Отравленный ветер

Путь пальцем проложи средь шрамов, ран суровых Чтоб наши слить пути судьбе наперекор Открой те раны, вылечи их снова. Пусть сложатся они в судьбы узор. Ведьмак 3 — Песня Присциллы

Цзинь Лин проводил взглядом Лань Сычжуя, тот бежал в том направлении, куда ранее ушли Хангуан-цзюнь и Вей Ин, за ним направился Призрачный генерал. Прибывшие адепты проводили их недоумевающими взглядами, даже те, кто был облачен в белые одежды Гусу, непонимающе дернулись вслед убегающим. Но почти сразу замерли, решив, по-видимому, не вмешиваться в чужие дела. И Цзинь Лин не нашел в себе сил задумываться о том, куда собрался этот не в меру хороший мальчик и когда это он успел так спеться с Призрачным генералом. Эта чертова ночь изменила слишком многое в жизни, те величины, которые он привык считать незыблемыми столпами своего мира, исчезли, и привычная жизнь теперь неловко и опасно балансировала, готовая упасть в любой момент. Теперь он переживал за проклятого отступника Вэй Усяня, и невольно за их с Хангуан-цзюнем общий путь. И хотя все эти нежности по мнению Цзинь Лина были просто отвратительны, он не мог не признать, что желает родичам счастья. Но это изменение было счастливым. Каплей в грязной луже злобы и печали. Теперь один взгляд на тело дяди Яо, его дяди, который был одним из самых добрый и светлых людей в его жизни, дяди подарившего ему верную Фею, дяди, которого он знал всю жизнь, заставлял Цзинь Лина болезненно морщиться и отводить взгляд. Тайны этого человека были уродливыми нарывами, которые лопнув, отравили и изуродовали всю память о том, кто когда-то пришел в мир под именем Мэн Яо. От осознания того факта, что теперь, ради блага и репутации ордена, их не должно связывать ничего, кроме общего прошлого, причинял боль. Цзинь Лин бессильно оглядел двор гуева храма, и увидел, как дядя Цзян тяжело оперся о стену и к нему уже спешат заклинатели в фиолетовых одеждах. На груди у него темнело бесформенное бурое пятно крови. Цзинь Лин побежал в ту же сторону раньше, чем успел это понять. Дядя ранен. Ранен в грудь. И не нужно быть целителем, чтобы понимать - такая рана опасна, что тело, даже сильного заклинателя, все еще остается телом слабого по своей сути человека. Проклятье. — Дядя? Дядя, ты в порядке? — на одном выдохе протараторил Цзинь Лин, замечая как при этом исказились лица адептов Юньмэн Цзян. И, видимо, на лице его отразилось что-то не то, потому что дядя раздражено фыркнул, и Цзыдянь на его пальце предупреждающе затрещал. И Цзинь Лин вместе с другими адептами слаженно сделал шаг назад. Хотя глава Цзян и не применял свое оружие против собственных людей, никто не хотел стать тем первым счастливцем, имя которого войдет в страшные истории, которыми пугают детей. — Со мной все прекрасно, — зло цедя слова отозвался дядя Цзян, — у вас что, других дел нет? Идите. Он вздохнул, и скривившись выпрямился, всем своим видом пытаясь доказать, что с ним все хорошо, и кровоточащая рана на самом деле не страшнее царапины. Цзинь Лин, как и все прочие, виновато потупился и уже намеревался уйти, когда заметил тяжелый взгляд дяди и понял, что именно ему стоит остаться. — Дядя, может присядешь, — неуверенно начал он, — или давай я помогу тебе дойти до лекарей. Цзян Чэн раздражённо вздохнул, а после помолчав рыкнул так, что Цзинь Лин вздрогнул: — А какого клятого гуя ты вообще здесь делаешь? — Я? Цзинь Лин моргнул, и вдруг подумал что оружие могло быть отравлено, и теперь дядя бредит или, возможно, он помутился