Шторм и Пепел

      Кричали чайки: громко, тревожно.       Ветер и выл, и свистел, и визжал — от него делалось невыносимо холодно.       Волны, которые с глухим ударом разбивались о каменные пики, неравномерно шелестели.       Эти звуки были настолько размыты, что казались Адель однообразным эхо, приумноженным в тысячи раз.       Тяжелое, хриплое и взволнованное дыхание — то, что набатом гремело в ушах, — стало единственным ориентиром.       Первым, что явственно почувствовала Аделаида, была невозможность вздохнуть: она ощутила, что собственное тело, словно и вовсе чужое, содрогнулось, поддаваясь вперед, как бы выгибаясь дугой. Донья, пребывающая в мороке тьмы, предприняла еще одну, скорее, неосознанную попытку, и почувствовала, как обожгло горло и грудь в области ключиц, и ощущение это показалось ей столь невыносимым и всепоглощающим, что она испугалась. Природа этого страха была больше инстинктивной, продиктованной неизвестностью, но столь леденящей, что девушка затряслась еще сильнее — даром, что некая физическая преграда, от этого действия, казалось, только сильнее сдавила ее сгорающую грудь. В ужасно саднящей гортани все еще переливалась морская вода.       Аделаида успела бездумно отметить недовольное бормотание у своего уха, смежное с уже знакомым тяжелым дыханием, прежде, чем неясная преграда, после чьей-то непродолжительной возни, существенно ослабла, позволяя ей со всей жадностью втянуть холодный воздух; и девушка, с первобытным обожанием вбирающая в грудь столь необходимый воздух, закономерно, сильно закашлялась, выталкивая из саднившей гортани морскую воду. Донья вновь содрогнулась, предпринимая неудачную попытку перекатиться на бок, но трясущиеся руки не нашли необходимой опоры в рыхлом влажном песке, и она осталась в еще более неудобном смежном положении.       Чужие сильные руки острожно, но уверенно перевернули её набок, помогая завершить начатое. Прочистив по-прежнему невыносимо саднящую от морской воды гортань, Адель жадно глотнула желанный, даже показавшийся ей сладким, воздух, и с большим трудом разомкнула пекущие из-за соли веки. Глаза, по-прежнему застланные мутной поволокой, не сразу различили в ночной темноте нависающий над ней тенью широкоплечий силуэт. Аделаиде так и не удалось разглядеть лицо — лишь обрамление свисающих мокрых темных волос, с тонких прядей которых на лицо девушки, периодически, падали капли столь ненавистной морской воды.       — Жива, — облегченно выдохнул Диего, и его хватка на плечах Адель значительно ослабла. — Слава богу, жива, — он, безо всякой грации, устало упал на песок рядом с женой, переводя дух. — Нет, действительно… а чего я хотел? — продолжал бормотать он, то и дело проводя руками по лицу. — С первого дня было понятно, что ты — сумасшедшая, — сиплый смешок сорвался с его искривленных губ, и адмирал, вторя этому порыву, содрогнулся в беззвучном смехе. — Ей-богу, сумасшедшая! И никак иначе! — в сердцах воскликнул Диего, и донья, мучимая и тошнотой, и головной болью, болезненно поморщилась от внезапной громкости его изречения.       Покашливая, Адель медленно, даже с опаской, приподнялась на локтях — это простое действие стоило ей огромного труда, — игнорируя словно налившуюся свинцом голову, трясущееся тело и общую слабость. Она, как бы отвлекая саму себя, сжала в ладонях по горстке рыхлого песка, — многочисленные песчинки отрезвляющей сухостью врезались в кожу, — но руки поднимать не спешила.       Аделаида чувствовала себя растерянной.       Девушка бездумно осмотрелась: она полусидела на влажном прохладном песке вне досягаемости темных бурлящих волн, которые как будто все еще пытались вернуть ее в свои объятья и протягивали к ней белые пенные лапы, но, теряя надежду, медленно уползали обратно, чтобы через несколько мгновений повторить свои безуспешные попытки. Над головой раскинулись налитые мраком облака, что лишь усиливали подступающий сумрак ночи, а грозовые черные тучи, со сверкающими молниями, теперь виднелись восточнее от колонии; там, где горизонта не было видно из-за столба дождя; там, где сейчас бушевал настоящий шторм. Буря пощадила Санто-Доминго, едва зацепив береговую линию, и теперь двигалась дальше, подобно растущему великану.       Взгляд самовольно нашел устрашающий обрыв, угрюмо возвышающийся на фоне подсвеченной яркими вспышками молний линии горизонта, подобно месту обитания чудовища из древнегреческой мифологии — Сцилле.       — Письмо! — вскрикнула Адель, подорвавшись на месте и резко принимая сидячее положение — хрупкая женская фигура покачнулась от слабости, но донья раздраженно прогнала мутную пелену перед глазами. — Где… где письмо?!       — Там, где могла оказаться и ты, — подчеркнуто равнодушно прохрипел Диего, и его тяжелое дыхание было особенно слышным, ярко выраженным. Он по-прежнему лежал на песке с закрытыми глазами, подложив одну руку под голову, а другой крепко держась за бок.       Адель тяжело нахмурилась не то от назойливого головокружения, не то того, что просто желала придать зрению хотя бы маломальскую четкость в вечернем сумраке, пристально вглядываясь в глубины волнующегося моря и — вопреки здравому смыслу, — надеясь увидеть там листы пергамента. Быть может, девушка и вовсе раздумывала над тем, смогла бы она отыскать их в воде, если бы прямо сейчас вновь кинулась в бурлящее море, вопреки протестам Диего.       