Отравленный ветер

Ты узнаешь из песен, Как я боюсь людей - Как я отвожу глаза. Немного нервно - Когда кончится война.

Ветер, как игривый котенок, кружит вокруг него, послушно подхватывая с широко раскрытых ладоней лепестки цветов, заставляя трепетать одежды. Яркое солнце светило в глаза, и согретый его теплом Ши Цинсюань смеётся, на душе было легко и радостно. — Прекрати это, — раздается позади недовольный голос и Ши Цинсюань оборачивается, что бы увидеть столь милое сердцу лицо Мин И. Дорогой друг был явно не доволен играми бога ветров. Между его бровей залегла глубокая складка, а губы искривлены. Все это кажется Ши Цинсюанью ужасно забавным и он взмахом руки отправляет вихрь из лепестков к Мин И. Нежные лепестки кружат вокруг бога закутанного в черные одежды, едва касаются его кожи, и остаются в распущенных волосах. — Прекрати, — и в голосе бога земли слышится угроза. — Что прекратить, — спрашивает Ши Цинсюань, невинно хлопая глазами, и чуть помедлив бросается к дорогому другу, покрывая его не скрытое одеждой лицо невесомыми поцелуями. - Не злись, прошу тебя, — упрашивает он со смехом, уверенный в том, что дорогой друг не сердит не станет всерьез ругаться, — мне кажется мы не виделись целую вечность! Столько дел и брат опять… Он не успевает договорить, потому что дорогой друг наконец обнимает его в ответ, и нетерпеливо целует. — Не хочу ничего о нем слышать, — шипит Мин И. — Ох, как с вами сложно, — сетует Ши Цинсюань, не понимающий, почему самые дорогие ему люди не могут жить в мире. Руки дорогого друга проникают под одежды, касаются горячей кожи. Ши Цинсюань вздрагивает от того, насколько они холодные, будто рыбу за шиворот закинули. — Мин-сюн, ты совсем холодный. И он теснее прижимается к чужому телу, стараясь согреть дорогого друга собственным теплом. Знает что бесполезно, руки Мин И всегда болезненно холодные, но каждый раз старается хоть ненадолго согреть его собственным теплом. Ши Цинсюань порой с грустью думает о том, что дорогому другу наскучило его общество, и он терпит все эти ласки лишь из вежливости и памяти о той близости, что была между ними. И каждый раз гонит эти мысли прочь. Мин И всегда был скуп и на эмоции, и на ласки, в чем-то даже холоден. Но тепла Ши Цинсюанья хватит на них обоих, он знает как заставить дорогого друга оттаять. Касания становятся все более уверенными, мир раскрывает теплые объяться, а прикосновения к коже дорогого друга, заставляют вздрагивать от волнительного предчувствия. Ши Цинсюань обращен лицом к солнцу, и от его палящих лучей слезятся глаза. Он вдруг понимает что стоит совершенного голый, прижимаясь спиной к телу дорогого друга, но нагота эта не правильная. Жуткая. Пронзительно холодный ветер опаляет кожу, от солнечного света перед глазами идут красные пятна, а к горлу подкатывает тошнота. Кожа где ее касался Мин И болезненно пульсирует, а внутренности сводит судорогой. Ши Цинсюань дергается, но руки дорогой друг крепко держит его со спины. — Мин-Сюн, — борясь с оцепинением, окликает Ши Цинсюань, чувствуя как холодные пальцы впиваются в кожу, — Мин-сюн, мне больно. Мин И молчит, а Ши Цинсюанья охватывает ужас. Он пытается вырваться, как пойманная в сети птица, вкладывая в каждый удар духовные силы. Тщетно. Холодные пальцы теперь с ненавистью сжимали его шею, распарывая кожу слишком острыми для человека когтями. Демон. Осознание накрывает холодной волной. Легкие горят, а в ушах шумит кровь, повторяясь барабанной дробью под пальцами Владыки черных вод. Ши Цинсюань не видит его лица, в наступившей темноте он бы не увидел его даже стоя лицом к своему мучителю, но знает, что оно перекошено от переполняющей демона ненависти. — Потаскуха, — ядовитые слова падают прямо на сердце Ши Цинсюанью, разъедая его кровавыми волдырями, — и ради такой падали ОНИ, свои отдали жизни… Ши