рассудком от совершенного предательства. Это было плохо. Очень плохо. — Дядя, может все же к лекарям. Мне кажется, — он замер пытаясь смягчить свои подозрения. Ведь дядя, мог заупрямиться, и из-за этого пострадать еще больше, — твоя рана все же серьезна. Знаешь, я слышал, что иногда человек может до последнего не ощущать ранение… Дядя смотрел так, будто болен был сам Цзинь Лин: — Что ты делаешь в этом, — взмахнул рукой, указывая на двор стремительно наполняющийся людьми, — в этом клятом храме. — Ах, в этом, — Цзинь Лин сдал еще несколько шагов назад, только теперь вспомнив, что дядя вряд ли придёт в восторг от того, что он позволил так глупо схватить себя, а после станет заложником, — понимаешь, я не мог остаться на месте. Поэтому поехал за этими. А потом Фея побежала и я… — Помолчи, — лицо Цзян Чэна исказилось, рана давала о себе знать, — помолчи, видит небо, еще хоть слово и я переломаю тебе ноги, просто для того чтобы ты наконец-то научился сидеть смирно на одном месте и не лез во все неприятности, происходящие в мире. — Но дядя, — начал было Цзинь Лин, но сердитое «А-Лин», заставило его замолчать. Дяди казалось кипел от недовольства, и тяжело было понять, от боли или от гнева исказилось его лицо. Он сердито прошелся по двору, отдавая приказы адептам Юньмэна и Ланьлина,. А сам Цзинь Лин только и мог что ходить следом, кивками головы подтверждая дядины приказы собственным адептам, и ждать, когда же дядиному упрямству придет конец, и его можно будет отвезти к целителям, пусть даже сперва тот упадет от потери крови. Идея самовольно и почти незаметно вырубить дорогого и самого любимого дядю почти успела сформироваться в гениальный и решительный план, когда к дяде подошла одна из наставниц в фиолетовых одеждах. Цзинь Лин знал ее плохо, виделся лишь пару раз оглашая результаты охоты на которую ходил с ее группой, но знал, что наставница Юн училась у его тети Ши. Женщина вежливо спрашивала у дяди о том, что именно необходимо сделать, дотошно выпытывая все нюансы. Дядя кривился, но отвечал стоя на месте, и это по всей видимости заставляло его уставать намного быстрее. И после очередного вздоха, сквозь сжатые зубы дядя не вынес: — Я улетаю в Пристань. С той ерундой что здесь осталась, вы и сами справитесь, — раздраженно отрезал он и перевел взгляд на Цзинь Лина, — Ты тоже летишь со мной. — Еще чего, мне надо в Башню. Там сейчас наверное все с ума сходят. Кривая ухмылка свежим порезом рассекла дядино лицо. — Конечно. Прекрасное время свернуть шею одному слишком наглому птенцу и занять его место. Цзинь Лин опешил. А наставница Юн лишь согласно кивнула: — Господин, прошу подождите несколько минут я найду тех кто будет вас сопровождать, — мягко произнесла она и дождавшись одобрения, спросила, — господин, стоит ли мне сообщить госпоже Ши о случившемся? — Нет, — слишком резко ответил дядя, и Цзыдянь опять сверкнул, — я запрещаю вам ее беспокоить, тем более из-за такой мелочи. Женщина вежливо улыбнулась и отошла, не возражая и не комментируя решения своего главы, а Цзинь Лин, пользуясь тем, что дядя задумчиво уставился куда-то вдаль, поспешил следом. — Вы действительно ничего ей не скажете? — Конечно, — женщина качнула головой и оглянулась на Цзян Чэна, — приказы глав не обсуждаются и я не могу его ослушаться. Она еще раз оглянулась, и Цзин Лин понял, что ему дядя не успел запретить. И под одобрительным взглядом наставницы Юн, вывел на талисмане короткое послание и запечатав его своей энергией, отправил в небо.