Волны, помутневшие, бушевали после шторма с такой силой, что, казалось, куда легче было бы найти клад на огромном острове, не имея карты, чем отыскать наверняка размокшее и разорванное письмо.       — Черт! — Адель, сокрушаясь о потере, устало повалилась на песок недалеко от Диего и накрыла лицо руками. — Как же нелепо… Как же это все нелепо!       Где-то за спиной послышался возмущенный смешок.       — О, более чем! Эта нелепость едва ли не стоила тебе жизни, — вполне заслуженно укорил жену адмирал. — Благодари Левиафана, Кракена, или кому вы там, пираты, еще поклоняетесь, что тебе повезло не разбиться о скалы и остаться невредимой.       Адель недовольно фыркнула, и, осознанно прочувствовав холодный порыв ветра, пробудивший толпы мурашек на мокрой коже, поежилась, обхватив себя руками. Следующим (и далеко не самым приятным) для доньи осознанием был факт того, что она сидела посреди открытого пляжа в одной, насквозь промокшей, неприятно прилипающей телу и ничего не скрывающей, длинной батистовой рубахе, и это… это было равносильно абсолютной наготе!       Аделаида закашлялась от возмущения, беспокойно осматриваясь в поисках хоть какого-нибудь из многочисленных предметов ее одежды. Потрепанный корсет валялся где-то позади Диего, а вот судьба платья, панье, туфель и даже шпилек осталась неизвестной. Ах, да, на ней еще были грязные мокрые чулки, но едва ли это спасало положение. Молниеносным движением поджав под себя ноги и, таким образом, прикрыв грудь коленями, Аделаида вперилась в Диего разъяренным взглядом.       — Что? — адмирал не сразу понял, что так разозлило девушку, однако после ее повторного выразительного осматривания самой себя, изумленно поднял брови. — Адель, ты это сейчас серьезно? Ты едва ли жизни не лишилась, а тебя волнует частичное оголение перед собственным мужем, который тебе, между прочем, жизнь спас?       — Мог бы и поаккуратнее быть, — тихо фыркнула донья дрожащим голосом, устало роняя голову на колени. Слипшиеся волосы неприятно хлестанули по лицу, но девушка проигнорировала это.       Диего, широко раскрыв глаза, поднялся рывком, принимая сидячее положение и, на долю секунды, поморщился. Он правда не знал, что сказать, но едва ли это волновало донью.       — Да что же вы за создания такие — женщины?! — наконец, негодующе вернул мужчина, и девушка предусмотрительно отползла подальше от него, предчувствуя, что прошедший шторм не будет для нее последним. — Ты скалы там хоть видала? Упала бы на пол метра левее и пришлось бы хоронить в закрытом гробу! Сумасшедшая! — осуждающе воскликнул действительно рассерженный Диего. — Сначала сговаривается с чертовым Варгасом, берет у него письмо, шантажирует им, потом падает с этим же письмом с обрыва, чудом не разбиваясь о скалы, а я, вопреки всем законам логики и здравого смысла, прыгаю следом, спасая ей жизнь и, видите ли, еще виноватым остаюсь! — продолжал буйствовать адмирал, и, вообще-то, имел на это полное право.       — Откуда ты узнал, что письмо мне дал Модесто? — абсолютно спокойно — даже неестественно спокойно, — поинтересовалась донья, казалось, вовсе не впечатления гневной тирадой мужа.       — Да кто же еще… Это очевидно! — пробормотал Диего, устало потирая переносицу. — Хотя, признаться, я ужасно разочарован, что его дешевые приемы сработали на тебе, — мужчина, вторя своему настрою, раздраженно отбросил назад темные мокрые волосы, и намеревался продолжить высказывать этой несносной девчонке все, что думает о её напускном героизме и вспыльчивости; намеревался до тех пор, пока по-новому не увидел поникшую и даже испуганную Адель, чья тоненькая и удивительно миниатюрная фигура, облаченная в несчастный лоскут ткани выглядела поистине жалкой и беззащитной. Девушка, чье лицо приобрело нездоровую бледность, потупила взгляд и теперь отстраненно разминала трясущиеся пальцы. Диего сжалился над ней и, сделав медленный успокаивающий вдох, отвел взгляд в сторону.       Вдалеке мерцали подрагивающие огни факелов, и, судя по едва доносившимся сюда беспокойным возгласам, слуги искали их.       Адель молчала, мучимая сожалениями. Естественно, она не отрицала собственную глупость, но и признавать её тоже не желала, и поэтому единственное, что оставалось ей делать и на что хватало сил, — это молча сидеть, рассматривая единственный способный захватить ее внимание объект на этом пляже — Диего. Донья наблюдала за тем, как струйки воды стекали по его уставшему лицу, падая на тягостно опущенные плечи, катились по мускулистой груди, обтянутой льняной рубахой и наглухо застегнутым темным камзолом без рукавов.       — Зачем? — внезапно прошептала Адель.       Диего не сразу повернулся к девушке, как будто сомневаясь в том, что расслышал ее верно. Адмирал нахмурился, переводя взгляд на жену.       — Что «зачем»? — он искренне не понял вопроса.       — Зачем ты спас меня? — терпеливо пояснила Аделаида так спокойно, что Диего засомневался в том, что она была в порядке. В ее голосе сочетались и нездоровое безразличие, и тихая подавленность, и даже некоторого рода… стыд. Адмирал посмотрел прямо в глаза девушки, но было заметно, что его собственные мысли были далеки от этой реальности. В этом пристальном, и, одновременно, задумчивом взгляде скрывалось что-то странное и прежде незнакомое ни Адель, ни самому Диего, если бы только он мог наблюдать за собой со стороны. Мужчина, ища подходящий ответ, наткнулся на какое-то откровение в своем сознании, и, пораженный, не был более в силах отрицать что-то невероятно значимое. Взгляд адмирала резко потемнел, и его серые глаза стали напоминать хмурое небо над океаном; он моргнул пару раз, прогоняя наваждение, и, когда Адель уже не надеялась получить ответ, невесело усмехнувшись, ответил:       — Предателей на свете много, — задумчиво изрек он, — заговорщиков — еще больше, но ты… — мужчина окинул Адель игривым взглядом, — ты, такая сумасшедшая, одна.       Спрятать правду меж строк, скрыть за налетом насмешки — это было в стиле Диего.       Такой ли ответ желала получить Адель, не знала и сама девушка, но она не смогла, а, может, даже не пыталась, скрыть мягкую улыбку, что коснулась ее губ, придавая ее усталому виду и живость, и очарование. Диего игриво подмигнул жене в ответ, и прежде, чем он отвернулся, Адель успела углядеть в его серых глазах и легкую грусть, и забавную толику смущения — столь неожиданная комбинация эмоций заставила девушку усомниться в том, что падение с обрыва прошло для нее бесследно.       Внезапно ее кольнуло горькое чувство вины: о многих поступках в прошлом она сожалела, во многом раскаивалась, но то, что произошло сегодня, она считала верхом собственной глупости и безрассудства. Чем дольше Аделаида оставалась на этом берегу, чем дольше смотрела на острые вершины скал, об которые с глухим шумом разбивались могучие пенные волны, тем сильнее холодело все внутри неё; холодело лишь от одной мысли о том, что могло произойти с ней и с человеком, прыгнувшим за ней следом. Однако факт того, что Диего, безо всяких раздумий, прыгнул за ней, рискуя собственной жизнью, казался еще более невозможным и невероятным, чем то, что они оба вообще остались живы и невредимы.       Едва ли можно было найти большее наказание, чем, проникнувшись самой искренней благодарностью, быть обязанной собственной жизнью человеку, которого она поклялась ненавидеть и презирать до конца своих дней — уверовала донья. Любые слова казались излишни, ведь едва ли обычные фразы были способны оправдать его риск и загладить её вину. И, все же, разве что-либо помимо слов было способно на это? Промолвить хотя бы одно — даже самое банальное, — было невероятно трудной задачей, но когда Адель, собравшись с мыслями, решилась выразить свою признательность, Диего перебил ее:       — Ну, сейчас начнется… — раздраженно прошептал Диего с некоторой долей обреченности, вынуждая Адель проследить за его взглядом.       Несколько оглушительно кричащих чаек, что все это время бегали по берегу в нескольких ярдах от супругов, белоснежным облаком взмыли вверх, загалдев еще звонче и пронзительнее предидущего.       — Донья, дон, какой ужас!       — Ох, вы целы?       — Боже милостивый!       — Как это произошло?!       — Только не шевелитесь!       — Лекарь скоро прибудет!       Слуги в мгновение ока окружили своих господ подобно визгливым бакланам, замельтешили перед мутным взором глаз и разбили очаровательную близость прошедшего мгновения. К Адель подбежали причитающие — их высокие противные голоса вызвали у доньи еще большее головокружение, — служанки, неосторожно проверяющие её на предмет ссадин или ран. На плечи доньи тотчас бережно упала какая-то накидка, великодушно позволяющая прикрыться от мужских глаз и ощутить хотя бы небольшое тепло. Немолодая пышнотелая камеристка с видом неугомонной мамаши хлопотала над доньей, то и дело охая и ахая, как будто вместо пары синяков на теле Аделаиды были смертельные раны. Адель не слушала ее, и, дезориентированная в толпе лиц, жутковато подсвеченных светом факелов, силилась разглядеть среди них другого человека. Это и правда казалось ей необходимым.       — Да все со мной нормально! И с ней тоже, — донесся до слуха доньи грозный рык Диего, сопровождающийся оханьями расталкиваемых, вероятно, им же, слуг. — А ну, руки прочь! С ума все посходили!       — Вы слышали его? — возмущенно воскликнула Адель, как будто в одно мгновение набравшись раздражения Диего, и, с неожиданной силой, отпихнула от себя руки двух крепких парней, которые пытались поднять её на ноги. — Не смейте ко мне прикасаться, — прошипела девушка, казалось, оскорбленная самим только порывом этой помощи. — Я здорова и могу сама подняться. Мэри, ради всего святого, сейчас же перестань причитать! — небрежно бросила она в сторону камеристки.       Упрямо желая продемонстрировать всем, что с ней на самом деле все было в порядке, Аделаида, с максимально невозмутимым видом, поднялась с песка быстрым уверенным рывком, и… безо всякого изящества повалилась обратно. Ну, этого следовало ожидать. Затекшее и ослабевшее тело отказывалось слушаться свою хозяйку, голова по-прежнему кружилась, а руки заметно тряслись. Служанки заохали и запричитали с новой силой, вовсе не намереваясь подчиниться приказу донью и оставить ее в покое. Двое мужчин снова попытались помочь госпоже подняться, за что получили весьма ощутимые удары со стороны женщин и решили, что благоразумнее будет прекратить всякие попытки до непосредственного прямого распоряжения.       — Дайте-ка мне, — послышался не терпящий возражений голос Диего где-то за спиной Адель.       Сильные мужские руки подхватили её прежде, чем донья успела обернуться. Окончательно дезориентированная Адель толком не сумела понять, как оказалась в объятиях мужа, который крепко, но бережно держащий девушку на руках, уверенным шагом направился в сторону дома. Он раздраженно бросил слугам приказ, чтобы они шли вперед и «не мешались под ногами».       — Поставь меня на землю! Я в состоянии идти сама! — просьба, а, вернее, возмущенный вопль Адель был полностью проигнорирован Диего. Хотя его ноги и утопали в песке, девушку он держал так крепко, что, казалось, не отпустил бы даже если земля и вовсе ушла из-под его ног. Однако независимая часть Аделаиды принимать такое благородство вовсе не намеревалась: она брыкалась, изворачивалась, пиналась и не переставала ругаться. Казалось, что у доньи открылось «второе дыхание», и хотя Диего внешне казался абсолютно непоколебимым, его терпение кончилось намного раньше, чем того ожидала девушка.       Когда Адель, в очередной раз, весьма ощутимо стукнула его кулаком в грудь с тривиальным требованием сейчас же отпустить, поставить её на землю, адмирал резко разжал руки, заставляя девушку, на долю секунды, ощутить отсутсвие всякой опоры. Сдавленно вскрикнув, донья инстинктивно обхватила его шею руками с еще больше силой, чем раньше. Мужчина беззлобно рассмеялся от испуганного вида Адель.       — Успокойся ради всего святого, — Диего лишь еще сильнее прижал девушку к своей груди. — Успеешь еще накричаться в моих объятиях, — ехидно прошептал он, наклонившись к ее уху.       — Ты просто невыносим! — фыркнула донья, и лицо ее приобрело оттенок вселенского неодобрения.       — Ты даже не представляешь сколько женщин поспорили бы с эти утверждением, — как будто похвастался адмирал, и в глазах его сверкнула привычная самовлюбленность. Громко цокнув языком, Адель закатила глаза, гордо вздернула подбородок и демонстративно отвернулась — показная независимость длилась сравнительно недолго. Аделаида позволила себе забыть и про свое упрямство, и про мнимые личные границы, которые, по её мнению, так нагло нарушал Диего, и расслабилась, положив голову ему на плечо, устало прикрывая налитые тяжестью глаза.       Тепло мужских рук, глубокое дыхание мужа и легкое покачивание от ходьбы по песку успокаивали ее, изнеможённую, и Адель, подавшись собственной усталости, провалилась в легкую дрему.       Обратный путь оказался на удивление быстрым и легким (во всяком случае для Адель). Донья, выбравшись из сладких объятьев дремоты, открыла глаза и увидела, что они уже почти подошли к черному ходу в поместье.       Небо над их головами полностью потемнело и прояснилось, открывая взору блестящие, весело подмигивающие звезды.       Слуги, уже миновавшие ворота и порог, суетливой гурьбой пропали в распахнутых дверях дома, спеша подготовить все необходимое к приходу хозяев.       Лицо Диего, освещаемое скупым светом зажженных садовником масляных ламп, казалось абсолютно невозмутимым, однако искать в его глазах намек на усталость было вовсе необязательно — её наличие Адель и так прекрасно понимала. Остановившись около ступеней, адмирал аккуратно опустил девушку на землю и, встряхнув затекшими руками, прислонился к колонне, приятно холодившей спину. Адель, напротив, плотнее запахнула предложенную ранее камеристкой теплую накидку.       — Я должна поблагодарить тебя? — неуверенно спросила девушка, неестественно заинтересованная мотыльками, что бодро кружили вокруг бледного света одной из ламп.       Диего нехотя приоткрыл глаза, окинул девушку почти безразличным взглядом, словно и не ожидая, что она все еще будет стоять здесь, рядом.       — Было бы не плохо, — не стал лукавить он.       Сейчас дон казался ей уставшим и даже измученным, но Адель, вероятно, выглядевшая не лучше, не придала особого значения ни резко побледневшему лицу мужа, ни его напряжённой закрытой позе. Она неловко потопталась на месте, словно смущенная девочка, но потом, невесело усмехнувшись собственной реакции, все же, мягко коснулась своей ладонью его руки.       — Спасибо, — едва слышно прошептала донья, и неловкая, но полная очаровательной нежности улыбка коснулась ее губ. Прикосновение же, увы, получилось почти эфемерным — она быстро убрала руку, — и было ли оно лишь случайностью или же и вовсе плодом фантазии самого адмирала, Диего так и не понял. Он проводил взглядом женский силуэт до двери; до того момента, пока его жена не скрылась в обществе суетливых служанок. Диего усмехнулся от одной мысли о том, что прыжок с обрыва, возможно, даже стоил того.       — Керро, — хриплым голосом позвал мужчина. Молодой капитан, махнув рукой остальным тихо стоящим в стороне слугам, вмиг оказался около адмирала.       — Слушаю, дон, — вышколено сказал он.       Диего внезапно пошатнулся, и, почти вдвое уступающему ему в крупности телосложения, Керро невероятными усилиями удалось помочь дону устоять на ногах. Адмирал рывком распахнул камзол без рукавов, чья ткань, к удаче, была достаточно плотной и темной, позволяя скупому свету масляной лампы освятить его полностью пропитанной кровью льняную рубаху.       — Лекаря зови, — приказал адмирал, с трудом прогоняя мутную пелену перед словно налитыми свинцом глазами.

