Глава третья: Уговор
14 марта 2021 г., 16:17
* * *
Вечер. Людей на улицах становится всё меньше, небо темнеет, но закат всё ещё не решается показаться за огромными тучами. На данный момент Фишер-старший находился в кабинете сотрудника органов опеки. Это было небольшое помещение, заставленное книжными шкафами и стопками бумаг. Посредине же стоял сосновый стол, за которым и восседал сам сотрудник. Его зачёсанные назад волосы были цвета соломы, маленькие карие глазки бегали по строкам документов. Блондин изредка поправлял свой чёрный галстук. Напротив него на маленьком стуле сидел Йозеф. Вот уже двадцать минут человек напротив него подписывал какие-то документы, а мужчина, погружённый в свои мысли, рассматривал кабинет. На полках в основном были книги по воспитанию, редко проглядывались какие-то государственные кодексы и прочие пособия, не менее важные для общественных сотрудников. На самом столе стоял маленький флаг Германии, монитор от компьютера, карандашница и календарь. «15 ноября» — это сегодняшняя дата. Чёрт бы её побрал… Кареглазый сотрудник напротив него снял очки и положил их на стол. Поставив печать на документы, он пристально посмотрел на, возможно, будущего опекуна Отто. — Вы же понимаете, что содержание ребёнка — это большая ответственность. То, что вы его близкий родственник, не даёт Вам лишних поблажек, — собеседник тяжело вздохнул и продолжил — Каждое воскресенье к Вам будет наведываться наш сотрудник, который будет проверять состояние вашей квартиры и состояние ребёнка. Не удивляйтесь, если к вам возникнут вопросы относительно всего вышеперечисленного. Если в Вас, в вашей жизни, её образе или в состоянии вашей жилой площади найдётся слишком много изъянов, мы будем вынуждены забрать ребёнка. Вы точно готовы к такой ответственности? Даже не задумываясь о сказанном, Йозеф быстро произнёс: — Да, я к этому готов.Клаус Беккер, 17 ноября
Поднимаясь по лестнице тёмного подъезда, я поставил две большие тяжёлые сумки на пол. Я прошёл уже пять этажей и порядком выдохся. Я даже не мог подумать, что у меня столько вещей. Хорошо, что основное уже перетащили рабочие. Да уж, переезд — штука нелёгкая. Снова взвалив на себя свои вещи, я продолжил свой путь. Ноги еле держали меня, но я всё ещё мог идти. И вот я дошёл до шестого этажа, поставил сумки на пол, я посмотрел на номер квартиры. Моя должна быть с номером «18» на двери. И правда, квартира справа от меня быстро обозначила себя двумя золотистыми цифрами. Я уже хотел было достать ключи, чтобы отворить дверь, как вдруг за моей спиной прозвучал щелчок, и одна из дверей заскрипела. Я обернулся. На том месте, где раньше никого не было, стоял довольно худощавый человек, примерно на голову выше меня, в довольно знакомой мне чёрной куртке и тёмно-серых джинсах. Непослушные каштановые волосы закрывали его лицо. Он стоял ко мне боком и дрожащими руками пытался закрыть дверь. Почему-то его силуэт казался мне до боли знакомым. И тут до меня дошло, что передо мной стоит никто иной как мой давний друг… — Йозеф? — воскликнул я, не веря, что передо мной стоит именно он. — Боже, сколько лет прошло! — К-Клаус? — ключи выскользнули из рук моего товарища. На мгновение он застыл в ступоре, вглядываясь в моё лицо. Я и не сомневался в том, что это был именно он. Мне хорошо запомнилась его неторопливая, немного скованная походка, всегда взъерошенные кудрявые каштановые волосы, глубокие, как старый вечнозелёный лес, глаза, отражающие собой какое-то неподдельное беспокойство, и бледная, словно у мертвеца, кожа. Фишер всегда был очень весёлым, несмотря на то, что постоянно ввязывался в какие-то неприятные ситуации. Он любил спокойные, не очень шумные посиделки, любил шутить, что очень хорошо у него получалось. — Ты что, тут живёшь? — я попытался разговорить своего друга. — Известное дело, — ответил Фишер, поднимая с холодного пола связку с ключами. Сейчас он выглядел намного спокойнее, что насторожило меня. Он и раньше был мастером по скрыванию своих эмоций от других людей, но чтобы до такой степени… — А я тут… переезжаю. В субботу мы с моими друзьями все вещи разобрали, я с соседями познакомился — люди они, конечно, сомнительные, но мне надо