Отравленный ветер

Я буду верить звёздам, слушать ветер, Я обниму небо — оно поёт о тебе. Я знаю, ты не бессмертен, Ты никогда таким не был, Но ты найдёшь свою вечность, когда придёшь ко мне. Айрэ и Саруман — Вечность

Несмотря на теплую весну, Ши Цинсюань трясло от холода. Она смахнула пыль с обезглавленных статуй. Стараясь не смотреть на осколки белого камня и пятна копоти вокруг. Она знала, что может обратиться к душе брата, когда и откуда угодно, но приходит на руины их храмов, как приходила бы на могилу. Так Ши Цинсюань чувствует, что нить связывающая мир живых и загробный, на мгновения становится тоньше. Воздух здесь затхлый. Она склонилась перед алтарем, и от стоящих на нем благовоний вверх тянулся легкий дымок, напоминая о прошлом величии храма. Теперь не осталось божеств, которые могли бы услышать произнесенные здесь слова, но Ши Цинсюань и не ждала ответа. — Брат, я пришла. Она рассказывает ему о том, что произошло с ней за последние месяцы, о том, что пришло время отремонтировать крышу у ее домика, но она даже не представляет с чего начать, поэтому договаривается с деревенскими. Рассказывает о успехах девочек из Юньмена, которые называют ее учителем и почтительно склоняют головы. — Ты, наверное считаешь что кто-то вроде меня не должен учить, — говорит она, улыбаясь так же, как в те далекие годы, как будто брат действительно может ответить, может отчитать ее за легкомыслие и лень. Промозглый воздух спокойно проникает под слои одежды и Ши Цинсюань кажется, что этот холод проникает и под кожу, проникая до самого сердца. — Брат, — обреченно шепчет она. На лице маской застывает привычная по прошлой жизни улыбка. -Брат, я устала. Ши Цинсюань действительно устала. Устала вечно тонуть в собственном страхе, чувствуя, как над головой смыкается беспросветная толща, отрезающая ее от мира и людей. У нее больше нет сил сдерживать в себе сожаления о том, что уже произошло и том, что еще лишь может случится. Сдерживать, как последний глоток воздуха на глубине. Она так хочет жить, так хочет забыть о сожалениях прошлого, вздохнуть полной грудью. Пусть даже и в последний раз. — Поэтому тебя, брат, прошу. Присмотри за мной.

***

Для Цзян Чэна приход весны стал неожиданностью, казалось, еще вчера снег покрывал тонкий лед на поверхности озера, и от прибывающих лодок оставался темный след обнаженной воды, а сегодня у берега уже образовалась толстая полоса талой воды. В детстве он сбегал, бегая вместе с другими детьми по лужам, разламывая тонкий лед и нарываясь на трепку от матери, и мягкие укоры от сестры и отца. Теперь от них остались лишь таблички в храме предков, даже прах их похоронен вдали от дома. От осознания этого факта тварь в душе возмущенно рычала, отвлекая от почтительных обращений к памяти родных. Короткое обещание позаботиться о ордене и А-Лине стало привычным и не занимало много времени. О чем еще сказать духам родных, он не знал. В Пристани было тихо, на постах остались лишь те из адептов, у кого не осталось родных, те, кому не к кому и некуда было идти, чтобы вспомнить своих мертвецов. Цзян Чэн с раздражением подумал, что возможно, ему стоило отправиться в башню Кои, навестить А-Лина. Племянник болезненно относился к памяти о родителях, с удивительным вниманием слушая редкие рассказы о их юности. Цзян Чэну иногда казалось, что адепты сиятельного ордена Лань Лин Цзинь вовсе не говорят ребенку о его родителях, и тварь в душе Цзян Чэна раздраженно шипела. Сестра не заслуживала такого отношения, да и Цзинь Цзысюань заслужил быть помянутым добрым словом. Нужно было поехать, ради А-Лина, но лишний раз видеть рожу уважаемого Лянь Фан Цзуня и слушать отвратительно слащавые речи, почтительно намекающие о том, что Цзян Чэну нечего делать в чужой семье, чужом клане, было выше его сил. Так, сопровождаемый недовольным шипением твари, он вернулся в собственный кабинет и постарался сосредоточится на бумагах, подготовленных управляющим. Когда у дверей раздался тихий неуверенный стук, Юн Джу неуверенно улыбнулась под взглядом главы ордена, а Роу Шу улыбнулась. Выглядели они настолько виноватыми и смущенными, что тварь