Цинсюань задыхается, его мир тонет в вязкой как смола тьме, а из горла вырывается последний хрип. Ши Цинсюань просыпается от того, что кто-то сильно трясет ее. Легкие горят огнем, а из горла вырывается свистящий хрип. Руки, мужские сильные руки, заключившие ее в кольцо объятий горячие, но от этого не менее опасные. Она с криком вырывается, но теперь это оказывается на удивление просто. Мужчина незамедлительно отпускает ее, но это может быть уловка, господин Хэ мастер различных трюков. Мужчина что-то говорит, но она не может разобрать не слова. В груди раскалённым клубком застыл сплав из боли и страха. Мужнина осторожно касается ее плеча, но это прикосновение страшнее тысячи ударов, ведь после него глупое тело не будет ждать боли. — Не надо, — молит она сквозь слезы, — не трогай прошу… С тихими шипением загорается свет, Ши Цинсюань вздрагивает. Она не может разобрать кто перед ней, слезы застилают глаза, все сливается в одно смазанное темное пятно, на котором ослепительно ярко горит звездочка от зажженного огонька. Она не знает, сколько прошло времени прежде чем слова, произносимые мягким уверенным голосом, обретают смысл: — А-Сюань, успокойся, прошу — настойчиво повторяет мужчина, но в голове его слышатся панические нотки. Другой голос, другой мужчина. Она с трудом берет себя в руки, тяжелый комок в груди все еще мешает вздохнуть. На коленях перед ее кроватью стоял Цзян Чэн, в слабом свете фонаря его обеспокоенное лицо выглядело настолько живым и настоящим, что Ши Цинсюань устыдилась собственных подозрений в отношении этого человека. Он был таки искренним. Настоящим. Таким никогда не был Мин И. Эта искренность не давала ей усомнится в реальности происходящего, давала точку отсчета в мире, где каждое лицо могло оказаться лишь бездушной маской. — Прости, — шепчет она, чувствуя подступившие слезы. — Что? — оторопело переспрашивает Цзян Чэн. — Прости, — послушно повторяет она, — прости что разбудила. В ответ он разражается короткой, но яркой речью, единственные приличные слова в которой вопрошают неразумную деву, состояние которой вызывает серьезные опасения, о причине ее извинений. — Прости, — вновь повторяет она, на неверных ногах пытаясь обогнуть Цзян Чэна и пройти до двери своего маленького дома, — просто дай мне побыть одной. Он не препятствует, напротив сам отступает на шаг, давая ей выйти. Холодный ночной воздух оказывает чудотворное влияние на Ши Цинсюань, она пытается проследить воздушные потоки и благодарно подставляет лицо легкому ветру, пахнущему травами и лесом. Цзян Чэн стоит в дверях, и она не поворачиваясь может сказать, что он внимательно смотрит на нее, бессознательно крутя на пальце серебристый ободок Цзыдянья. С самого первого дня их знакомства он молчит о ее приступах, не пытается удерживать ее, но всегда остается рядом, за это Ши Цинсюань ему благодарна. Она сама не понимает, как этот человек так легко смог войти в ее жизнь. Возможно, просто не могла больше жить ожидая удар от каждого встречного. А может, все дело в той искренности которую так старательно душат в себе благовоспитанные люди. Но Ши Цинсюань смогла поверить, смогла привыкнуть к присутствию Цзян Чэна. Доверилась ему настолько, что впустила в собственный дом, изменив защитные барьеры и заклинания так, что гость мог приходить и уходить когда ему заблагорассудиться. Эти барьеры были старыми, поставленные еще братом, поэтому Ши Цинсюань была уверенна в их надежности. Тогда, в далекие счастливые годы, эта гора стала местом для встреч трех опухолей, о которых Ши Цинсюань не должен был знать, но узнал, взамен получив право посещать уединенное озеро с целебными водами, благословлёнными тремя богами и распоряжаться небольшим, но крепким домом, перестроенном из забытого храма, их с братом храма. Последнего уцелевшего после мести господина