Драбблы по шинзавам

      Айзава припечатывает отчёт личной подписью, откладывает бумаги и смотрит на смартфон. Занятия закончились уже давно, но он всё равно завершил работу раньше, чем планировал. К этому времени Мэй, которая, кажется, вообще не покидает мастерскую, должна была доработать искусственные голосовые связки для Шинсо. Хитоши попросил Шоту передать ему маску по пути в общежитие, чтобы успеть испытать её этим вечером.       Сам же он сейчас наверняка уже сидит на том самом месте — под его любимым деревом неподалеку от общаги. Парень не особо любит шумные компании, а потому обычно предпочитает делать домашку в одиночестве, чтобы ничто его не отвлекало.       Айзава потягивается, потирает переносицу, выходит из кабинета и закрывает учительскую на ключ. * * *       Шота застаёт его в условленном месте. Шинсо сидит на дереве, вольготно устроившись в узловатых ветвях. Он бережно держит маленькую трубку у рта рукой, высоко задрав локоть другой, и греет стекло огнём зажигалки. Так курят не табак. Айзава встречается взглядом с Хитоши ровно в тот момент, когда засранец медленно выдыхает сизый дым. Он мог бы покраснеть, смутиться — но нет, ничего из этого.       — И вот так ты делаешь уроки? — мягко, но с ноткой осуждения в голосе спрашивает он.       — Ага, — он даже не пытается что-либо отрицать. Айзава давно подметил, насколько Шинсо становится беспечен и даже нагл, когда видит, что ему ничего за это не будет. И почему-то он нравится ему именно таким — более открытым… живым?       — И зачем тебе это, Шинсо?       — Интересно. Так же, как и вам, когда вы спрашивали про мою причуду, — он склоняет голову чуть набок, как птица.       — И что, оно того стоит? — Айзава ставит чёрную сумку рядом с серым рюкзаком, обвешанным разноцветными значками. Сейчас бы отчитывать третьего по успеваемости в классе А ученика за минутное баловство.       — Моя сила ощущается и работает по-другому. Возможно, я как-то смогу использовать это в бою, — когда он произносит это, его язык чуть заплетается. — Я могу заставить чувствовать человека мои эмоции. Хотите, покажу? — он смотрит слегка самодовольно из-под прикрытых век.       Ох, Шинсо просто грёбаный мешок с сюрпризами. В основном, странными. Непонятными. Как солёная лакрица или шоколад с перцем. Главное — суметь развязать узел. Но Шота чертовски хорош в узлах. И любит пощекотать себе нервы. Он догадывается, что под холодной полуулыбкой скрывается желание получить согласие добровольно, почувствовать кого-то рядом, опереться на подставленное без опаски плечо. И Шоте нравится смотреть, как Шинсо раскрывается перед ним.        — Хочу.       Шинсо спрыгивает вниз и смотрит сэнсэю глаза в глаза.       В этот раз Шота знает, чего ожидать, и его разум лежит послушной марионеткой в уверенных руках, затянутых в бархатные перчатки. Это ощущается ещё более странно, чем обычно. Интенсивнее?.. Его затылок покалывает, как от разрядов электричества. На собственное волнение внутри него накладывается чужое, и оно ощущается статическим зарядом на коже. Волоски на загривке встают. Это похоже на напряжение мышц перед прыжком. И тёплой волной — доверие, спокойствие, удовольствие… Как вообще всё это можно чувствовать сразу? Обычно внешне непоколебимый, холодный, изнутри Шинсо ощущается, как нависшая над душным городом летняя буря. Грозовое облако.       Шинсо отпускает его. Айзава смаргивает, приходя в себя.       — И всё же… зачем? Это помогает тебе расслабиться?       — Не совсем. Скорее, посмотреть на мир... иначе? — он запинается перед последним словом, медленно описывая головой полукруг и закатывая глаза. — Хотите попробовать?       — Не думаю, что это хорошая идея, Хитоши.       — Что бы с вами ни случилось, сэнсэй, всё останется здесь, между нами, — он иронично усмехается, то ли в попытке задеть, то ли отшутиться.       — Я уже пробовал однажды, и ничего толкового из этого не вышло.       Пьяный Оборо как-то заявился к нему ночью, влетев в окно на облаке, и хохоча всучил Шоте косяк, но в итоге он только закашлялся, и потом у него болела голова. Шота колеблется. Только мигрени ему не хватало для удачного завершения дня.       — Так обычно бывает, если ничего толком не объяснить, — накуренный, он скалится ещё пуще обычного. — Но я покажу, как нужно, — чёртов Шинсо выглядит так, будто точно знает, что делает. И эта уверенность подкупает. Шота кивает в ответ.       Шинсо вручает ему небольшую трубку из светло-фиолетового стекла.       — Лучше сесть. Тяните медленно.       Пальцы щёлкают зажигалкой. Он медленно вдыхает. Горячий дым обжигает лёгкие, и хочется тут же выкашлять формирующийся внутри колючий шар. Шота морщится. Шинсо внимательно смотрит на него своими сиреневыми глазищами и твёрдо отсекает:       — Рано. Терпи́те.       