тоскливо взвыла. Цзян Чэн терпеть не мог объяснятся с семьями погибших учеников. — Чай, — вздохнул Цзян Чэн. Женщины изумлённо вздохнули: — Что? — Чай на ваш вкус, а потом можете говорить что случилось. — Конечно, глава, — поклонилась Роу Шу, уводя растерявшуюся подругу. Когда она вернулись, Цзян Чэн угомонил разбушевавшуюся тварь, и был готов к худшему. Но обе заклинательницы не выглядели виноватыми, лишь смущенными. Это успокаивало, значит все живы и ничего непоправимого не случилось. — Молодой господин, вы уже решили, кто будет сопровождать вас на собрании орденов в этом году? Цзян Чэн еще не решил, в действительности он никогда не занимался этим вопросом, искренне считая, что старейшины сами разберутся с тем кто достоин представлять орден на собраниях. В бумагах особое внимание уделялось тому, что необходимо сменить торговца тканями. Эта проблема занимала три листа, но никакой действительно важной причины там не значилось, а цена была меньше почти на четверть. И он со вздохом отложил этот вопрос до личной встречи. — Пара адептов из нашей группы показали прекрасные результаты на стрельбах. Арендатор выше по течению реки, ссылаясь на засуху, просил снизить платежи, и Цзян Чэн бы подумал о его просьбе, если бы несколько дней назад не был на его земле, принёсшей прекрасный урожай, и не знал господина Чу, каждый год отправляющего одни и те же просьбы. С тайным злорадством он пометил в бумагах необходимость отказа. — Так же и во владении музыкальными инструментами и написании талисманов, — горячо заверила Роу Шу. Они переглянулись и вновь замолчали. Цзян Чэну казалось, что он пропустил что-то важное. — Вы хотите выдвинуть их для представления всего ордена на собрании? — Да, молодой господин. — Девочки усердно трудились ради такой возможности. — Хорошо, пусть едут, — легко согласился Цзян Чэн и отпил горячий, немного сладкий отвар, отпуская всякую надежду понять причину беспокойства девушек. Они вновь переглянулись: — Молодой господин, но ведь мы не можем оставить их без присмотра… Счет за уничтоженную мебель неприятно удивил. Семь столов. У Цзян Чэна появилось несколько вопросов к уважаемым наставникам. Такое Поведение адептов было недопустимо, адепты одного из великих орденов должны уметь контролировать собственный гнев и отвечать за поступки… Цзян Чэн вспомнил, что кажется один из столов, не вынес именно его удара, и одобрил всю сумму. — Хорошо, я присмотрю за девушками, — Цзян Чэн почувствовал, как семя раздражения медленно прорастало гневом. Он машинально сделал еще один глоток. — Прошу, позвольте нам сопровождать их, — вскинулась Роу Шу, но заметив как изменилось лицо главы замолчала. — Молодой господин, — уверенно вмешалась Юн Джу, но тоже замолчала под испытующим взглядом. — Это невозможно, — уточнил Цзян Чэн, отрываясь от изучения документов, — вы знаете правила. — Мы понимаем, но… — Одна из вас может поехать, — отрезал он ставя чашу на стол, тварь недовольно заворчала, — ваши ученицы заслужили поощрение. Но это не значит, что вы можете пренебрегать своими обязанностями. — Молодой господин, — разочарованно вздохнула Роу Шу. — Что? — Мы… — Для нас действительно важно поехать вместе, — серьезно сказала Юн Джу, — на это собрание должны приехать многие прославленные учителя, и мы хотели бы перенять их опыт. Тварь в душе недовольно оскалилась. — Теперь правду, — потребовал Цзян Чэн видя, как заклинательницы отводят глаза. Молчание затягивалось. — Тогда поедет лишь одна из вас. — Как скажите, молодой господин, — поклонились заклинательницы уходя. От их напускной покорности стало тошно. Вспомнилось лицо Ши Цинсюань, украшенное мягкой полуулыбкой, которая так же стойко переносила глупость и злость пострадавших от действий нечисти. В открытое окно ворвался теплый порыв ветра, и несколько листов первыми птицами вспорхнули со стола, и с мягким шелестом разлетелись по комнате. Они давно не виделись. У нее не было семьи, а значит она тоже осталась одна перед лицом своих мертвых. Цзян Чэн вздохнул. Он не мог покинуть Пристань в праздник, когда орден наиболее уязвим, но даже тварь, свернувшаяся в его душе, рвалась прочь.

