Драбблы по шинзавам

      Он мечтал об этом давно. Ну как мечтал — скорее представлял в деталях. Снова и снова: сначала виновато всхлипывая под одеялом и коря себя за дурацкое иррациональное влечение, перестав прикусывать собственную кисть до синяков в попытке заглушить чувство вины уже позже — когда подсознательно начал понимать, что, возможно, его тайные желания когда-нибудь могут стать реальностью.       Сэнсэй понравился ему не сразу. У кого вообще в этом мире может мгновенно сорвать крышу с хмурого саркастичного 30-летнего мужика, не заботящегося о социальных нормах? Но оказалось, что под маской махрового пофигизма скрывается нерастраченная нежность, под чёрной копной спутанных волос — тёплый взгляд пронзительных серых глаз, а под мешковатой одеждой — чертовски вкусно сложенное тело. И со временем недоверие сменилось на нечто вроде симпатии, в итоге уступив место более тёмным чувствам и желаниям, которые Шинсо всё это время силился подавлять.       Прикосновения сэнсэя сводили его с ума. Когда их пальцы случайно встречались, пока они передавали друг другу оружие, когда Айзава впечатывал его в стену, обжигая лопатки дыханием, когда ласково трепал по волосам, хваля за старания...       Но тот последний раз врезался в его память эпитафией, высеченной на надгробном камне его рациональности. Когда Айзава бесстыдно вжимался щекой в его бедро — пусть и будучи обгашенным в хлам — это буквально забило последний гвоздь в крышку гроба.       И тогда Хитоши, наконец, осознал для себя, что если он не соберёт свои яйца в кулак и не сделает первый шаг, чёртов сэнсэй так и будет его мучать. Потому что никак иначе его долбанное поведение классифицировать просто невозможно. Ни с кем другим из своих учеников он не вёл себя так — не позволял себе такой тактильной вольности — и Хитоши не раз проклинал его за это в сердцах снова и снова.       И вот, наконец, его сэнсэй перед ним — послушно стоит на коленях, околдованный «злодейской» причудой. Его руки безвольно висят по бокам туловища, изящные, немного не естественно вывернутые пальцы едва касаются пола. Голова покорно опущена, чуть розоватые кончики ушей торчат из-под длинных пушистых волос.       Шинсо нервно дрожит от предвкушения. Его взгляд скользит по бледным кистям, останавливается на запястьях, теряющихся в складках чёрной ткани, поднимается вверх по руке, перебегает на грудь, всё так же недоверчиво спрятанную за мешковатой одеждой. Проходится по сложенным на плечах лентам, в которых учитель вечно прячет лицо. Он жаждал этого целую вечность и потому не будет спешить.       Шинсо опускается рядом, протягивает руки. Неторопливо разворачивает шуршащие кольца лент — бережно, словно подарок от дорогого сердцу человека — и обнажает чёртовы острые ключицы сэнсэя. Он видел шею учителя так редко, что с тем же успехом Айзава мог бы остаться перед ним и без штанов. Хитоши сглатывает.       Хочется резко наброситься, подмять податливое тело под себя, сграбастать за чувствительные запястья и влизаться в тонкие губы. По позвоночнику пробегает дрожь, гулким эхом отдаваясь в паху. Его разум захлёстывает горячей волной возбуждения.       Чёрт. Чёрт. Он едва не отпустил его. Хитоши прикрывает глаза и медленно выдыхает.       Вновь обретя над собой контроль, он тянется ладонью к щеке Айзавы. Осторожно касается тонкого шрама на скуле, нажимает чуть сильнее, чтобы почувствовать неровную кромку. Наконец-то. Это не виноватое прикосновение украдкой, не контакт кожа-к-коже в ударе и не случайность. В памяти всплывает тёплый шёлк волос, струящийся под ладонями в тот раз, под деревом, и Шинсо поджимает пальцы на ногах от переизбытка ощущений. Покорный сэнсэй лишает его последних остатков разума.       