узнать их получше. Я и не знал, что мы с тобой теперь соседи, ведь тебя дома не было. — Я по выходным в квартире не торчу. Странно, я и не думал, что Йозеф за девять лет мог так измениться. Раньше он был более веселый, более общительный, хотя нередко смущался и замыкался в себе. А сейчас… Хотя мы общаемся только две минуты, это очень мало. Рано ещё делать выводы. Чтобы хоть как-то ободрить своего товарища, я толкнул его в плечо и спросил: — Небось с друзьями где-нибудь беседуешь, а? Ты был большим любителем поговорить с умными людьми, так сказать. Но мой вопрос, похоже, лишь сильнее огорчил Йозефа, который тут же устремил взгляд к окну подъезда и озадаченно промолвил: — Друзья?.. М-да… Видимо, я сделал только хуже. Надо бы как-то замять эту неловкую ситуацию… — Я бы… предложил пойти ко мне, но у меня мебель толком не собрана… — Чего уж тут, — устало произнёс мой друг и пожал плечами — Пойдём ко мне, выпьем чего-нибудь, как старые… друзья? — последние два слова он произнёс с какой-то неподдельной грустью и разочарованием, что показалось мне очень странным. — Было бы неплохо. Йозеф открыл дверь в свою квартиру, после чего мне в нос ударил резкий запах перегара и пыли. Передо мной предстал вид прихожей комнаты: серые стены без обоев, такой же тёмный испачканный серый пол. Справа от меня стоял дубовый комод, на котором была небрежно накидана всякая одежда, которую можно было бы спокойно повесить на вешалку, стоящую рядом. По углам были разбросаны всякие бутылки и банки, не говоря уже про другой мусор. На противоположной стене я разглядел потрёпанную деревянную дверь. Меня очень смутило то, что среди немногочисленной одежды виднелись детские вещи, что были гораздо высшего качества, чем одежда самого Фишера. Неужели у него уже есть ребёнок? Или даже полноценная семья? Как они могут жить в такой грязи? Мой друг небрежно снял с себя куртку и повесил на вешалку, после чего скинул с себя чёрные ботинки. Он повернулся ко мне и произнёс: — Ты тут обувь сними пока, а я поищу еду на кухне, — Йозеф повернулся и направился в другую комнату. Сняв с себя верхнюю одежду и разувшись, я открыл дверь. За ней находился, по всей видимости, зал. Здесь дела обстояли не лучше: посередине располагался старый зелёный диван, застеленный пледом. Перед диваном блестел стеклянный журнальный столик, забитый бутылками и банками. На диван отбрасывал тень не менее древний шкаф, который, как мне показалось, был ещё времён ГДР. В конце комнаты за чёрными шторами скрывалось большое окно, вид из которого открывался на панельные дома и бараки. Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову влево, я увидел низкого мальчика, сидящего на раскладушке. Волосы у него были тёмно-рыжие, зачёсанные на затылок, голубые глаза смотрели прямо на меня. Его щёки и нос были покрыты веснушками. Одет он был в светло-серый свитер, который был очень велик для него, и синие штаны. В своих руках он держал толстую книгу. — Здраствуй, — я попробовал поздороваться. — Здравствуйте, — ответил мальчик, закрывая книжку. — Не бойся, я просто старый друг твоего… — Дяди? — подросток очень удивился и украдкой посмотрел на журнальный столик. Там, среди прочего хлама, я заметил очень старую фотографию, сделанную на двадцать третий День Рождения Йозефа. Неужели он до сих пор её хранит? — Не думал, что у него есть друзья. Так значит он племянник? Фишер никогда ничего не говорил о своей семье… Или я не спрашивал? Меня очень тревожит, что ребёнок вынужден жить в таких условиях — как я понимаю, живёт мой приятель в однушке и убираться не очень любит. По идее, органы опеки должны насторожиться подобным устройством. Хотя это не моё дело. Я зашёл в следующую комнату, что представляла из себя кухню. Стены, пол и потолок были такие же холодные и серые, как и во всей квартире. В отличие от других комнат, здесь было чище, хотя в некоторых местах на полу всё же валялся какой-то мусор. В дальнем углу, справа от меня, громоздились пыльные столешницы, раковина, наполненная немытой посудой, плита, а передо мной был старый стол с двумя расшатанными стульями. На одном из них как раз и сидел мой давний товарищ, возле которого стояла бутылка с каким-то