Энжел II

      Внезапно слабо дёрнулось веко, глаз неохотно сфокусировался. Затем я смог едва-едва шевельнуть пересохшим языком.       Насколько я мог понять, мы находились в самом лучшем пентхаусе Валентино. Высокие потолки, дорогой интерьер, окна в пол, огромная терраса, роскошный вид на весь город… Отсюда можно было увидеть и Отель.       Царила ночь, пентаграмма, нынче поднявшаяся высоко над землёй, мрачной короной солнечного затмения багровела наверху, заглядывая в окна; улицы внизу переливались разноцветьем огней; здесь же, в точке равновесия, царил обманчивый покой.       Я не хотел сразу выдавать себя, надеясь очухаться и подловить момент, но ноги предательски дёрнулись, будто заканчивая незавершённый прыжок. Вэл среагировал мгновенно, прижав моё тело двумя руками к себе.       — Леденчик, вот и ты. Приступим? Придётся немного потерпеть, зато потом всё будет, как в старые добрые времена.       Я слабо протестующе захныкал.       — Тебе сразу станет легче, сладенький. Всё будет позади.       — Хватит с ним сюсюкаться! — Не выдержал Вокс. — Забыл, какую хрень он творит?       — Хочу — и сюсюкаюсь! — С достоинством отозвался Вэл. — Ревнуешь?       Башка сверкнул глазами и склонился надо мной, замкнув на шее холодный железный ошейник.       — Да он полон по горлышко. — С благоговением сказал он и вздёрнул меня на непослушные ноги, развернув лицом к Валентино.       — Он уже забродил, как перезревшая слива! Проткни кожицу — и весь вытечет.       — Это то, что выдал ему наш криворогий?       — Именно.       Я заглянул в его глаза, пытаясь найти там хоть что-то, и, едва ворочая языком, спросил:       — Вэл, зачем? Я же всё отдаю тебе по своей воле.       — Так получилось, что это ты не можешь отдать. Я должен забрать сам. — Сказал он серьёзно. — Ничего страшного, детка, как ты верно подметил, это не в первый раз.       Я уже понимал, к чему всё идет. Препарировать меня, да ещё на глазах у плоскоголового. Это же наше личное, интимное дело. Валентино и так был глубоко под моей кожей, от него я мог вынести всё, но зачем приплетать ещё и Вокса? Сначала я подумал, что это наказание за разнесённый кабинет, за выходку в ресторане. Потом пришла мысль, не искал ли он поддержки на случай моего повторного сольного выступления?       В поисках спасения я попытался собраться и вспомнить, что за чувства обуревали меня тогда, в кабинете студии. Досада? Обида? Злость? Но сейчас во мне не было абсолютно никаких чувств, отсутствовала даже паника. Что ж, оставалось одно. Умение абстрагироваться от происходящего выручало меня ещё при жизни, это рано или поздно осваивает каждая шлюха — просто перетерпеть.       — Конечно. — Выдавил я, до последнего стараясь держать лицо. — Для тебя — всё что угодно.       Валентино одобрительно кивнул, передвинулся на самый краешек дивана и молитвенно сложил перед собой руки. Как зачарованный, я уставился на его переплетённые пальцы.       — Ты бежишь по тонкой паутинке, паучок… — Медленно нараспев сказал он.       Словно сметённый потоком, я опустился перед ним на колени и подался вперёд. Две злые слезы пробороздили щёки, во рту стало горько, все шесть рук безвольно повисли. Вокс тут же, грубо дёрнув, прицепил ошейник сзади на карабин, деловито заломил назад сначала верхнюю, а потом и нижнюю пару рук, защелкнул кандалы. Звякнули, натягиваясь, цепи. Я налёг на них, продолжая слепо тянуться к Валентино. Башка, закончив, пристроился сзади, ухватив меня ладонями за плечи, чуть уменьшая давление.       — …Она туго затянута на твоей шее…       Я продолжал бездумно рваться к нему, преодолевая сопротивление, и поднял взгляд, вперившись глаза в глаза. Руки напряглись, проверяя прочность оков, оставшаяся свободной пара поднялась, действуя отдельно от меня, отращивая когти. Горечь во рту стала приторно сладкой, с привкусом гнильцы и плесени.       — …И когда твои лапки дрогнут, паучок…       Собственные когти причинили мне отчаянную пронзительную муку, раздирая плоть, вскрывая грудину, но я не дёрнулся, полностью растворившись в его глазах. И мы продолжали смотреть друг на друга в упор, когда он запустил в меня руки.       Ощущение оглушало, от этого нельзя было получить удовольствие, я едва мог это выносить.       Вокс между тем крепко прижался сзади, потираясь об меня. Я задницей чувствовал, как он возбужден, и внутри, отдаляя от накатывающих одна за другой вспышек боли, загорелся слабый огонёк похоти. Валентино, не отвлекаясь, резко сунул сжатый кулак Башке прямо в экран.       — Я же предупреждал.       Вокс словно очнулся и отдёрнулся, не позволив мне уцепиться и найти прибежище в вожделении. Огонек, замерцав, потух. Из пальцев Вокса, продолжавших крепко сжимать плечи, полезли провода, унося на своих кончиках набалдашники его пластиковых когтей. Поизвивавшись, они устремились в меня и натянулись, жадно подрагивая. Боль переросла в агонию, терзая, будто в груди ёрзал дикобраз, бесконечно снова и снова протыкающий меня изнутри длинными зазубренными иглами.       Валентино, чуть согнувшись, впихнул в меня ещё и язык, и продолжал, пожирая глазами и всем своим существом, наслаждаться каждым мгновением пытки. Плоскоголовый сзади противно зудел на одной ноте, находясь в таком же экстазе.       Когда боль перешла все пределы, меня накрыла сонная апатия, веки начали опускаться, я стал забывать, где нахожусь и что происходит, и внезапно плавно провалился внутрь себя.       Он уже был там, и я не мог ничего ему противопоставить. Он смял моё сопротивление на корню, меня не спасла бы никакая улыбка, сейчас я был полностью, непристойно обнажен перед ним. Он шествовал по моему сознанию, походя заглядывая во все закоулки, трогал жёсткими пальцами что хотел. Любая моя тайная мыслишка, любой подавленный порыв — всё было перед ним как на ладони.       И я сам, маленький и испуганный, находился там, укрывшись в полумраке подвала рядом со зловонным, заросшим тиной озерцом, в руках были зажаты осколки моих чувств, ощущений и воспоминаний. Скоро он доберется сюда, и оставит лишь то, что не закроет от меня и не захочет забрать себе.       Рядом валялся мой маленький кособокий чемоданчик, в котором уже лежало то, чем я ни за что не хотел делиться. Он был забит под завязку, места ни для чего ещё там не было. Так что, не разбираясь, я вывалил туда осколки из своих рук, просыпая на пол что-то другое, с трудом захлопнул крышку и утопил его так глубоко в слой тины на дне грязной заболоченной лужи, как только мог.       Если я отвлеку Валентино собой, он не будет искать слишком тщательно. Если я начну прятаться и ускользать, он не уймётся, пока не сравняет всё с землей, не оставив камня на камне от меня и моих… моих… я уже не понимал, чего именно, но был уверен, что это важно.       Когда он спустился, со скрежетом давя каблуками осколки на полу, я отчаянно бросился на него. Он поймал меня, словно ребенка, и прижал к себе, ласково и непреодолимо. В его объятиях я и затих, между нами больше не было никаких преград.       Меня крутануло, выкинув обратно в реальность, и они оба жадно прижимались ко мне, Валентино весь по макушку в моей крови.       — …он забудет и про этот грёбаный отель. — Как сквозь вату донеслось до меня.       — Грёбаный отель. — Повторил я про себя, ничего не соображая. Что-то в этом было, что-то, за что стоило держаться. И я изо всех сил попытался запомнить. Грёбаный отель.       — Ты почувствуешь лёгкость во всём теле. — Торжественно закончил Валентино мне на ухо.       Я и правда стал невесом, затерявшись в сером блёклом мареве, и отключился.