***

— Видит небо, А-Чэн, лучше бы ты их отпустил, — со смехом говорит Ши Цинсюань. Цзян Чэн взглянул на нее, но промолчал. Тварь в его душе возмущенно фыркнула, выражая эти их общее мнение относительно тяги к секретам, распространившейся среди адепток, подобно пожару в сухой траве. Но даже если лицо его в этот момент и исказилось, то Ши Цинсюань не смогла бы это заметить и продолжала, со смехом говорить, как огорчаться заклинательницы, лишенные возможность представлять клан. Врала она паршиво. Она продолжала крепить к дереву талисман-ловушку, пытаясь отбиться от любопытного Красавчика, который имел дурную привычку вырывать бумаги из рук хозяйки, а после отбегая на несколько шагов ждать: броситься ли человек следом. Цзян Чэн перестал даже пытаться отучить их от этой игры, недостойной благородных дев и воспитанных животных, потому что все его слова упирались в два одинаково невинных взгляда. Даже тварь в его душе перестала рычать на неразумных щенков, ленива рыча в ответ на попытки втянуть в игру и Цзян Чэна. — Все же пора весны так прекрасна. Знаешь эта чистота чувств, искренность порывов. Она мечтательно потрепала лохматые уши Красавчика. — Грязь, слякоть, и лужи по колено, — отозвался Цзян Чен, наблюдая как светлые одежды заклинательницы, приобретают темный узор из пятен и следов собачьих лап. — Что? — удивленно уточнила она, а после махнула рукой, — забудь. Тварь в душе Цзян Чэна возмущенно заворочалась, но не успела проявить себя. На зов талисмана явилась Северная змея и на какое-то время разговор был отложен. Зверь не был угрозой для них, но отчаянно боролся за свое существование, поднимая в воздух комья земли и разбрызгивая брызги крови. Впечатлении они производили неважное, возможно даже жуткое, потому что крестьяне встретившие их на рассвете сперва заорали дурным голосом, а после долго и сбивчиво извинялись за то, что кинулись на уважаемых бессмертных с тяпками и дорожными шестами. Очень неискренне. Ши Цинсюань стояла отрешенная и на губах ее застыла легкая полуулыбка, в этом своем спокойствии она казалась отрешенной мира небожительницей, столь светлой и далекой, что вся грязь мира не могла коснуться ее. Такая женщина не могла бегать по лесам и смеяться, стирая с лица кровь различных тварей. Но она была здесь, и Цзян Чэн знал ее слишком хорошо, что бы не заметить легкую дрожь в уголках губ и отрывистые смешки. — Посмотри, на кого ты похож, — звучал в голове голос матери, — Ты позоришь себя, позоришь меня и весь орден! — Посмотри, на кого мы похожи, — смеялась Ши Цинсюань, удерживая за ошейник Красавчика, не давая им даже подойти к дому, — и видит Небо, А-Чэн, раз уж Красавчик твой пес, тебе его и мыть. — Как будто ты бы могла с ним справиться, — огрызается Цзян Чэн, видя как пес вырывается и с веселым лаем несется прочь. — Сюда, паршивец! Окликать Красавчика приходиться не раз, сперва по дороге к озеру, после - чтобы удержать его в воде. Избалованное животное, крутилось и вырывалось, тварь в душе игриво перебирала когтями. Кажется, в их странной стае лишь Цзян Чэн считал такое поведение от собаки-оборотня недопустимым. Но его мнение последнее время мало кого заботило. Это раздражало. Цзян Чэн сделал глубокий вздох, и не оборачиваясь, поплыл к другому краю озера. Туда и обратно. Озеро было совсем не большим, но все равно за то время, пока мысли Цзян Чэна были заняты водой, берег успел