больно дешёвым вином и два стакана. — Что стоишь, как неродной? — прервал тишину Фишер, взглядом указывая мне на стул рядом. — Садись. Устроившись рядом с ним, я положил руки на колени, пялясь в стену. Я вспоминал, как мы с моим другом вот также сидели на кухне, обсуждали различные вещи, произошедшие за день, смеялись, а может и грустили. Вспоминая это всё, мне было очень неловко осознавать, что за все те девять лет нашей разлуки я не писал ему ни разу. Дел было много, даже очень. Только сейчас, после всех прошедших лет, я ловлю себя на мысли, что мне стыдно смотреть ему в глаза. — Ты до сих пор хранишь эту фотографию? Спустя столько лет? — я решил начать с прямых вопросов. — Давай сейчас... не будем об этом, — этот монотонный хриплый голос... никак не могу к нему привыкнуть. — Лучше расскажи, как у тебя дела. Значит, не хочет рассказывать. — Ну… — начал я. — Знаешь, за последние года два столько всего произошло… Я рассказал ему всё произошедшее за время нашей разлуки: про своих родителей, которым надоела моя постоянная смена профессий, что сыграло паршивую роль, и я не получил их поддержки — ни финансовой, ни моральной. Сказал, что поэтому у меня сейчас серьёзные проблемы с деньгами, собственно, из-за чего и я вынужден был покинуть Дрезден и вернуться обратно в Берлин, где у меня было больше связей и друзей, которые могли бы помочь мне в данной ситуации. Но я на это не рассчитывал. Я изливал ему свою душу, в ответ на что получал лишь кивок или краткое: «Ясно». — Что мы всё обо мне… Как у тебя-то самого, Йозеф? Этот вопрос заставил моего «собеседника» поперхнуться дешёвым пойлом, которое он всё это время бесперерывно хлестал. Дешёвое пойло... Да, Йозеф любил баловаться алкоголем в студенчестве. Для него это был некий способ расслабиться после трудной неделиЙозеф Фишер, 17 ноября
Открыв свои глаза, я понял, что очутился в тёмном помещении. Я видел пространство буквально на два-три метра вперёд, всё остальное для меня было недосягаемо. Где я? Что я здесь делаю? Решив сделать хоть что-то, чтобы заставить себя убедиться в том, что это сон, а не глюки из-за настигшей меня белой горячки, я решил осмотреться. Вдруг я почувствовал, как по моей спине прошла волна тепла. Такие перепады температуры в моём теле заставили меня вздрогнуть. Повернувшись назад, я увидел слегка приоткрытую потёртую дверь, похожую на ту, что была в моей квартире. Из щели, которую она образовала, струился свет. Подойдя к двери, я боязливо взялся за ручку и открыл дверь на распашку. Я сразу почувствовал запах ранней весны, аромат цветов вишни и скошенной травы. Перед моими глазами возник образ внутреннего дворика отцовского особняка — где-то вдалеке росли столетние сосны и дубы, закрывающие обзор на улицу, чуть ближе — кустарники, яблони и вишнёвые деревья. Слева находился вход во двор — каменная стена с многочисленными арками. Но самым любимым местом для меня в юном возрасте был старинный бук в центре дворика, в пятилетнем возрасте я любил лазать на его ветках, правда, потом это обязательно оканичавалось моим падением, и я, с расшибленными в кровь коленками, бежал жаловаться матушке на свою несчастную судьбу. — Мам, смотри, я отважный рыцарь! — прозвучал тонкий голосок. Я повернул голову вправо и наконец заметил двух людей, находящихся около бука. Этими людьми были молоденькая женщина тридцати двух лет и маленький пятилетний мальчик, прыгающий около неё с деревянным мечом в руках. В этих образах я узнал непосредственно себя и матушку. Мама, по всей видимости, читала, а мелкий я, ударив своим игрушечным мечом старое дерево, вскрикнул: — Получай, чудище лесное! Не тронь мою маму! Моя мать повернулась к маленькому мне и похлопала по голове. — Йо-йо, я понимаю, что ты — отважный рыцарь и защищаешь меня от чудовища, но не мог бы ты быть немножечко потише? Ещё несколько минут я наблюдал за этой идиллией. Эх, какой же беззаботной тогда была моя жизнь, ведь в ней не было ни вечно недовольного мною отца, ни назойливого младшего братца, доносящего на меня при первой же возможности, ни строгих учителей, не было никого, кроме меня, мамы и нашего с ней мирка. Вот бы сейчас жить также… Внезапно я ощутил чью-то руку на