***

      Рука, занесенная над дверью, нерешительно замерла.       Адель судорожно вздохнула, отшатнулась и спрятала лицо в руках, как бы пытаясь смыть свою неуверенность. Даже сейчас, буквально стоя на пороге его комнаты, девушка не понимала, почему вообще пришла сюда.       Разве могла донья подумать, что это будет так сложно?.. Нет, конечно нет.       Однако Аделаида могла бы догадаться, ведь просить прощение у кого-то, с самого детства, было для нее практически непосильной задачей. Были ли тому причиной стыд или гордость она искренне не знала.       Девушка проснулась намного позднее, чем обычно, и когда хмельная нега необходимого, как воздух, сна спала, Аделаида оказалась целиком предоставлена чувству вины — стервятнику, что не просто исклевал, нет, разорвал ее в клочья. Воспоминания о вчерашнем пробудили в ней отвратительные угрызения совести; воспоминания о вчерашнем проводили ее в пустынный коридор; воспоминания о вчерашним вынудили ее мяться у порога комнаты мужа.       Адель не находила в себе сил ни на то, чтобы остаться, ни на то, чтобы уйти.       И, все же, водилось за доньей одно прелюбопытнейшее и неоднозначное качество — способность бесстрашно бросать собой себе вызов. Аделаида подобралась, глубоко вздохнула, торопливо приблизила сжатую в кулак ладонь к двери, не дав себе возможности струсить, и, помедлив долю мгновенья, все-таки, постучала.       Три глухих удара повторились в комнате за стеной, а после вновь настала тишина.       Сердце ухнуло куда-то вниз, и, Адель с большим трудом поборола в себе позорное желание сбежать. Она не бежала от морских битв, но бежала от банального чувства вины. Она бежала от самой себя.       Эта мысль, издевательски подброшенная собственным разумом, возмутила донью до глубины души, и она, немного выждав, постучала еще раз. Дверь не поддалась напору девушки — более того, за ней даже не послышалось ни единого звука, который мог бы выдать чужое присутствие. Аделаида нахмурилась, и острожно, возможно, несколько боязливо, взялась за дверную ручку и дернула ее на себя. Дверь, как и предполагала девушка, оказалась заперта изнутри.       — Диего, — негромко позвала Адель, скорее интуитивно дернув ручку вновь — тяжелая дубовая дверь, ожидаемо, не сдвинулась ни на дюйм. — Я хочу поговорить… ты здесь?       Донья с надеждой осмотрела длинный коридор на предмет безмолвного присутствия прислуги, практически каждый из которых носил запасные комплекты ключей от комнат, но это оказалось напрасным.       — И где их всех носит в час нужды? — недовольно прошипела Аделаида, оправляя длинную стеганную юбку оливкового цвета и неловко переминаясь с ноги на ногу. Она, слишком решительная в своем намерении, была готова уже отправиться на поиски прислуги, но Господь сжалился над ней: звучный щелчок ключа в замочной скважине разрушил надоедливую тишину.       Из неестественного для дня мрака комнаты появилась статная фигура Диего. От вида его рассерженного, нет, разъярённого лица, Адель инстинктивно отступила назад. Адмирал тяжело нахмурился, сощурил серые глаза, привыкая к яркому свету, и, признав в нарушителе своего спокойствия собственную жену, искренне изумился. Диего открыл дверь, чтобы в красках послать человека, так некстати потревожившего его беспокойный сон, и ожидал увидеть на пороге дворецкого, надоедливую камеристку Мэри, или же, на худой конец, проклятого Керро со своими ежедневными отчетами — да кого угодно, но только не её. Напряженное лицо адмирала, неожиданно, разгладилось. Он сложил руки на груди, оперся плечом о дверной косяк и вопросительно приподнял бровь.       — Адель, — Диего, помедлив, чуть наклонил голову в приветственном жесте.       — Извини, я… я не думала, что ты спишь в такое время, — мгновенно стушевалась Адель, полностью потеряв былой уверенный настрой. — Уже за полдень, — в свое оправдание бросила она, поджав губы.       — Да… Я поздно лег, — неожиданно, смутился и сам Диего. Он уклонился от прямого ответа, не найдя правдоподобного объяснения своему продолжительному сну — качеству, которым он никогда не обладал. В конце концов, не читать же ему оправдательный монолог о беспокойно бегающих служанках, что промывали его рану, о назойливом лекаре, что обрабатывал ее, и о бессонной ночи, проведенной в гадкой боли. — У меня было… много дел. Не бери в голову.       Адель понимающе закивала, хотя обычно прямолинейный и язвительный Диего сейчас выглядел ужасно подозрительно. К удаче адмирала, донья была слишком занята собственными чувствами и переменчивой решительностью, чтобы это заметить. Напряженное молчание давило на них, казалось, как никогда прежде, и Диего сдался, нехотя отступая назад.       — Проходи.       В спальне адмирала девушку встретила темнота, и лишь тонкая полоска света, проскальзывающая у почти наглухо сомкнутых плотных портьер, милостиво помогала ориентироваться в пространстве. Вся комната — от настенных панелей до рабочего стола, — была оформлена в дереве цвета коричневого махагони, и по искусно-отделанной меблировке, но, в то же время, и по небольшому количеству предметов интерьера, можно было охарактеризовать вкус ее владельца как, несколько противоречивая, изысканная лаконичность. На скрипучих половицах лежал плотный ковер внушительных размеров, расшитый аутентичными галисийскими узорами — результат национального многообразия этого испанского региона. Здесь угадывались и кельтские, галлекийские мотивы, и арабские особенности, но никакой привычной католической Испании религиозной вышки золотом, нет, — лишь переплетение темно-синих, насыщенно-красных и бледно-желтых нитей. Особого восхищения заслуживала огромная кровать с резными колонами, инкрустированным поверх дерева мелкой мозаикой балдахином, парчовыми плотными гардинами приглушенно-красного цвета и взбитыми перинами. В спальне также находились несколько прикроватных столиков — один у изножье и два у изголовья кровати, — с тонкими завитыми ножками, высокое зеркало у окна, рабочий стол в невзрачном углу комнаты и пара кресел, созерцающих картину, на которой, в золотых закатных лучах, был изображен мыс Финистерре. Испанский «край земли», окрестности дикого берега смерти… Снова Галисия.       