Шинсо встаёт на колено, подаётся навстречу, обвивает руками его торс, прижимается к груди, оглаживает руками спину. Поднимается к лопаткам, ощущает под пальцами жар великолепно сложенного тела. Сколько раз он чувствовал это. Сколько ёбаных раз ощущал прикосновение этих натренированных мышц через одежду, когда их разгоряченные тела отделяла друг от друга лишь тонкая ткань тренировочной формы — бесполезная преграда против чар, проникающих сквозь кожу в кровь, точно яд саламандры.       Он зарывается носом во впадинку у его шеи, впитывает аромат кожи, приоткрыв рот, как кот, учуявший кошачью мяту. Мягко касается его шеи губами, пускает в ход язык, чуть прикусывает тонкую кожу и чувствует, как собственное сердцебиение ускоряется. Сэнсэй же спокоен — кажется, многолетние тренировки закалили его самообладание до алмазной твёрдости.       Хитоши скользит ладонью выше. Его пальцы путаются в мягких чёрных прядях — и вместе с ними и его разум. Застревает, будто глупая рыба, заплывшая в рыбацкий бредень, трепещет в искусно сплетённых сетях собственных иллюзий.       Нетерпеливый жадный рот находит губы, мягко накладывает короткий поцелуй в уголок рта, забирается влажным языком внутрь. Учитель мерно дышит в ответ, обжигая дыханием. Блять. Он мечтал об этом ёбаную вечность.       Шинсо коротко стонет от избытка ощущений и сжимает ладонь в волосах сильнее, снова и снова прокручивая в памяти тот день. Вспоминает, как его сэнсэй льнул к его ноге тогда, стискивая его пальцами в ответ на ласку, и стонет ему в губы. Он хочет ощутить это снова.       Но будет ли он таким же в этот раз, если его отпустить? Будет ли так же умопомрачительно закатывать глаза и томно вздыхать, будучи абсолютно трезвым?       Он не чувствует никакого сопротивления в ответ вообще. Ни ряби в чужом разуме, ни напряжения мышц, ни сбитого дыхания... Неужели ему просто давно нужно было только чуть подтолкнуть сэнсэя?       «Достаточно», — безмолвно говорит он себе, собрав остатки рационального в мысленный приказ. Он не хочет, чтобы это длилось бесконечно, не хочет чувствовать себя больным ублюдком, ласкающим неживую куклу…       Он отстраняется, мягко берёт сэнсэя за подбородок, поднимает его голову, отводит другой рукой длинную чёлку и смотрит ему в глаза.       И нет в этих пустых стеклянных глазах ничего, кроме тупого принятия действительности.       — Очнитесь, сэнсэй, — он подкрепляет мысленный приказ словами.       Айзава недвижим. Холодное ощущение предвкушения, смешанное с лёгким страхом щекочет Шинсо где-то под ложечкой. Он прекрасно знает, как его учитель иногда умеет манипулировать им не хуже него самого.       — Издеваетесь, Айзава-сан? — Хитоши нервно сглатывает слюну.       Вот сейчас он вырвется, с неразличимой человеческим глазом быстротой схватит ленты и впечатает его в пол, оставив пару ссадин как напоминание о том, что не стоило распускать руки. Терпение сэнсэя велико, но Шинсо прекрасно известно, насколько он бывает беспощаден в гневе.       Но нет, ничего такого. Его учитель всё также сидит, недвижимый, и мерно дышит, глаза его словно затянуты мутной плёнкой. Шинсо в неверии обращается к своей причуде ещё раз в попытке прочувствовать её. Он ведь отменил ее? Отменил?       Он присаживается на пятки, пытается сосредоточиться, нащупать в своем разуме силу, выудив ее из потока мыслей.       И смотрит на сэнсэя, сидящего перед ним, словно живой истукан. С опустевшим лицом моряка, попавшего под чары сирены.       Шинсо еще раз пробует отпустить. Зажмуривается, обращается к чему-то внутри себя, блуждает в потёмках разума, натыкается на острые углы лабиринта — пока голова не начинает раскалываться, рассыпаясь на части, как перекалённый металл.       