измениться. Ши Цинсюань сидела у кромки воды, погрузив босые ноги в воду, и с вежливым интересом смотрела прямо на него. Цзян Чэн подавил недостойное главы ордена желание зажмуриться и скрыться под воду. Он даже не знал, что смутило его больше - то, что на нем из одежды оставались лишь нижние штаны, или то, что она посчитала допустимым оставить лишь нижнее платье. Мокрая ткань прилипала к телу, а Ши Цинсюань в этот миг была для него самым совершенным созданием на свете. Легкий ветер играл с ее волосами, играл с прибрежными травами, и солнце блестело в водах, так же как в ее смеющихся глазах. Она была едина с этим миром, едина и любима им. От красоты всей картины сбивалось дыхание и пламя наполняло все существо. Будь он одарен в искусстве изящных слов, то несомненно запечатлел этот миг в лучших своих стихах… Но Цзян Чэн не писал стихов даже в далеком прошлом, поэтому приложил все силы, что бы сохранить трезвость рассудка: — Какого гуя, ты здесь делаешь? Ши Цинсюань подняла взгляд смотря теперь ему прямо в глаза. И Цзян Чэн готов был покосятся, что она довольна произведенным эффектом. — Это мое озеро, — насмешливо протянула она, — и моя гора. Я могу приходить сюда когда хочу. — Сложно поверить, что вчера ты отчитывала девочек за отсутствие скромности. Какое лицемерие. — Ворчишь, как тысячелетний старик. Цзян Чэн отвернулся, не желая больше веселить ее собственным смущением. — А-Чэн, — задумчиво окликнула она через несколько минут, — не злись. Есть одно заклинание, знаешь, оно требует много сил, но думаю справлюсь. Знаешь, у меня получаются неплохие иллюзии, побуду юношей, если тебе так проще. Он не хотел представлять, как женщина, от одного взгляда на которую сердце билось быстрее, изменяется. Как грубеют черты, и в конечном итоге на ее месте оказывается незнакомый мужчина. Не хотел, но представил. — Не смей, — рявкнул он и лишь потом вспомнил, что повышать голос было не лучшей идеей. — Не очень-то и хотелось. Цзян Чэну понадобились все силы, чтобы вести себя так, будто ничего необычного не происходит и не оборачиваться на звук плещущийся воды за спиной. И даже вести странное подобие разговора. — Так что там с приходом весны среди моих адептов? — уточнил он, возобновляя неприятно задевший его спор. Она вздохнула: — Весна души. Цзян Чэн посчитал, что лучше промолчать. Любовных трагедий ему не хватало. — А-Чэн, — смущенно окликнула Ши Цинсюань, решив пояснить, что именно имеет ввиду. — Они влюбились. — И причем тут Совет кланов? — Их недостижимый идеал из Гусу. Ши Цинсюань говорила тем особенным тоном, которым треклятый глава Цзинь, начинал каждые переговоры. Это был дурной знак. — С Цзэу-цзюнем не у одной из них ничего не выйдет. — У Двоих, они слишком близки и не хотят разлучаться, — поправила его Ши Цинсюань, — и причем тут глава клана Лань? Цзян Чэн понял, что он кажется недооценил тягу этих двух заклинательниц к достижению невозможного. — А кого еще они не могут встретить в любой другой день? — Ох, ты что не заметил, — она засмеялась, стараясь скрыть смущение, — Девочки объявили охоту на господина Лань Циженя. Цзян Чэн закашлялся. И обернулся, что бы встретиться взглядом с Ши Цинсюань. С по ее плечам и груди струились черные водопады волос, а на раскрасневшейся коже блестели капли воды. В сознании было оглушающе пусто, и даже проблемы грозящие всему Юньмэну и одному учителю Гусу Лань отшил на второй план. — Весна прекрасна, — продолжила она, подходя совсем близко, — даже трухлявые пни покрываются цветами. Цзян Чэн слышал лишь тихий плеск воды и оглушительно громкое биение собственного сердца. Поцелуй. Щемяще нежный. Прикосновение легкое, почти неотличимое от дыхания ветра. Каждый раз касаясь ее Цзян Чэн чувствовал себя так, будто сжимает в руках трепещущую бабочку, сожми чуть сильнее - и переломаешь крылья. Объятье, стирающее грани разумного.