своём правом плече. Рядом со мной стояла моя мама, в том обличии, в котором я видел её на похоронах. Её печальный взгляд смотрел на два силуэта под буком. Вдруг она посмотрела на меня и грустно усмехнулась. — Каким же тогда ты был славным, Йозеф, — говорила она с некой издёвкой, — Ты был умным, милым и послушным мальчиком. Я старалась хорошо тебя воспитать, чтобы ты не стал похожим на твоего отца, — я старался смотреть в землю, чтобы случайно не встретиться с матерью глазами, — Я думала, что за шесть лет твоей жизни я успела вложить в тебя зачатки нормального человека. Думала, что несмотря на то, что твои отец и брат были такими извергами, ты сможешь стать полезным членом общества. Видимо, я ошибалась. — печально произнесла матушка, обошла меня меня сзади и встала передо мной. Я ощущал, как земля подо мной разверзается. — Посмотри на меня, Йозеф, — приказным тоном произнесла моя мать. Я почувствовал, как её руки касаются моей головы и приподнимают её. Встретившись взглядом с матерью, я ощутил, как холод пробежал по моему телу. Глаза мамы всматривались в моё лицо, словно что-то выискивая. — Видишь, кем ты стал. Самому не противно? — я попытался наклонить голову вниз, чтобы спастись от осуждающего взгляда, но её руки не отпускали мою голову — Знаешь, я бы никогда не подумала, что ты станешь… таким. Таким неуверенным, подавленным и слабым. Думаешь, что алкоголь спасёт тебя от суровой реальности? — я чувствовал нарастающее напряжение, — Думаешь, что крупицы счастливых воспоминаний помогут тебе? Ничего тебе уже не поможет! Просто смирись с тем, что ты разочаровал всех, кого можно было! Просто смирись с тем, что у тебя никогда не будет нормальных друзей! Ты всегда будешь один! И вот я снова проснулся в холодном поту. По моим щекам стекали слёзы, которые я тут же вытер левой рукой. Вспоминая слова матери, сказанные мне на похоронах, я закрыл лицо руками. Это был единственный раз за долгие годы, когда я разговаривал со своей Мамой... И я вновь получил очередную порцию негатива. А что я мог ожидать? Что она меня пожалеет? Поддержит? Пф, что за бред. Да и тем более, зачем ей это? У неё есть своя семья, зачем ей я? Посмотрев по сторонам, я обнаружил, что нахожусь не у себя в квартире, а лежу на полу в каком-то затхлом и сером номере мотеля. Вокруг — что было привычно для меня — валялись пустые бутылки и банки, журнальный столик, находившийся около дивана, был опрокинут вместе с тем, что было на нём, вешалка, на которой висела моя чёрная куртка, стояла напротив меня. За беспорядок я не волновался — подниму всё что надо, может приберу немного, за уборку я уже заплатил. В последнее время я всё чаще начал снимать номера в мотелях. Раньше я так делал очень редко, когда мне становилось настолько паршиво, что я не хотел видеть никого и ничего: ни знакомых, ни даже собственное жильё. Мне хотелось не доставлять никому проблем, спрятаться ото всех и хоть на миг уйти от человека, который вредит мне. Но от себя ведь никуда не денешься, верно? Хотя, такие «ночёвки» были обусловлены и тем, что в доме появился Отто. Я предполагаю, что ему всё время промывали мозги различными изречениями, похожими на: «Вот если будешь пить, станешь таким как твой дядя, и тогда у тебя в жизни ничего не получится!» Я знаю, что на подсознательном уровне, как и любой ребёнок, мальчик имеет отвращение к таким вещам. Ну я и подумал, что пусть он не видит меня.... В таком состоянии. — Сволочь… — пробормотал я, пытаясь подтянуться. Схватившись за диван, мне всё-же удалось подняться. Мои ноги дрожали то ли из-за холода, то ли из-за лютого похмелья, заставшего меня врасплох: мои руки тряслись, перед глазами всё было какое-то расплывчатое и странное, как-будто неземное. Пришло осознание, что если я не справлюсь со своим организмом здесь и сейчас, то после возвращения домой мне не удастся поспать часок-другой перед долгой и изнурительной работой. Хотя, может быть я и не засну, что вероятнее всего.Йозеф Фишер, 18 ноября