Хэ храма. И эти барьеры долгие годы скрывали ее и ее дом от всего мира, она изменила, позволила человеку беспрепятственно посещать эти земли. В прежние времена она назвала бы Цзян Чэна «лучшим другом», но теперь эти слова нестерпимо горчили. — Тебе нужна помощь, — спокойно горит Цзян Чэн, но Ши Цинсюань слышится обещание связать ее и отвести к целителям силой, если она только попробует упрямится. — В этом нет смысла, — спокойно отвечает она, — от памяти нет лекарств, как и от страха. Цзян Чэн мрачнеет и Цзыдянь сверкает крошечными молниями: — Но должно быть средство от искажения Ци. — Не думаю. Ты сам говорил, что глава клана Не скончался совсем недавно именно от искажения. — Но ему помогли , — Цзян Чэн замолкает, понимая что его слова прозвучали не верно, — его пытались исцелить и продлить жизнь, Лань Хуань говорил что-то медитациях под особую музыку. — И покойному она не сильно помогла, — с кривой усмешкой отозвалась Ши Цинсюань, — лекарство одно и оно известно, гармония и покой души. Он не ответил. Небо у горизонта окрасилось, а алый. Пора было возвращаться и попытаться поспать еще пару часов. Ведь к вечеру Цзян Чэн должен вернутся обратно в орден. Эта мысль почему-то неприятно царапнула сознание. — Я не хотел спрашивать, — обманчиво спокойно начал Цзян Чэн, но рука его привычно сжалась, как бывало, когда он пытался скрыть собственный гнев, — но все же... Почему ты живешь здесь, где твоя семья, А- Сюань? Она молчит, но перед внутренним взором ее предстаёт обезглавленное тело брата и кровь. Слишком много крови. — Родители, клан, — поясняет он, не получив ответа — ведь кто-то обучал тебя заклинательству? — Семья? — удивленно переспросила Ши Цинсюань, не понимая зачем Цзян Чэн заговорил об этих людях, с которыми ее связывала лишь кровь. Эти люди волновали ее не больше чем крестьяне, пару лет назад нанимавшие ее истребить нечисть, но так и не заплатившие. Обидно, но не стоит внимания. — Мать умерла родами, я была третьей дочерью от второй жены, так что мало кого интересовало мое обучение, — спокойно говорит она, но увидя как недоверчиво расширились глаза Цзян Чэна, решила сказать почти правду, — обучал меня брат, он же дал имя с которым я теперь живу, с тех пор как бежала. Ши Цинсюань замолкает, понимая что совсем не хочет рассказывать Цзян Чэну о причине собственного побега, но все равно продолжает. — У отца было больше детей чем было нужно столь мелкому ордену, слишком много дочерей, поэтому нам чуть ли не с рождения искали мужей. Старшую сестру отпустили в дом будущего мужа, едва ее тело достаточно созрело, ей, кажется, было не больше двенадцати. А я была достаточно хорошенькой, что бы отец решил поискать партию поудачнее. Последние слова ее наполнены были ядом, так и не выветрившимся спустя годы, неотрывно следя за застывшим лицом Цзян Чэна, она уже знала как трепетно относились в Юнмэне к молодой госпоже Цзян и ее свободе при решении собственной судьбы. — Тогда Вэньи начали активно подчинять себе другие кланы и отец решил, что сможет получить благосклонность, подложив им смазливую девчонку, — Цзыдянь затрещал и заискрился и Ши Цинсюань продолжила, стараясь аккуратнее подбирать слова, — я должна была стать наложницей одного из сыновей главы клана, но сбежала. Фиолетовая молния сорвалась с искрящегося кольца, опаляя траву у ног Цзян Чэна. — Дважды если честно. Первый раз меня поймали, а потом началось Низвержение и обо мне забыли. Так что, — мягко улыбаясь Ши Цинсюань взяла, Цзян Чэна за руку, — в какой-то мере я спаслась благодаря вам, господин Цзян. Мрачный Цзян Чэн нерешительно взглянул в ее лицо: — Прости. Я не должен был спрашивать. — Ничего, — чувствуя себя опустошённой после, кошмаров говорит она, — это справедливо, ведь твою историю я знаю… А теперь прошу, пойдем в дом, я бы хотела хоть немного поспать.