***

Цзян Чэну казалось, что он движется на чистом упрямстве. Нет, боли он не чувствовал. Не впервые ходить с рассеченной грудиной, но где-то внутри, там где в клетке ребер билось, как теперь он знал, чужое золотое ядро. Все сжималось и болело, будто залитое раскалённым металлом. Тварь в его душе бесновалась, она шипела, и выпустив острые когти, готова была наброситься на любого, кто подойдет слишком близко. Цзыдяь, чувствуя настроение хозяина, тихо потрескивал. И в этом шипении и треске Цзян Чэну слышались злые, наполненные ядом слова матушки: «Ублюдок всегда оказывается лучше тебя. Тебе никогда не достичь тех же высот, что и он, ни в жизни ни в совершенствовании. Даже не верится, что тебя родила я.» Он вновь и вновь мыслями возвращался к тем дням, когда ненавидел весь мир, несправедливо лишивший его всего: родителей, ордена, золотого ядра. Как тогда казалось, самой жизни. Помнил, как орал на этого слишком благородного придурка, как бил его, как мертвым грузом таскался за Вэй Ином. Ничтожество. Мать была права, он просто жалкое ничтожество, не способное ничего сделать сам. Как оказалось, не способный даже быть благодарным, за ту жизнь, которую ему отдали.

***

Ши Цинсюань рассеянно потрепала Красавчика. Пес взволнованно кружил вокруг, то отбегая вперед, тревожно ведя носом по ветру, то скрываясь средь деревьев и кустов. Он беспокоился, будто ощущал тревоги, охватившие ее саму. Что-то происходило. Она пока не разобралась что именно, но слухи и сплетни которые она слышала на своем пути, заставляли людей хмуриться и недовольно переругиваться. Среди великих кланов происходили волнения и Ши Цинсюань это совсем не нравилось. Она не видела Цзян Чэна уже насколько месяцев, он писал о срочных делах, связанных с советом, но в словах этих затаилась ложь. Она боялась лжи. Большую часть жизни она небрежно относилась к словам, легко прощая и забывая все неровности, но жизнь научила ее замечать недомолвки, замечать и опасаться того, что пряталось за ними. И теперь Цзян Чэн что-то скрывал. А она не могла заставить себя усомниться, как не могла понять, что именно пока, зайдя в один из больших городов, не услышала, что Совет кланов был сорван, говорили о воскрешении старейшины Илин, и о том, что Второй Нефрит клана Гусу выступил в защиту темного заклинателя. От этой новости многое встало на свои места, шисюн ее мужа вернулся. И будет счастьем для всех, если он действительно воскрес в человеческом теле, а не как предполагала Ши Цинсюань, обернулся демоном. Демоном, годы копившим силы. Она надеялась, что ошибается, но с демонами она встречалась, и не раз. Они хоть и редко, но встречались, но способностью к воскрешению на ее памяти обладали лишь небожители. Еще больше она хотела верить в то, что люди что-то спутали. Но видимо Цзян Чэн считал иначе, и Ши Цинсюань могла лишь с тревогой думать о том, чем именно может закончиться их встреча. Охваченная тревожными мыслями она отказалась от нескольких заказов, и стараясь не спешить слишком сильно, раз за разом повторяя себе, что ничего еще не случилось, направилась в Юньмэн. В уже в дороге к ней, легко скользя по воздушным потокам, подлетел золотистый талисман-бабочка. Ши Цинсюань с удовольствием отметила, что Цзинь Жулань неплохо продвинулся в умении чувствовать ветер, талисман летел легко и быстро, лишь изредка взмахивая бумажными крылышками. Мальчик редко писал ей, и Ши Цинсюань отметила эту странность. Но дурное предчувствие так и не успело принять форму. Когда Ши Цинсюань раскрыла послание, ей показалось, что из груди ее выбили весь