***

Ночь проникла в дом вместе с холодным дыханием уходящей зимы. Огоньки звезд. Цзян Чэн почувствовал, как Ши Цинсюань потянулась, услышал, как изменилось ее дыхание, но все же не стал разжимать объятья. Он ожидал, что теперь она проснется взглянет на него и… и он не знал, что делать, не знал, как вести себя дальше. Ши Цинсюань расслабилась, вновь проваливаясь в глубокий спокойный сон. Он считал, что за годы, проведенные во главе клана, успел достаточно зачерстветь, отрастить достаточно толстый слой кожи, позволяющий сдерживать эмоции и порывы. Но теперь на душе было светло и легко. Перед внутренним взором стояла сверкающая под солнцем водная гладь, теплый ветер и счастье бьющееся в груди, будто второе золотое ядро. Ши Цинсюань сидящая у самой кромки воды, ее раскрасневшееся лицо. Они, как малые дети бегущие на перегони до дома, нижние одежды, легкими облаками окружившие его личные небеса, и заклинательницы его ордена, нацелившиеся на Лань Циженя. Тварь в душе Цзян Чэна отчаянно взвыла, а сам он с тоской осознал, что теперь одни из его самых счастливых воспоминаний будут тесно связаны со стариком Ланем, и мысленно пообещал себе отпустить заклинательниц на совет - пусть тоже попытают счастья. Он почти провалился в сон, когда почувствовал, как по его коже, в том месте где его касалось лицо возлюбленной, скатилась крохотная капля влаги. Она плакала во сне, возможно никогда и не осознавала это сама. Но Цзян Чэн, знакомый с ней долгие годы, мог лишь порадоваться, что с каждым годом приступы становились все слабее и реже. Ши Цинсюань смогла сжиться со своими страхами и печалями, но так и не решилась открыться ему. Все будило в его душе горькое сожаление. И Цзян Чэн был преисполнен решимости, теперь, когда они вступили на один путь, защитить ее от наполненного сожалениями прошлого. Эта решение казалось ему простым и ясным, как и то, что теперь Ши Цинсюань войдет в клан Юньмэн Цзян на правах хозяйки, а не гостя или приглашенного учителя. Но как оказалось, сама Ши Цинсюань не разделяла его взглядов. Ночь еще не кончилась, а они самозабвенно шипели друг на друга. В детстве, смотря на ссоры родителей, он считал, что никогда не повторит их ошибок и будет жить в гармонии и покое с будущей избранницей. Только теперь, приняв свою влюбленность в Ши Цинсюань, он ловил себя на мысли, что кажется, все же ошибся. Несколько лет назад он понял, что его избранница не отличается кротким нравом и бешенстве, даже не пытается сдерживать собственные порывы. Она проснулась, спокойная и умиротворенная. Нежно улыбаясь, принялась стоить планы на будущее. Планы необычайно далекие от планов самого Цзян Чэна. И он сам не понял, как мирная и ленивая беседа развела их по разным концам комнаты, и когда воздух в комнате пришел в движение, а редкие разряды молний заменили собой пламя свечей. — Мне, казалось, что ты сама не против соединить наше пути, — зло шипел Цзян Чэн, взбешенный не ясным ему