***

Обсуждения затянулись. Старейшины, некоторые из которых едва ли были старше самого Цзян Чэна, вновь и вновь возвращались к проблеме нехватки людей, точнее проблем было много, но сводилось все к отсутствию в ордене свободных рук. — Они не готовы отпускать своих сыновей на обучение. Сыновей. Это слово будто бы будет что-то в сознании Цзян Чэна, он вспоминает отрешенное лицо Ши Цинсюань, с покрасневшими от слез глазами: «больше детей чем было нужно столь мелкому ордену, слишком много дочерей…» Они всегда принимают на обучение лишь юношей, девушек среди адептов не больше дюжины, но все они дочери членов клана. И так происходит во всех кланах, хотя девочки имеют те же способности к формированию золотого ядра. Но такой порядок закреплен веками. — Позовите и дочерей, — эти слова падают тяжелым камнем в тихое озеро. На несколько долгих секунд в зале совещаний воцаряется тишина, лишь старший из старейшин кашляет пытаясь скрыть неуместный смешок: — Глава, прошу меня простить, но какой нам прок от толпы девиц? — Тот же что и от толпы избалованных детишек, которых нам подсовывают.- решительно прерывает его старший наставник, — большая часть из которых сбегает из ордена едва закончив обучение. — Но все же есть те кто остается, а девушки выйдут замуж и уйдут в другие кланы. — В Юньмэне тоже достаточно юношей, и если молодые люди создадут семьи, это пойдет лишь на пользу всему клану. — Но на охоте от женщин все равно никакого толку, — возмущенно дышит старик, — вы знаете хоть одну великую заклинательницу? — Вы уверены? — спокойно спрашивает его Цзян Чэн, - Мне казалась, история клана Юньмэн Цзян насчитывает немало выдающихся женщин заклинательниц. Старейшина побледнел и сделал шаг назад, вспомнив кем именно была мать нынешнего главы ордена. Эта женщина действительно, подходила под слово «выдающийся», держа в своих руках весь орден. А тварь в душе Цзян Чэна заинтересованно потянула носом, ощущая чужой страх. — Да и один из наших лучших адептов, девушка — Юн Джу. Она из семьи… Обсуждения продлились до ночи, но к тихой радости Цзян Чэна собрание утвердилось во мнении, что новые адепты, даже если они будут в ордене всего несколько лет, могут помочь решить проблемы с охотой на мелкую нечисть и проверку территорий отдаленных деревень.