воздух. «Дядя ранен. Пристань Лотоса.» Она вновь и вновь прочитывала короткую записку. Омерзительные, скрюченные руки убогих калек. Тело брата, покрытое бурыми пятнами. Кровь, почти черная при тусклом свете, вытекающая из мертвого тела. Его собственные руки с опухшими вывернутыми суставами. Холод, рождающийся где-то внутри. Грудь Цзян Чэна пересеченная грубыми, широкими шрамами. Сны, где ее мир тонет в мертвых водах. Она со всех сил отвесила себе пощёчину. Паника сейчас ничего не изменит, она понимала это. Вздох. Глубокий, размеренный. Настолько глубокий, насколько она смогла себя заставить. Ши Цинсюань пыталась мыслить трезво. Неизвестно насколько серьезно ранен Цзян Чэн, неизвестно есть ли причины волноваться. Мальчик написал «ранен», не «умирает», а значит, она должна верить в то, что слова обозначают именно то, что значат. Она пыталась сохранить спокойствие, но она не слышала ничего кроме стука собственного сердца, всю дорогу до Пристани Лотоса. И лишь зайдя в город Ши Цинсюань вспомнила о осторожности. Она стояла на деревянных мостках, нависающих над темнеющей поверхности озера. Кто-то другой, возможно, так же замер от восторга перед открывшейся перед ее глазами картины, Ши Цинсюань же замерла от осознания того как близка она теперь к своему прошлому. Вздох. Она лишь жалкий, маленький человек, жизнь которого уже ни на что не влияет. Она больше не нужна демонам, она ходила воль рек и набирала воду из колодцев. Беда не придет за ней. У ворот, украшенных девятилепестковыми лотосами, толпились люди, из их разговоров она узнала, что ворота ордена закрыты и заклинатели никого не принимают. Еще говорили о том, что среди великих орденов началась новая война, но Ши Цинсюань не хотела об этом даже думать. Не сейчас. Может позже. Она уверенно проталкивалась сквозь толпу туда, где виднелись высокие запертые двери. Ши Цинсюань знала, что ей необходимо внутрь, Цзян Чэн так часто звал ее сюда, что она даже не сомневалась в своем праве быть здесь. И лишь у самых дверей под хмурыми взглядами мужчин в фиолетовых одеждах поняла, что рады ей будут лишь в сопровождении мужа. Мужчины серьезно покрутили в руках маленький серебряный колокольчик, который Цзян Чэн подарил ей вскоре после того, как они слили свои пути. — Подождите, молодой господин. — сердито буркнул мужчина, уходя куда-то вглубь переплетений зданий и сооружений. И Ши Цинсюань осталась стоять у ворот, недоуменно переводя взгляд с одного мужчины на другого. Ее давно уже не принимали за юношу, обычно никто, видевший ее лицо, не сомневался в том, что перед ним женщина. Да и на колокольчике… Цзян Чэн говорил, что выгравированное на них переплетение узоров способно рассказать посвящённым, кем является его владелец. Цзян Чэн же должен был отразить, что она его жена, если уж не перед людьми, то перед небом так точно. Ши Цинсюань не успела всерьез задуматься о странностях творящихся в клане Юньмэнь Цзян, когда из-за дверей вышел тот самый мужчина, а за ним вышла взволнованная Роу Шу. Женщины встретились взглядами и взгляд Роу Шу, наполнился радостью: — Учитель Ши, — сказала она хватая Ши Цинсюань за руку и уверенно проводя ее мимо хмурых мужчин, — ты не представляешь, как я рада тебя видеть. — Что у вас происходит, — уточнила Ши Цинсюань, оглядывая внутренний двор, заполненный серьезными и спешащими людьми. — Ох, ты же не в курсе, — Роу Шу потянула ее куда-то вглубь, и чем дальше они шли, тем реже им встречались люди, — Ланьлин Цзинь теперь лишился главы, и наш Глава забрал молодого господина Цзинь сюда. Они миновали еще несколько