упрямством, — но теперь ты ведешь себя не лучше уличных девок! — Не хочу слышать такое от старого упрямого осла, — в тон ему ответила Ши Цинсюань, зло тряхнув гривой роскошных волос, укрывших ее полупрозрачным плащом. Красавчик, из-за теплых ночей, спящий на улице, заинтересованно сунул морду в двери, но получив по носу коротким разрядом, испуганно взвизгнув, отскочил обратно. Ши Цинсюань оглянулась на звук, но лишь на мгновение, для того чтобы продолжить прерванный спор, хотя и чуть спокойнее. — Я вообще не должна была допускать, чтобы, — она взмахнула руками будто не в силах подобрать слова, — чтобы все зашло так далеко. Цзян Чэн понял, что больше не в силах ее слушать. И он ушел бы в тот же мгновение, лишь бы не слышать больше ее слов, если бы не необходимость склоняться в поисках собственных штанов, а после идти до проклятого озера в поисках одежды. Все действительно зашло слишком далеко. Тварь в душе зло зарычала, а сам себя он чувствовал себя слишком щенком, которого до поры привечали в кровати и подкармливали со стола, а после выгнали на улицу. — Замечательно, — холодно отрезал он, — Дева Ши, надеюсь мое общество было не слишком обременительно для вас. Оставалось надеяться, что это чарующе красивая женщина, в свете редких молний вновь походившая скорее на духа, была с ним рядом не из жалости или незримого, но неизменного давления ордена. Еще днем Цзян Чэн сам дал себе оплеуху за такие мысли, но теперь уже не был ни в чем уверен. — Идиот, — зло выплюнула она.  И ветер кружившийся по комнате стих. Ши Цинсюань всхлипнула: — Я люблю тебя. Ее трясло, и Цзян Чэн дернулся что бы обнять ее, как делал это уже много раз, но гнев и злость все еще наполняли ее сердце. — Я боюсь, — продолжила она, — я в ужасе, если хочешь. Мне не стоит жить среди людей. Но увидев, как недоверие исказило его лицо, вздохнула и тихо продолжила, невидяще глядя прямо перед собой. — Я проклята. Это гуево проклятье со мной с детства, — слова давались ей тяжело, — мой брат был сильным заклинателем и он пытался снять его. В итоге погибли два самых дорогих для меня человека, и я не хочу потерять и тебя. Цзян Чэн недоверчиво хмыкнул: — Кто-то очень не хотел, чтобы ты вышла замуж? — Это не смешно, — отрезала она. — Допустим. Но не думаю, что совершенные поклоны теперь смогут что-то изменить между нами. Злость улеглась, и теперь вид Ши Цинсюань наполнял его душу нежностью. — Между нами нет, — слабо улыбнулась она, — но ты столько сил потратил на восстановление Пристани лотоса и будет досадно, если она опять обратиться в руины. Удар был подлым, и Ши Цинсюань об этом знала. Орден был частью его самого, намного большей чем он сам, тем за что он не задумываясь отдал бы жизнь. Они молчали и на место схлынувшей злости пришла тоска, накопившаяся за многие годы. Они молчали, но сели совсем близко друг от друга. Так близко, что могли чувствовать тепло друг друга. — Если тебе это так важно, поклонится можно и здесь, — она обвела рукой собственное жилище и взгляд Цзян Чэна замер у ниши с каменным алтарём, где видны были видны темные пятна нагара от благовоний. Он усмехнулся, шутка была неудачной. — Это все же храм, — возмутилась она. — Заброшенные руины. — Сокрытый храм, — уточнила она, — его никогда не оскверняли или что-то вроде того. — Ты серьезно? Предлагаешь пожениться тайком, — уточнил он и видя, что она серьезна, засмеялся, — старейшины меня