Со мной всё будет в порядке. Я хочу сказать, что буду стараться изо всех сил, чтобы всё было хорошо. Я не думаю, что у кого-то из нас есть гарантии, особенно учитывая то, что происходит сейчас. Мне просто очень нужно, чтобы ты был честен со мной. Мне нужно знать, что за всем этим стоит не «Цербер». Мне нужно знать, что я всё ещё могу доверять тебе, что ты всё тот же человек, которого я… Нет. С «Цербером» ничего не выйдет. Насчёт Коллекционеров тоже. Если он сделает это, то всё, что у них было, ничего не будет значить. Он разберётся со своими проблемами доверия в свободное время. Шепарду потребовалось много мужества, чтобы обратиться к нему так, как он это сделал, и Кайден не станет унижать его, требуя ответов. Кайден глубоко вдохнул и начал всё сначала. Со мной всё будет в порядке. Я хочу сказать, что буду стараться изо всех сил, чтобы всё было хорошо. Я не думаю, что у кого-то из нас его гарантии, особенно учитывая то, что происходит сейчас. Будь осторожен, Шепард. Я думаю о том, что ты где-то там надираешь задницы и разбираешься со всем этим, и чувствую себя спокойнее. Я хочу для тебя того же, вот и всё.

Я люблю тебя, Кайден

Тихий голосок в глубине его сознания говорил ему, что он должен изменить это, что не должен оставлять послание таким немногословным, честным и уязвимым. С таким же успехом он мог бы залезть себе внутрь и размазать своё сердце по сообщению. Никогда не взлетай. Кайден закрыл глаза и нажал кнопку «Отправить».

***

— Я жил, любил и потерял, — сказал Тэйн. — Самое трудное из всех этих вещей — проиграть. Лучше говорить и быть открытым, чем молчать и никогда ничего не чувствовать. — А если мы оба разочаруемся? — спросил Шепард. — Что мне тогда делать? Я не могу позволить себе роскошь влюбиться. Тэйн улыбнулся своей бесконечно терпеливой улыбкой и наклонился вперёд, опёршись на локти и сцепив пальцы под подбородком. — Никому из нас это неведомо, — сказал он. — Неужели ты считаешь себя настолько неотъемлемой частью выживания галактики, что отказываешь себе в счастье? Или ты просто боишься любить другого человека? Грубый, холодный, обманчиво жестокий? Всякий раз, когда Тэйн говорил что-нибудь, это звучало так красноречиво и поэтично, даже когда обжигало, как кислота. Возможно, это было ещё больнее, потому что было так близко к истине, так близко к сути проблемы. — Это не совсем справедливо, — сказал Шепард. — Я просто… у меня нет времени… — Шепард, кого ты пытаешься убедить? — спросил Тэйн. — Если ты не хочешь быть с ним, скажи ему об этом. В противном случае… жизнь коротка, и шансы на счастье невелики. Либо живи, люби и теряй, либо не делай этого.