поворотов и теперь шли по мосткам, одной стороной выходившим на затянутое лотосами озеро. — Все боятся, как бы не началась новая волна. А пока ищут предателей, всех, кто был в центре заговора. Ши Цинсюань встала, заставляя ученицу так же сбавить шаг: — Шу-мэй, я ничего не поняла, — она обвела взглядом, длинную дорожку, путаясь понять сможет ли одна найти здесь дорогу и поняла, что сейчас и не успеет разобраться, — Шу-мэй, где Цзян Ваньинь? Ученица потупилась и отпустила ее руку: — Прости, но глава приказал никого к нему не пускать, даже тебя. Хотя мы и не думали, что ты появишься, — она вздохнула, и видя, как стремительно темнеет лицо Ши Цинсюань, продолжила, — Глава был ранен, но так никому и не дал притронутся к ране, даже лекарей прогнал взашей. А с утра заперся со старейшинами. Поэтому я и вела учителя в тихую беседку, там можно посидеть и подождать, пока совет не закончиться. — Веди, — непреклонно приказала Ши Цинсюань. Она чувствовала, как из глубин ее души поднимается злость. А-Чэн может и был прав, прав как муж защищающий свою склонную к обморокам жену от тревог, но Ши Цинсюань была, пусть и в прошлом, мужчиной, божеством, героем, и ничем не заслужила такого к себе отношения. Она всегда хотела быть ему опорой, быть равной. И теперь… Она надеялась, что любимый супруг здоров и тогда она сможет с чистым сердцем сломать веер о его голову. Когда перед ней наконец появились двери зала собраний, Ши Цинсюань разгорячилась настолько, что рывком отворила двери, входя вовнутрь не заботясь о правилах приличия. Потоки горячего ветра всколыхнули фиолетовые флаги. Мужчины пораженно замерли, а Ши Цинсюань смотрела лишь на Цзян Чэна. Он был бледен, между бровей залегла глубокая морщина. Взгляд ее метал молнии, под стать искрящемуся Цзыдяню, но она видела в нем холод. Пустоту и что-то еще, чему она не смогла сразу звать название. — Мой господин, приветствую вас, — с вежливым поклоном сказала Ши Цинсюань и ее звенящий от раздражения голос был подобен раскату грома в тихую ночь. Кажется, старейшины что-то говорили. Но она видела только одно бесконечно любимое лицо, искаженное гневом. — Покиньте нас, — совсем тихо приказал он. Старейшины, недовольно переговариваясь, вышли, напоследок излишне громко хлопнув дверью. — Раздевайся. Цзян Чэн вскочил со своего резного трона, морщась от боли. — Что? — Раздевайся, — повторила Ши Цинсюань, видя, видя как вытягивается лицо мужчины, — я прекрасно знаю, что тебя ранили, А-Чэн. И теперь всего лишь хочу понять, как скоро стану счастливой вдовой. — Не дождешься, — отозвался Цзян Чэн, и Ши Цинсюань поразило насколько легкомысленно он отнеся к собственному здоровью, — ничего серьезного. Тебе не обязательно… — Обязательно, — она решительно шла к нему, и ветер заставлял флаги биться и трепетать. Он сел, и со странным, ничего не выражающим лицом, позволил ей раздвинуть одежды и увидеть ленты перевязи, которые опять пропитались кровью. — Ничего серьезного, — протянула Ши Цинсюань, — Ничего серьезного! Сейчас я выйду и отправлю кого-нибудь за свежими бинтами. Она чувствовала на себе его неотрывный взгляд все время: пока шла к двери, пока объясняла Шу-Мэй, что именно ей нужно, пока ждала ее, пока шла к нему с нагруженным лекарскими примочками подносом. Теперь пожалуй, она рискнула бы дать имя тому чувству, что скрывалось в глубине его глаз. В их глубине плескалась черная жёлчь (1). И Ши Цинсюань она показалась знакомой, та же смрадная отрава поразила ее после предательства дорогого друга. Видимо, встреча с Вэй Усянем принесла с собой слишком много зла. Цзян