убьют. — Небесам все равно как мы выглядим, давая обещания, — усмехнулась она, — а старейшины будут рады любой женщине, с который ты свяжешь свою судьбу. Знаешь, некоторые стали перешёптываться, что сиятельный Саньду Шеншоу, столь упорно избегает брака, потому что женщины его вовсе не привлекают. Цзян Чэн вздохнул, слухи о себе он предпочитал не слушать. Тварь в его душе тоскливо подвывала от мысли о бесконечных объяснениях со старейшинами и главами других кланов. После войны одна мысль о грядущем скандале привела бы молодого главу Юньмэн Цзян в отчаянье. Теперь он понял, что слухи и пересуды будут сопровождать его в любом случае, будь он хоть небожителем, люди продолжили бы искать пятна на его репутации. — Я начинаю понимать всю мудрость тех, кто написал правила в Гусу. Ши Цинсюань зажгла тонкую палочку благовоний, и крохотный язычок пламени на ее конце стал единственным алым пятном на их свадьбе.

***

— Короткие, — она улыбнулась видя, как он недовольно свел брови. — Какие есть, — отозвался Цзян Чэн, неосознанно откинув собранные против обыкновения в низкий хвост волосы, скрывая их от ее взгляда. Они и правда были обрезаны слишком коротко, особенно для заклинателя его положения. Но Ши Цинсюань в душе любила эту его причуду, и то, как редко ее муж позволял чужим видеть себя с распущенными волосами. — Но ты мне так и не скажешь, почему, — уточнила она. — Так удобнее, — Так же недовольно отозвался Цзян Чэн, всем своим насупленным видом давая понять, что не хочет продолжать этот разговор. Ши Цинсюань задумалась лишь на мгновение, после чего легко согласилась с верностью этого утверждения. Действительно, лучше не давать нечисти лишний шанс схватить заклинателя, все же волосы не сбросишь с той же легкостью что и одежды, да и тратить по несколько часов на приведения себя в порядок против ночевки в лесу не всегда удавалось. А после вспомнила, что многие из виденых адептов ордена Юньмэн, подражая собственному главе, собирали волосы в тугие пучки. Но насколько она знала, прической дело и ограничивалось. — Но А-Лин, — протянула Ши Цинсюань, вспомнив роскошный хвост мальчишки. — Птенец павлина, — хмыкнул Цзян Чэн, — что с него взять. Да и дорогой глава Цзинь не устаёт напоминать, что мне не стоит вмешиваться в воспитание наследника Цзинь. Ши Цинсюань с трудом подавила желание сказать все, что она думает о нравах клана Цзинь в общем, и о воспитательных талантах их главы в частности. — Какая глупость. — Возможно. А знаешь, — продолжил стараясь уйти от неприятной темы, — впервые сестра заплела меня так, после того как я случайно поджог свои волосы. — Случайно, — недоверчиво уточнила Ши Цинсюань. — Специально, на самом деле, — улыбнулся он, — совсем мелкий был. Не помню уже почему, но мне тогда было жутко интересно, что произойдет. Детей моего возраста в Пристани не было, вот и трепал родителям нервы. Она улыбнулась: — И что потом? — Потом мы с сестрой долго проветривали комнаты, стараясь скрыть от родителей то, во что превратились мои волосы, но паленой шерстью от этого вонять не перестало. Но матушка так смеялась, что не смогла придумать достойное наказание, — задумчиво закончил он. Ши Цинсюань засмеялась, представив себе ребенка с тем же задумчивым лицом и торчащими, местами еще тлеющими, волосами. На душе, впервые за долгое время, было легко и спокойно. Так светло, что казалось, она готова была обнять весь мир.