Снова поднимает взгляд на сэнсэя — и не видит в нём жизни.       Шинсо задыхается. Пытается что-то сделать, ущипнуть себя до боли, заставить учителя очнуться... Но его причуда не слушается, хлещет, как синий газ сквозь сорванный вентиль и не хватает лишь искры, чтобы все взорвалось ко всем чертям.       — Сэнсэй, пожалуйста! — Шинсо обхватывает его ладонями за голову и бережно, но настойчиво держит лицо в руках. — Используйте стирание, ну же! — он чувствует, как его собственный голос дрожит.       Айзава безмолвен и бледен, как хорошенькая кукла, и почему-то это вдруг бесит, злит его до зубовного скрежета. И собственное бессилие, и это... Этот...       — Шота! — бессильно вскрикивает он, и его губы словно обжигает ударом плети. Никогда прежде он не позволял себе обращаться к сэнсэю по имени.       Но сколь бы сильный эффект это ни произвело на самого Хитоши, всё бесполезно. Айзава недвижим.       Спасательным кругом в голове дрейфует мысль: можно вывести человека из-под действия его причуды, если его ударить. Шинсо заносит дрожащую ладонь и зажмуривается, пораженный мыслью, что вот-вот он сделает что-то неприемлемое.       Он даёт сэнсэю пощёчину — сначала легко, на пробу, потом сильнее. Но Айзава не двигается.       Ещё раз. И ещё. Снова.       Когда Шинсо, наконец, выводит из транса крупная дрожь, он осознаёт, что из разбитого носа учителя по лицу стекает ярко-алая струйка крови, и почему-то эта кровь ощущается тошнотной железистой солью на его собственных губах.       Шинсо падает на колени, бесцельно шарит вспотевшими ладонями по полу в поисках чего-то: подсказки, ответа… Вцепляется в свои волосы, тянет сильно, до искр из глаз. Дышит так тяжело и натужно в попытке обрести контроль, что кажется, будто следующий вдох переломает ему рёбра ко всем чертям.       Перед глазами встаёт заплаканное лицо мамы в его восьмой день рождения. День, когда проявилась его причуда. И пустые стеклянные глаза отца, вдруг замолкнувшего на середине предложения. Выписанного из больницы пару недель назад после инсульта… Дверь собственной комнаты, запертая с той стороны, и испуганный голос мамы, извиняющейся перед приехавшими врачами.       Айзава всё так же сидит перед ним на коленях: тихий, непоколебимый и ждущий приказа, словно робот. Приказа, который Шинсо не в силах отдать. Глаза застилает горячая пелена бессильных слёз.       Шинсо хнычет, Шинсо воет, Шинсо сжимает зубы до ноющей боли в челюстях. Он сгорает до тла, возрождается из грёбаного пепла, чтобы снова воскреснуть обратно — и так 99 жизней подряд.       Спазм сжимает грудь стальным ободом, глухие удары сердца отдаются шумом в ушах. Удар. Ещё удар.       Удар.       — Псих, заткнёшься ты там или нет? — Бакуго в соседней комнате долбит в стену.       Шинсо просыпается в холодном поту с бешено колотящимся сердцем, заложенный нос неприятно саднит, во рту и на губах мерзко цветёт металлический привкус крови.       — ...совсем, блядь, пизданулся… Грёбаный задрот! — раздаётся бурчание за стеной.       Он чувствует, как в паху расплывается противное липкое пятно. Его руки все ещё крупно дрожат.       Хитоши лежит, уткнувшись лицом в подушку, мокрую от крови, соплей и слёз. С обкончанными пижамными штанами и внутренним миром, разнесённым в щепки ураганом собственного глупого подросткового максимализма.       …никогда.       Никогда больше он не будет использовать свою причуду на сэнсэе.       Никогда — даже если от этого будет зависеть его собственная жизнь...       Шинсо стискивает кулаки, медленно выдыхает через нос, чувствуя, как воздух с трудом проходит через распухшие слизистые.       Никогда…       Ему придётся наступить на горло своей дурацкой юношеской прихоти.       В этот день тени под его глазами ещё чернее, чем обычно.