Чэн не мешал ей, сохраняя спокойствие пока она отдирала ссохшуюся, прилипшую к коже ткань повязки, пока особым настоем обрабатывала подживающие края раны. И Ши Цинсюань почувствовала, как чувства охватившие ее стихают. Все будет хорошо. Теперь она рядом и у них все будет хорошо. Она смотрела на его грудь, располосованную длинными грубыми шрамами. Эти раны были нанесены духовным оружием, страшные раны, которые никогда до конца не заживут, сколько бы сил человек не прикладывал к их излечению. Ши Цинсюань легко провела по ним рукой. Как же близко он был к смерти. Пальцы ее коснулись ровного и аккуратного рубца, прямо над сердцем, и она машинально провела по нему пальцами. — Не трогай, — зло выдохнул он, а Ши Цинсюань почувствовала как он до боли сжал ее руку, лишь затем что бы в следующий момент отдернуть, будто огня коснулся. Она качнула головой и оскорбленно замолчав, закончила перевязку. Наверное, хорошая жена нашла бы иное решение, порядочная женщина не стала бы спаивать своего мужа. Но Ши Цинсюань даже на небеса вознеслась с кувшином вина в одной руке и чашей с вином в другой. Поэтому и теперь, чувствуя, что добром Цзян Чэн не станет с ней говорить, приказала принести вина, пожалуй слишком много для них двоих, но едва ли достаточно для душеспасительного разговора. Цзян Чэн сухо, будто отчет записывал, рассказал ей о прошедших событиях. Поведал он и о том, чье золотое ядро горит теперь в его груди. Ши Цинсюань передернуло, ее собственная украденная судьба мало отличалась от чужого золотого ядра. Что ж, она точно задолжала Вэй Усяню пару десятков благодарственных молитв. — Матушка была права, — с непоколебимой решимостью констатировал Цзян Чэн, — я действительно ничего не смог добиться, видишь, даже заклинателем был лишь милостью этого придурка! — А-Чэн, — мягко окликнула Ши Цинсюань, но его сознание уже было под властью спиртного и он не хотел останавливаться. — Я-то думал, что смог развить свой дар, смог своими силами победить в войне, — тихо затрещали молнии, — а оказывается ОН, только ОН в действительности смог достичь невозможного. Его сила помогла нам победить. А ведь тогда говорили, что без Вэй Ина наш орден не смог бы восстать. Ха. А я еще и не верил. Цзян Чэна трясло, все те чувства, что копились в нем с того дня, как псы из клана Вэнь сожгли Пристань лотоса, убили его родителей, теперь вскипели, разрывая его душу. Воздух заискрился, Ши Цинсюань почувствовала, как чужая энергия ощетинивается, причиняет боль, отгоняет прочь от человека, стоящего на пороге искажения. Она попыталась его окликнуть, ответа не было. Время уходило, и она не веря в то, что делает ударила. Наотмашь, вкладывая духовные силы, отчего удар стал действительно ощутимым. Ошарашенный Цзян Чэн замер, ошарашенно смотря ей прямо в глаза. — Это был его выбор. Его решение, — сказала она, крепко обнимая его, обнимая не как любовница, а как человек, принявший ту же печальную судьбу, как спутник, идущий по тому же пути, — Все, что ты можешь сделать - сохранить и преумножить его дар. Ши Цинсюань почувствовала, как из глаз ее побежали горячие слезы. — Но та жизнь, тот мир, который теперь тебя окружает не имеет к нему отношения. Ты своими руками смог из этого гуева пепла построить новый дом, смог разделить его с другими. Потому прошу, умоляю, не вини себя за его выбор. Ши Цинсюань не видела, но чувствовала, как по ее рукам текут, прохладные ручейки чужих слез, и лишь крепче обнимала его сильное тело, готовая ждать столько, сколько потребуется и быть рядом. Пока не рухнут небеса, а может быть и дольше.