***

Живя в двадцать первом веке, человек мог бы предположить, что общение вдали друг от друга было безупречным, но Шепард и Кайден едва ли могли слышать друг друга из-за своих омни-тулов с треском статики. Тем не менее, они часами болтали, плавно переходя от одной темы к другой, ни один из них не освещал те области, которые, как они знали, могли бы вызвать напряжение. Шепард никогда не упоминал «Цербер», а Кайден никогда не спрашивал; это было нелёгкое соглашение, замалчивать об этих вещах, и Шепард не был этим полностью доволен; он помнил, что мог говорить с Кайденом обо всём, помнил его открытым, тёплым и свободным от осуждений. Всё изменилось. Но единственное, что осталось неизменным, то, как легко Кайден мог влиять на него. Лёгкая заминка в дыхании, то, как неловко и восхитительно он спотыкался на самых простых словах, словно язык распух, то, как звучал его смех, тот прекрасный глубокий смех, зарождающийся в его животе и заставляющий глаза щуриться; все эти вещи заставляли сердце Шепарда биться, пульс учащаться, а ладони потеть. «Никак не могу насытиться тобой», — подумал Шепард. Он никак не мог заставить себя произнести эти слова, никак не мог протолкнуть их через упрямо сжимающееся горло. — Я тут думал об Иден Прайм, — сказал Кайден. — Просто… думал о том, что мы там увидели, и о том, что мы понятия не имели, во что ввязываемся. Думал о маяке. Как ты потянул меня обратно. — Да, эй, — пробормотал Шепард. — Нет проблем. — Ты всегда тянул меня, — прошептал Кайден. — Всегда… присматривал за мной, даже когда в этом не было необходимости. Наверное, я думал, что ты всегда будешь рядом, чтобы оттащить меня от края пропасти, а когда тебя не было, я… — Кайден… — Я был потерян без тебя, — сказал Кайден. Эти слова причиняли боль, сладко-болезненную, которую Шепард не мог описать словами. В горле всё сжалось, глаза горели, а в груди растекалась боль. И он снова был опутан, и виной всему Кайден. Либо живи, люби и теряй, либо не делай этого. — Кайден, я просто… мне очень нужно, чтобы ты выслушал меня, хорошо? Тишина. Шепард мог только предполагать, что он слушал и связь не прервалась. Мысли о Кайдене, который был так далеко от него, утопающий в боли, гневе и горе, были почти невыносимы для Шепарда. Он подумал о том, что чувствовал Кайден, когда узнал о его смерти, как он, вероятно, стоял там на «похоронах» в своём синем мундире, с плотно сжатыми челюстями и сухими глазами. Как он плакал совсем один в темноте в своей постели, которая вдруг стала слишком холодной, и с таким же холодеющим сердцем… — Я наделал много ошибок, понимаешь? Я имею в виду, что делал много глупостей, когда рос, когда только начинал служить в Альянсе, даже когда стал капитаном. Я всегда думал, что у меня всё под контролем, всё в порядке со всем моим дерьмом. Пока ты не пришёл и не напомнил мне, что я всего лишь маленький мальчик, надевший форму и играющий в солдата. Снова тишина. Шепард наклонился вперёд. Он не мог остановиться, не мог заставить себя больше сдерживаться. Он был уверен, что если не выплеснет всё, то это убьёт его, разрастаясь как раковая опухоль под рёбрами, и он никогда не сможет её вырезать. — Я посмотрел на тебя и увидел парня, который уже всё понял, — продолжал Шепард. — Может быть, это и не было правдой, но именно это я видел. Ты был жёстким, но справедливым, ты был сильным, но мягким, в тебе просто была эта… эта энергия, которая так чертовски притягательна. Я так завидовал тебе, Кайден, правда завидовал. Я завидовал тому, как ты можешь открыть своё сердце и выставить напоказ, будто это ничего не значит, словно это часть твоей формы. Шепард глубоко вдохнул и сделал паузу в несколько ударов сердца, прежде чем поспешно продолжить: — Чем ближе к тебе я становился, тем больше понимал, что ты не собрал вместе все детали, не всё понял. Ты заблудился, Кайден, и тебе необходим кто-то, кто позаботится о тебе. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что это не слабость. Это не… так уж и плохо. Потому что мне тоже нужен кто-то, кто бы заботился обо мне. Кто-то, кто будет рядом, когда осядет пыль и погаснет свет. Кто-то, кто прикроет спину, несмотря ни на что. Кто-то… — Шепард, — сказал Кайден. — Позволь мне, — прошептал Шепард. — Просто позволь мне закончить, ладно? — Хорошо, да, — сказал Кайден. — Да. — Кто-то, кто любит меня, — сказал Шепард. — Я устал притворяться, что у меня нет времени, что мне не нужны отношения, что я не сделан из плоти и крови, что мне не бывает больно и мне ни хрена не нужно. Кайден, мне надоело притворяться, что я тебя не люблю. Тишина на этот раз была невыносимой. Шепард хотел убедиться, что он всё ещё там, говорить до тех пор, пока Кайден не заткнёт ему рот, но он остановил себя. Он ждал, чувствуя, как капельки пота выступают у него на висках, заливая в глаза. Кайден произнёс его имя лукаво и сексуально. Шепард сглотнул, не расслышав, что он сказал после хриплого мурлыкающего голоса, говорящего его имя. — Хах? — Скажи это ещё раз, — прошептал Кайден. — Вы хотите сказать это для меня, капитан? Сердце Шепарда затрепетало. Боже, он снова чувствовал себя подростком, неуклюжим, задыхающимся и постыдно твёрдым. — Я люблю тебя, — сказал Шепард. Он хотел казаться сильным, учтивым, может, немного кокетливым, но вместо этого его голос звучал хрипло и отчаянно. — Я люблю тебя, Кайден. Эти слова слишком поздно прозвучали в его голове, но Шепард не обратил на них внимания. Он хотел существовать в этом мгновении вечно, с тёплым и сладким голосом Кайдена и дрожью собственного тела. Он хотел, чтобы эти слова были достаточно хороши для одной ночи. Всё, чего он хотел — верить, что их достаточно, что у них с Кайденом всё будет хорошо. Какое-то время это было то, что у него осталось, то, что у них было вместе, и это было самым сладким, что он когда-либо знал.