В комнату попадал серебристый лунный свет, освещая каждый мелкий уголок этой пыльной комнаты, показывая весь тот беспорядок, который скопился месяца так за два. Появился он то ли из-за моей лени, то ли из-за простого безразличия ко всему этому хаосу. В любом случае, всё это мне нужно будет разгрести. А так не хочется… Сев на заляпанный диван, я потянулся за пачкой чипсов. Есть не было особого желания, но разум подсказывал, что не есть два дня — плохая затея. Засунув руку в пачку, я обнаружил, что внутри что-то шевелится. Медленно вынув руку, я увидел на ней большого таракана. — Что ж, друг, ты опередил меня, — прохрипел я, взяв этого переростка в другую руку и кинул обратно в пачку, — Приятного аппетита! В последнее время тараканы и прочие букашки стали мне близкими соседями. Сначала я, конечно, их пугался, а потом просто смирился. Мой взгляд упал на противоположный угол комнаты, где лежал мой племянник. Он постоянно ворочался на своей раскладушке, из-за чего в комнате стоял жуткий скрип. Он что-то бормотал себе под нос. Его одеяло лежало на полу, позволяя мне увидеть его маленькое съёжившееся от холода тельце, одетое в закрытую тонкую пижаму. Я тяжело вздохнул, подходя к раскладушке и поднимая тёплое одеяло с пола. Я аккуратно укрыл Отто, после чего на лице мальчика расплылась улыбка. Пойду на кухню — всё равно сегодня я уже не засну. За одно с критериями усыновления разберусь, отгул я себе уже дал. Всё-таки мама права — вечно убегать от проблем неправильно. Надо попытаться хоть раз в своей жизни сделать что-то хорошо… Да и за то, чтобы Отто жил со мной, я отдал немало денег. Зайдя на кухню, я включил свет. Чуть не наступив на размазанный по полу кусок пиццы, я достал из кухонной тумбы условия. Глаза мельком пробежали по строкам, и меня заполнило немое изумление. Сколько же тут параметров… У ребёнка зачем-то должна быть отдельная комната, он должен нормально питаться, он должен чувствовать себя любимым, ему нужно уделять должное внимание, развивать в нём положительные черты… Чего? Как это? Зачем? Он не может как-то сам развиться? Мне что, нужно будет пересматривать свои приоритеты? Менять свой образ жизни? Каким образом я должен предоставить ребёнку «отдельную» комнату в своей грёбаной однушке? Где были эти органы опеки, когда я был мелким? Так много вопросов, и так мало ответов. Я старался как можно сильнее напрячься, чтобы придумать хоть что-то… Вроде фрау Вагнер продаёт свою двушку. Странно, она что, нашла себе нового ухажёра? Это вряд ли, так бы она за мной не шастала. Один вопрос снят. Как же заставить Отто молчать о том, что я пью? Поводов не говорить у мальчика нет, а значит надо что-то придумать. В любом случае, сотрудник опеки придёт в дом только в воскресенье, у меня ещё есть время. А пока сделаю себе кофе, да покрепче, а то завтра прямо на уроках засну. Такое уже было пару раз, что чести мне не делает, ведь я должен «подавать хороший пример ученикам» и бла бла бла… Боже, почему я выбрал именно эту профессию? Надо было доучиться на экономиста, или на предпринимателя пойти… Но мой юный разум выбрал именно карьеру учителя, которая за многие годы мне уже порядком поднадоела. Хах, а когда я был молодым, думал, что дети существа невинные и непорочные… Да хрена с два! Большинство из них — лицемерные хамы! Чуть что я не так сделаю — они сразу бегут жаловаться родителям или ещё кому-нибудь! Видимо, тогда в моей голове было мало мозгов, из-за чего я и выбрал эту профессию… Года идут, а я не меняюсь. Масла в огонь ещё добавляет тот факт, что на работе меня держат буквально «за красивые глазки». Никакой пользы я не приношу, только вред. Сам бы рад уволиться, но лишать себя средств к существованию — такая себе затея. Остаётся только ждать, пока Пауле совсем не надоест выслушивать жалобы от родителей и закрывать глаза на проблемы, создаваемых моим существованием.Отто Фишер, 18 ноября