***

Весной приходит высокая вода и многие дома в Юньмэне оказываются затоплены, летом нескольких наставников ранят во время ночной охоты и Цзян Чэну приходится проводить по несколько дополнительных часов в день проводить на поле для тренировок. На несколько месяцев приезжает А-Лин. Племенник сторонится других детей и почти все время проводит рядом с Цзян Чэном или сидя в одном из внутренних двориков, и Цзян Чэн с тревогой понимает, что именно здесь он рассказывал мальчику о сестре и их детских играх. Отпускать его обратно в Ланьлин Цзинь нет никакого желания, но задерживать племянника он не имеет права. А-Лин принадлежит ордену своего отца и уже должен приступить к обучению, формируя собственное золотое ядро. Тварь в груди Цзян Чэна недовольно скребет когтями и тоскливо подвывает, напоминая о том, что они давно не виделись с Ши Цинсюань. Но он отмахивается от его завываний, дела ордена всегда должны стоять на первом месте. Когда у Цзян Чэна выдаются свободные дни, с трудом верит в то, что без его постоянного контроля орден не уйдет на дно озера и не развалится по бревнышку. Но все равно заявляет старейшинам о своем желании провести время в уединенной медитации, а значит исчезнуть из общественной ордена на несколько недель. К удивлению Цзян Чэна, Ши Цинсюань оказывается дома, она удивленно вскидывается и направляет на незваного гостя оружие, лицо ее темнеет. — Что это, — совершенно серьезно спрашивает она указывая на чистые голубые небеса. — Небо. — Кто я? — Ши Цинсюань, — не скрывая недовольство отзывается он, — что это значит? — Кто ты? — настаивает Ши Цинсюань, но рука ее дрожит, — Кто ты? Назови имя. — Цзян Ваньинь, — она глубоко вздыхает и опускает руку, — Что здесь происходить? Цзян Чэн подходит ближе, а Ши Цинсюань устало опускается на крыльцо собственного дома. — Ты пропал так неожиданно, — она улыбается, но улыбка больше похожа на болезненную гримасу, — если честно, я решила что ты умер, а теперь под твоей личиной пришел свирепый демон. — Очень смешно, — отзывается Цзян Чэн садясь рядом, но по его тону легко понять что шутки он не оценил, — Мне жаль, что не получилось прийти раньше. Все как-то навалилось. — Понимаю. Она кажется спокойной, и Цзян Чэн чувствует облегчение, он подсознательно ожидал, что заклинательница должна была затаить обиду. Но она кажется, не таит обиды за встречу, на которую Цзян Чэн так и не явился и за последующие месяцы, в течении которых он так и не решился отправить к ней адепта с письмом, не зная, как она отнесется к появлению чужаков в своем доме. Но в движениях Ши Цинсюань чувствуется настороженность. Сперва Цзян Чэну кажется, что так выражается его обида. Но нет, движения ее рваные, иногда она замирает, будто, пережидает боль. Тварь в душе недовольно принюхивается и тянется к Ши Цинсюань, чувствуя солоноватый запах крови. А Цзян Чэн невольно удивляется тому, что терзающий его душу монстр, кажется принял заклинательницу в семью, как до этого тянулась лишь к А-Лину. — Ты ранена, — констатирует он. Ши Цинсюань удивленно тянется рукой к плечу, будто прикрывая свежую рану. — Как ты, — она прерывает себя на полуслове и старается придать своему лицу беззаботное выражение, — все в порядке, оцарапали на охоте, ничего серьезного. — Как давно? — Чуть больше недели назад, — улыбка освещающая ее лицо кажется почти искренней, — царапина. Почти зажила. Тварь разгневанно шипит, чувствуя обман. И тянется проверить. Рана оказывается глубокой, но даже скромных знаний Цзян Чэна в целительстве достаточно для того понять, что она не смертельна. На загоревшей коже Ши Цинсюань темнеет свежий рубец. — Видишь, — со смехом говорит она, — все не так страшно. Но Цзян Чэна пугает не эта рана, а несколько побелевшая линия уходящая под одежду. Заклинатели могли заживить многие раны, скорость их исцеления зависит от личной силы и от времени прошедшем с момента ранения. Он знал Ши Цинсюань уже насколько лет и знал ее способности, поэтому мог с уверенностью сказать что рана была либо необычайно глубокой, либо полученной недавно. Все же старейшины были в чем-то правы, ночная охота слишком рискованное занятие, во время которого заклинатели часто бывают ранены, а охота в одиночку и вовсе является безумием, на которое не решаются даже прославленные мастера. Он не может представить, что случилось бы если он допустил чтоб такие же раны появились на теле сестры или матери.