Диего медленно опустился в одно из кресел, едва заметно поморщившись, достал сигару из из хьюмидора, поджег и раскурил ее. Адель проследила взглядом за тем, как поднималось, тая в воздухе, эфемерное кольцо дыма. Диего не торопил, отстраненно осматривая жену, каштановые завитки ее волос, непослушно выбивающиеся из небрежной прически, вновь обретенную аристократичную бледность ее лица и блестящие в обрамлении ресниц небесно-голубые глаза.       — Я хотела кое-что сказать, — неуверенно произнесла донья, заключив вспотевшие ладони в замок.       — Я весь во внимании, — спокойно сказал Диего, как бы в своей манере располагая жену к беседе.       — Прости меня, — тихо выпалила Адель, пряча свои выразительные глаза под веками, как это обычно делали провинившиеся дети перед строгими родителями. Ее щеки налились очаровательным нежным румянцем, как бы вторя смущению их обладательницы.       — Что? — Диего, казалось, искренне изумился, невольно поддаваясь вперед в кресле — былая расслабленность его позы растворилась в одно мгновенье. В голове адмирала просто не укладывалось, что Аделаида пришла к нему именно для того, чтобы высказать свои извинения. Столь неестественные для их взаимоотношений, обескураживающие, но абсолютно искренние слова, которых он никогда не ожидал услышать — только не от нее, нет. — Адель, все в порядке, и тебе не следует…       — Нет, следует, — строго прервала его девушка, наконец, набравшись достаточно смелости, чтобы поднять на него налитые рассудительной решительностью голубые глаза. Казалось, переступив эту незримую черту, остановиться было уже невозможно. Во всяком случае, только не для нее. — Я очень виновата в том, что случилось вчера, и за все последствия, которые могли произойти, ответственность несу лишь я одна. Я должна была поговорить с тобой и прояснить эту ситуацию, а не пытаться уязвить тебя угрозой раскрытия этой уже даже неактуальной тайны в угоду собственному эго. Мне жаль, что тебе пришлось так рисковать, но я безмерно благодарна тебе за то, что ты сделал, — выпалила свою импровизированную речь Аделаида, и замерла в неловкости, не ожидая от самой себя такого красноречивого порыва.       Донья могла поклясться, что Диего был не тем человеком, которому она когда-либо могла говорить что-либо подобное, но… Но разве могла она иначе? В конце концов, даже ее собственные гордость и упрямство уступали место правде.       То, что адмирал сказал вчера на обрыве, действительно заставило Адель усомниться в однозначности собственных суждений. Образ тирана, сформировавшийся в их первую встречу и подкрепляющийся с каждой последующей, сейчас, если не раскололся на куски, то точно дал глубокую трещину. Аделаида была уверена, что он прочел это в ее глазах, что он понял.       Диего едва заметно улыбнулся и склонил голову в признательном жесте, изменяя своим привычным красноречивости и язвительности, потому что так было правильно.       Тень неловкости, всегда негласно царившая между ними, растаяла подобно очередному кольцу сигарного дыма.       Адель отвернулась, забавно морща нос от тяжелого запаха раскуренной сигары Диего, подошла к окну и по-хозяйски отдернула ткань плотной портьеры, запуская в комнату золотые лучи дневного солнца. Несильная, но настойчивая хватка мужчины на предплечье доньи не дала ей завершить начатое.       И когда он успел оказался рядом? Как поднялся и прошел так бесшумно?       — Не надо… не открывай, — Диего резко задернул портьеру обратно, вновь погружая комнату в полумрак. — Слишком ярко, а я только что встал, — пробормотал мужчина, избегая скептического взгляда жены. Адмирал запоздало осознал, что все еще держал Адель, повернутую к нему боком, за предплечье, и, помедлив, убрал ладонь. Аделаида скользнула внимательным взглядом по рукаву своего шелкового карако цвета слоновой кости, — там, где лежала широкая ладонь адмирала, — и подняла нахмуренный взгляд на Диего.       Проблема, на этот раз, состояла вовсе не в его прикосновении или близком расстоянии между ними, а в том, что мужчина никогда не вел себя так… нет, адмирал, скорее, дернул бы донью за руку, грубо оттаскивая от окна или же, учитывая их расположение, бросил что-нибудь двусмысленное, вгоняя жену в краску.       Мужчина, совершая одну ошибку за другой, быстро отошел, как бы подтверждая пока мутные догадки Аделаиды. Чуткий нюх девушки успел уловить терпкий запах спирта, пробивающийся сквозь тяжелый аромат сигары, что доносились от мужа. В краткой вспышке дневного света его лицо казалось чересчур бледным и даже… изнеможённым.       — Что с тобой? — напрямую спросила Аделаида, непримиримо одергивая портьеры. Диего понял, что спорить с женой не имело смысла, и, зажмурившись, просто отвернулся от источника яркого света.       — Со мной что-то не так? Сдается мне, все вполне хорошо учитывая то, что ты… Адель, что ты делаешь? — мужчина рванул следом за женой, которая безошибочно определила место, которое помогло бы ей прояснить происходящее — прикроватному столику. Аделаида, игнорируя невнятные протесты Диего, взяла с поверхности стеклянную бутылочку, что заманчиво поблескивала в лучах солнца: новая, не запыленная, однако темное стекло предательски мешало хотя бы приблизительно определить ее содержимое.       — Что это? — требовательно спросила девушка, когда не смогла прочитать название на этикете — слишком длинное слово, и слишком витиеватый почерк. Донья вытащила пробку, осторожно понюхала ее, поморщившись от резкого травяного запаха.       — Всего лишь для крепкого сна, — проворчал Диего, отбирая сосуд. — Я не мог уснуть вот и…       Аделаида, к неудаче адмирала, заметила сверток марли и несколько низких маленьких баночек — таких, в которых обычно хранили густые мази, — на втором столике, и повернувшись к мужу, пристально осмотрела его с ног до головы.       — Что это? — рассерженно и, в то же время, как-то боязливо спросила Адель, кивая на его батистовую рубаху. Вернее, на марлевую повязку под ней. Дневной свет, в очередной раз, не стал для мужчины подспорьем.       — Ты о чем? — Диего медленно начал отходить в тень, не желая принимать «поражение», но не ожидал, что Адель, забыв о своем смущении и правилах приличия, просто подойдет к нему и бесцеремонно отдернет ткань рубахи, обнажая марлевую повязку под ней.       — Но… что случилось? — казалось, она даже потеряла дар речи на некоторое время.       — Да это я так, — Диего лихорадочно оглядел комнату в поисках оправдания, но не нашел ничего существенного. — Сошелся в дружеском поединке с Сельдери… Адель, прекрати!       — Сельдери стар как мир! — воскликнула Аделаида с легкой укоризненной, уличая Диего в неправдоподобной лжи. Кроме того, рана, судя по внешнему красноватому слою марли была совсем свежая, а вчера Диего весь вечер безо всякого дискомфорта и промедления гонялся за ней, что окончательно исчерпывало шанс на «дружеский поединок с старым как мир графом Сельдери».       В очередной раз проигнорировав адмирала и даже пару раз отшлепав его по рукам, когда он вознамеривался одернуть рубаху вниз, Аделаида размотала марлю, еще не слишком пропитанную кровью и ничуть не скрывающую очертания раны на левом боку. Тонкая, не слишком глубокая, но вертикально расположенная и, вероятно, ранее рваная полоска раны, без сомнений, доставляла своему носителю немалый дискомфорт.       — Ты все-таки зацепился о скалы, — подавленно прошептала Аделаида, поджимая губы. Меж бровями доньи пролегла озадаченная складка, и адмирал отстраненно отметил, что ей совсем не была к лицу эта хмурость.       — Я же говорю, что просто провел поединок с… — Диего зашипел, когда Адель, не слишком осторожно, замотала марлю обратно, больше поглощенная своими мрачными мыслями. — …черт, женщина! Ты бы поаккуратнее была бы!       — Боже, — девушка даже не собиралась слушать глупые попытки адмирала убедить её в том, что рана была получена не на обрыве. — Ты же еще и меня нес, — Диего никогда не думал, что на лице Адель в одно мгновенье могли промелькнуть и ужас, и гнев, и стыд… до этого момента. — Почему сразу-то не сказал?! — возмутилась донья, отпрянув.       Диего, закатил глаза, понимая, что пытаться скрыть истинную причину ранения, было абсолютно бессмысленно, поэтому, все-таки, сдался с тяжелым вздохом.       — Ты бы себя со стороны видела тогда: ни жива, ни мертва, белая как утопленник. Куда ж тебя раной еще было пугать? Да и ерунда это все! Заживет, — как ни в чем не бывало небрежно отмахнулся Диего, пока Аделаида старательно воскрешала в голове события вчерашнего вечера. Сумерки, собственная излишняя сосредоточенность на чем-то несущественном и проклятый наглухо застегнутый темный камзол — три вещи, которые не дали ей возможность догадаться о ранении мужа много раньше, чем сейчас.       — Тебя хотя бы лекарь осматривал? — обреченно поинтересовалась Аделаида, устало потирая гудящую переносицу.       — Нет, рану кухарка зашивала, — съязвил Диего, однако Адель, на этот раз, вовсе не обратила внимание на иронию в его голосе.       — Зашивала? Все настолько плохо?! — в сердцах воскликнула девушка.       — Черт, — выругался Диего, жалея о сказанном. — Я в полном порядке, — хотя его голос источал уверенность и спокойствие, на донью это не произвело ровным счетом никакого впечатления.       — Я так виновата… как же я виновата! — искренне сокрушалась Адель, спрятав лицо в ладонях.       — О, боже! — с театральным ужасом воскликнул Диего, отнимая руки жены от лица и заключая их в свои ладони. Честно говоря, он даже не думал злорадствовать или ехидничать. — Всего лишь царапина! И не такое заживало, слышишь? Успокойся. Главное — ты жива, — адмирал поймал ее смущенный взгляд и, почувствовав себя неловко, поправился, — мы оба живы.       Диего понял, что чувство вины не собирается отпускать Адель из своих лап (или она его — это как посмотреть) и потому, слегка встряхнув её, предложил своеобразный способ решения проблемы:       — Хочешь искупить вину? — дон по-доброму усмехнулся от того, как часто Аделаида закивала, глядя на него влажными выразительными глазами. — Тогда составь мне компанию на обеде. Терпеть не могу есть в одиночестве, а всех гостей Керро еще утром повез на обзорную прогулку по достопримечательностям Санта-Доминго, так что не думаю, что они вернутся до вечера.