Шота зажмуривается и стискивает штанину в попытке удержать распирающий лёгкие ком внутри себя. Он слышит, как бьётся его собственное сердце, замедляя удары …девять, десять. Не в силах больше терпеть, он, наконец, выдыхает, чувствуя, как во рту скапливается прозрачная слюна, норовя вытечь через уголки губ.       «И что дальше?..» — хочет он задать вопрос, как вдруг понимает, что что-то изменилось. На его разум обрушивается тяжесть, постепенно сменяясь чем-то ещё. Как будто на него накинули одеяло, тяжёлое, плотное, но от этого все мелочи — всё то, что имело значение ещё минуту назад — становятся лишь фоновым шумом. Где-то на периферии зрения Шинсо забирает у него трубку, прячет в карман и достает книгу из рюкзака.       Шота откидывается на спину и прикрывает глаза, прислушиваясь к незнакомым ощущениям. Собственное дыхание, мягкий шелест листвы, пение какой-то птицы, стрёкот цикад — складываются в нестройную, но отчего-то прекрасную нескончаемую мелодию, и он растворяется в ней, тонет с головой. Время сжимается в гармошку, выгибается как отражение в кривом зеркале.       Он пытается сосредоточиться на чём-то одном, выловить из потока нестройных мыслей намерение, но все они убегают от него, словно песок, текущий сквозь пальцы, и он не может перестать зачарованно следить за бесконечно падающими песчинками.       Сколько времени уже прошло?       Он открывает глаза.       Калейдоскоп из неба, солнца и листьев медленно вращается, как звёздное небо. Он остаётся с ним, даже когда он прикрывает веки — но палитра цветов сменяется на фиолетовые, красные. Не то чтобы видит это перед глазами, скорее... чувствует внутри? Мир раскалывается на «здесь» и «там», грубо смётанный нитками, по стежкам которых нервные импульсы беспорядочно бегают туда-сюда.       Он поднимает ладонь, медленно проводит большим пальцем по подушечкам остальных и теряется от интенсивности прикосновений. Охренеть. А что ещё можно потрогать? Длинные пальцы зарываются в жёсткую траву, бегут по земле, натыкаются на шершавую ткань и тепло под ней. О. Как это приятно…       Хитоши вздрагивает.       Шота с осоловелыми глазами льнёт к его ноге, трётся носом о бедро и шумно выдыхает.       Ебануться. Даже под промывкой мозгов сэнсэй не казался таким обдолбанным.       Обычно Хитоши держит себя в руках, не позволяя собственным эмоциям влиять на его решения, но это просто, блядь, приглашение — если не провокация.       Он запускает ладонь в чёрные волосы, пробегается пальцами по спутанным волнам и охуевает от низкого стона. Вдоль позвоночника бежит волна мурашек. Шота подаётся навстречу, как дорвавшийся до ласки пёс, стискивает его бедро и закатывает глаза под трепещущими веками.       И от этой его внезапной открытости просто срывает крышу.       Твою-то ж бога душу мать.       Хочется пойти дальше: провести большим пальцем по тонкому шраму под глазом, спуститься к сухим приоткрытым губам, почувствовать острую кромку зубов, огладить влажный горячий язык...       Но Хитоши и так уже в полном дерьме.       Он тихо шипит и сильнее стискивает смоляную гриву, откидываясь назад, чтобы уткнуться затылком в шершавую кору до боли. Айзава шумно выдыхает и сжимает его ногу в ответ. Блядь. Блядь.       Хитоши медленно сгорает заживо в попытке сдержать подступающую дрожь, и как же это, блядь, больно и одновременно охуенно.       Из зыбкой трясины собственного ада его вырывает нарастающий шум звонка, который перерождается в бьющую по ушам мелодию.       Он поспешно убирает руку, как кот, которого застукали за слизыванием сметаны.       Айзава морщится, лезет в карман за смартфоном, рассеянно вглядывается в экран. На заставке вызова ерошится белый какаду, вздымая крылья.       — Ммм? — мычит он в трубку, и низкий голос сэнсэя вибрациями передаётся сквозь тонкую ткань, пробирая Хитоши до самых костей.       — Йоу! Ты там чего, опять спишь? — Ямада так громко орёт в микрофон, что его слышно даже без громкой связи.       — Не.       — Ты помнишь, о чём мы сегодня договаривались?       — Ммм, да. Я буду, — Ямада снова начинает что-то орать, но Айзава смахивает вызов и роняет руку в траву.       Он откидывает волосы с лица и смотрит на Хитоши снизу вверх из-под опущенных век.       — Это пиздец, То-ши, — Айзава тянет последний слог так, будто просто не может перестать наслаждаться шипящими звуками. «Тот ещё пиздец. Иначе и не скажешь», — думает Шинсо про себя. Шота немного приподнимается, смещает вес тела и подкладывает под голову руку. — Разбудишь меня через час?       Шинсо кивает и улыбается, прикрыв глаза. Вообще-то он предлагал сэнсэю попробовать травку скорее в шутку, когда тот застукал его, явившись буквально из ниоткуда. Кто же знал, что он согласится…       Айзава устраивается поудобнее, глубоко вздыхает и проваливается в сон.       Шинсо благодарит случай, что именно сегодня он решил надеть свободные штаны.