***

Щенка Цзян Чэну посылают сами небеса. Подарок небес жалобно скулит в холщёвом мешке занесенным над гладью озера, мешок извивается, а из него раздаются жалобные стоны. — Что здесь происходит, — спрашивает он, а тварь в душе угрожающе рычала, безошибочно узнавая, протяжный собачий визг. Мужчина узнает его и пряча мешок за спину, склоняется в почтительном поклоне: — Молодой господин, добрый день, да вот выбраковку провожу. Сука моя на днях ощенилась, да вот уродец один появился. Но поверьте, — он вдруг прячет взгляд, — я даже не думал оставлять его в озере, что ж я не понимаю. Я б потом, закопал в лесочке, чтоб воду не засорять. Цзян Чэну есть что сказать и о придурках считающих, что топить домашних животных в озерах со слабым течением, рядом с городом, да и вообще тех слабаках не способных мирно лишить животное жизни собственными руками, но тварь в душе уже перебирает когтистыми лапами и рычит настолько громко, что слышит ее не только Цзян Чэн. — И что с этим не так? — Сами взгляните, — повторяет мужчина ловким жестом вынимая из мешка щенка, — вот взгляните черный весь, но это ладно. Продал бы по дешёвке, так у этого уродца, еще и уши повисшие. Он покрутил щенка, и с удивлением понял, что перед ним находится собака-оборотень. Смотрящая на его умными и грустными глазами. — Такого оставлять не стоит, всю породу портит, — продолжает мужчина, — не могу ж я допустить что бы такой уродец позорил моих собак. Забрать животное оказывается самым верным и самым простым решением, неудавшийся убийца все же набирается наглости и в открытую спорит с главой Великого ордена, требуя никогда и ни с кем не скрещивать незадачливого уродца. После чего пытается еще и денег за несостоявшегося утопленника получить. С чистой совестью наорав на кретина, Цзян Чэн задумался о том, куда деть неожиданное приобретение. Ши Цинсюань удивленно смотрела на мягкий темный комок счастливо выбежавший к ее ногам. А тварь в душе Цзян Чэна довольно и умиротворенно засыпает, когда после короткого осмотра становится ясно, что в этот раз Ши Цинсюань вернулась невредимой. — Что это, — спрашивает она, поднимая щенка на руки. — Собака-оборотень, кобель, — уточняет Цзян Чэн, с удовлетворением замечая, как вытягивается лицо заклинательницы, — подарок. Можешь не благодарить. Щенок счастливо пищит, под руками Ши Цинсюанья, счастливо перебирая лапами и пытаясь игриво укусить изящные пальцы. — Это слишком дорогой подарок, — осторожно начинает она, — Цзян Ваньинь. Я не могу его принять. — Достался бесплатно. — Все равно не могу, — со вздохом говорит она. — А я не могу забрать его в пристань. — Неужели в великом ордене нет никого, — Ши Цинсюань пытается ухватиться за свой последний шанс, но Цзян Чэн уверен, что она не отдаст щенка, — кто бы мог присмотреть за собакой собственного главы? — Я обещал не заводить собак, — смущенно признается он. — Кому? — Отцу и сестре, — отвечает он, стараясь не вспоминать сколько сил потребовало от него, тогда еще ребенка, это решение, — и Вэй Ину. Я обещал не заводить собак. Но это относилось только к Пристани Лотоса, поэтому я хотел подарить ее тебе. — О небеса, — обреченно улыбается она. А потом на лице ее он замечает тень удивления, они никогда не говорили о Вэй Усяне, и всем том что связывало его с Цзян Чэном. Но Ши Цинсюань, видимо, уже стала догадываться о том, что истории ходящие в народе не совсем совпадают с истиной. — Ты же сможешь присмотреть за моей собакой, — спрашивает он не дожидаясь пока она сама захочет задать вопросы вопросов. Она отпускает щенка на землю и он с заливистым лаем принимается бегать у ног людей. — Как я могу не присмотреть за таким красивым мальчиком, — мягко улыбается она, наклоняясь за пушистым черным комочком, — Красавчик, Красавчик, иди ко мне.