***

      Со стороны, возможно, это чем-то могло напомнить их первый разговор после её возвращения домой, но это не было так, нет, — различия были очевидны. Теперь супруги сидели за куда менее длинным столом на открытой веранде заднего двора. Здесь были слышны и успокаивающий шелест растительности, и напевы морских птиц, и даже отдаленная суета города.       На этот раз ел лишь Диего, а Аделаида пила травяной чай. Они оба, по большей части, молчали, но не было в этой тишине ни неловкости, ни привычного напряжения. Адель знала, что что-то изменилось между ними с вчерашнего вечера, не могло не измениться.       Маски остались, но броня, столь тяжёлая и изнуряющая их, была, наконец, сброшена. Все явственно негативное казалось теперь слишком неестественным, чтобы продолжать слепо и горделиво цепляться за него, а потому они, под натиском времени и обстоятельств, отказались от этой изжившей себя части, со всей жадностью вбирая в свободную, не обременённую этой тяжестью, грудь свежий воздух. Здесь были и благостная терпимость, и неожиданное осознание многогранности всего окружающего, и… перемены. Аделаида поправилась в своих мыслях — нет, она вовсе не воспылала добрейшими чувствами или, упаси Боже, горячей любовью к этому человеку, но теперь его компания не вызывала в ней бурю неприязни, и сидеть вот так, в полной тишине, рядом с Диего казалось вполне допустимым и даже естественным времяпрепровождением.       Донья цеплялась за недавние воспоминания, — обрыв, спасение, его комната, — но теперь не из-за назойливого чувства вины, а лишь с отстраненным анализом происходящего… и Адель, внезапно для самой себя, поняла, что абсолютно ничего не знала о человеке, сидящем напротив. Пожалуй, все ее скупые познания на счет собственного мужа сводились только к догадкам о его галисийском происхождении, и подтверждённой любви к хересу, кубинским сигарам и праздной помпезности. Природное любопытство взбунтовалось в девушке, не оставляя ни малейшего шанса на сопротивление.       — Что-то хочешь спросить? — нарушил тишину Диего, в очередной раз поймав на себе задумчиво-пристальный взгляд жены. Адель едва заметно усмехнулась, как бы безмолвно подтверждая его догадку, и опустила взгляд, обдумывая вопрос.       — Сколько у тебя было женщин? — спокойно спросила Адель, но глаза ее горели пламенем любопытства. Она была достаточно решительной, чтобы узнать то, о чем ни одна благочестивая девица не могла даже помыслить. Смело, прямолинейно, экстравагантно, как на вкус Диего, но ему это нравилось.       Донья не была глупа или груба, отнюдь, ведь, задавая подобный вопрос, она становилась на порядок ближе к мужу, на порядок ближе к его… мышлению, если угодно. В какой-то мере, это было похоже на присказку о друзьях и врагах, которые обличали суть самого человека, но, за неимением первых и при слишком большом количестве последних, Аделаида, в угоду своим любопытству и рациональности, решила обратиться к более нейтральному источнику.       Адмирал, искренне удивлённый, хрипло рассмеялся, покачав головой. Он понимал, что в этом вопросе не было никакого двусмысленного намека или кокетства — лишь очаровательная и по-прежнему непосредственная любознательность Аделаиды. Эти горящие нетерпением голубые глаза, ожидающие ответа, и легкий румянец смущения на девичьих щеках порядком веселили его, но мужчина, неожиданно, посерьезнел, раздумывая над тем, как бы ему стоило ответить.       У Диего действительно было много романов. Вряд ли он мог назвать себя человеком распутным и легкомысленным, но ценителем подлинной женской красоты — определенно. Он влюблял в себя, и он влюблялся: пылко, страстно, неправильно, быть может и вовсе не по-настоящему, но ко многим своим женщинам он действительно что-то испытывал. Были девушки симпатия к которым перерастала в невероятную страсть и сгорала лишь за одну проведенную с ними ночь. Были и другие, долгие и неспешные романы с которыми продолжались целые года, порой, за спинами их мужей. Среди всех представительниц прекрасного пола, судьбы которых, к сожалению, или же к счастью, столкнулись с адмиралом, были и совсем юные, невинные девушки — истинно ангельские создания, краснеющие только от одного двусмысленного взгляда, — и опытные взрослые женщины, — роковые, умелые, — которые, подобно мифическим сиренам, соблазняли мужчин.       Диего никогда не видел в этом ничего аморального и неправильного. Он любил женщин, любил удовольствия, любил жизнь. Участвуя в войнах, адмирал храбро и уверенно шел в бой, но всегда помнил о том, что любое сражение могло стать для него последним, и никогда не хотел жалеть об упущенных возможностях. Такой уж был адмирал Испании — Диего никогда ни в чем себе не отказывал, не ограничивал и не запрещал.       Жизнь дана одна, и он всегда тратил её в полную силу.       — Вы так задумались, адмирал, — усмехнулась Адель, внимательно наблюдая за Диего. Жаль, что она не могла читать мысли — даже одного человека в лице мужа ей было бы достаточно, чтобы утолить жажду своего любопытства. — Неужели так много, что невозможно и сосчитать?       — Не боишься, что мой ответ разобьет тебе сердце? — иронично приподнял бровь Диего.       — Ничуть, — уверенно ответила донья, и черты ее лица приобрели некоторую остроту.       Адмирал подозрительно сощурился, как будто сомневаясь в том, можно ли было доверять девушке такую тайну. Лица Диего коснулась хитрая усмешка, и он, неожиданно, резко наклонился, облокачиваясь, как бы приближаясь к жене, — даром, что она сидела за другим концом стола. Он сказал негромко, заговорщически, как будто и правда вверяя ей строжайший секрет.       — Сотни, — коротко ответил адмирал, и в его потемневших серых глазах заплясали черти. Диего с интересом наблюдал за реакцией Аделаиды: сначала донья беззвучно рассмеялась, искренне полагая, что он шутит, но, постепенно, улыбка оставила ее лицо так же, как и уверенность в его несерьезности. Веселье сменило изумление — где-то в глубине выразительных голубых глаз мелькнуло неодобрение, что-то, сродни осуждению. Черты лица Аделаиды снова по-хищному обострились, и она отпрянула, поджав губы. Хмурость коснулась ее задумчивого лица, но девушка не выказала ничего однозначного — не осудила, но и не восхитилась.       — Вы столь неразборчивы в связях? — насмешливо уколола мужа Аделаида, как будто приняла его правду за личностное оскорбление.       — Нет, Адель, я столь разборчив в женщинах, — победно улыбнулся Диего, облокачиваясь обратно на спинку стула.       Адмирал знал, что ему удалось безошибочно разгадать природу этого «осуждения» в глазах его жены.