Школьная столовая была забита разным людом возрастом от семи до восемнадцати лет. У стен, отделанных деревом, стояли большие дубовые столы за которыми сидели ученики. Купив на свои два евро чай, я подсел к Элеонор и поставил рядом свой маленький портфель. Девочка несколько раз пыталась мне что-то сказать, но галдёж, который стоял во всём помещении, не давал мне её услышать. — До сих пор не могу поверить, что ты его племянник! — воскликнула Элеонор. — В этом нет ничего удивительного, — ответил я, доставая свой контейнер для еды. В нём находились пара бутербродов, наспех сделанных дядей с утра. — Знаешь, Отто, — с усмешкой сказала моя знакомая, доставая пироженое из своего контейнера, — У нас в школе не каждый день появляются родственники скандально известных учителей. — Но тем не менее, это не повод так удивляться. И вообще, чем вызван повышенный интерес к моему дяд… то есть к герру Фишеру? — Я просто удивилась, что в этом такого! — девочка сложила руки на груди и обиженно отвернулась от меня, прихватив с собой свою еду. Мне же оставалось только взять свой чай и сэндвичи, и начать их есть. По правде говоря, вкус у хлеба был просто отвратительный — он был то ли горький, то ли кислый, а может и вовсе был просрочен, впрочем, наверное, это масло на нём было скверное — есть это было очень сложно, и я в надежде на спасение запивал это гадство чаем. Чай тоже не оправдал моих ожиданий — он был чересчур сладким и липким, во рту после него оставалось неприятное послевкусие. Боже мой, неужели тут нет нормальной еды? Отставив от себя стаканчик, я вновь взглянул на Элеонор. Завтрак у неё был более насыщенный: два пироженных, одна вишнёвая булочка и чашка чая. Глядя на неё, я задумался — с чего это она так сильно интересуется дядей? Она знает его повадки и привычки даже больше, чем я, что не было удивительным, ведь она знает его намного дольше. — Чего пялишься? — спросила Кох, выводя меня из своих размышлений. — Ничего! — от неожиданности я чуть не подпрыгнул на месте. Когда с завтраком было покончено, я решил прибраться за собой. Положив свой ланч-бокс в рюкзак, который я сразу же накинул на плечо, я взял пластиковый стакан и использованные салфетки и намеревался пойти к мусорке. Пробираясь через толпы старшеклассников, я старался держаться ближе к стене, но вдруг почувствовал что чья-то рука ухватила меня за плечо и прижала к стене. Не слабо ударившись головой, я сумел разглядеть того, кто потревожил меня — это был высокий черноволосый парень с голубыми глазами, одетый в чёрную толстовку и джинсы. Я еле мог пошевелить головой, потому что вцепился он в меня знатно. — Не видел тебя здесь раньше. Новенький? — я кивнул в ответ на его вопрос. — Значит слушай меня. Если ты сейчас не отдашь мне все деньги, которые у тебя есть, тебе не поздоровится… — я закрыл глаза. — Что ты там сказал? — донёсся до меня знакомый хриплый голос. Повернув голову вправо, я увидел… дядю? Он стоял около стены и пристально смотрел на парня, прижавшего меня к ней. — Опять ты за своё, Ганс? — спокойно сказал дядя, глядя в глаза названному. — Ты же знаешь, что ещё одна капля, и тебя могут отчислить. Ганс, по всей видимости, не хотел отпускать меня, и поэтому состроил недовольную гримасу. — Отпусти моего племянника, — более твёрдо сказал дядя, после чего мой обидчик довольно быстро скрылся среди толпы школьников. Я облегчённо вздохнул и немного сполз по стене, сжимая в руке стакан и использованные салфетки. Я почувствовал, как дядя похлопал меня по плечу и спросил: — Всё в порядке? — я одобрительно кивнул в ответ. — Ну, значит, иди в класс. Дядя уже было начал уходить, но я схватил его за руку. Он повернулся и удивлённо посмотрел на меня. — Что? — Спасибо, — тихо сказал я, виновато отводя взгляд в сторону.Отто Фишер, 18 ноября
И вновь я оказался в пыльном вагоне метро, бок о бок с разными людьми, переполняющими его. Многие из них стояли, держась за ярко-жёлтые поручни, разбросанные по всему вагону. В его конце располагались два ряда сидений, рассчитанных как раз на двоих. Мы с дядей устроились на одном из таких. Я сидел у окна и вглядывался в черноту за ним, а дядя разглядывал карту самого метро. Я повернулся к нему и всё-таки решился сказать то, о чём думал последнее время: — Дядя, я хочу ещё раз сказать спасибо за тот случай… — Не стоит, — ответил он, не отрываясь от карты, — Я поступил так, как нужно было. — Просто я хотел спросить, — замялся я, — Можно ли Вас как-то… отблагодарить? От последнего слова дядя вздрогнул. Он посмотрел на меня и отложил свою бумагу. На лице его расплылась слабая улыбка, что тут же растворилась. — Отблагодарить, значит? В его глазах блеснула тень каких-то скрытых мыслей, он вздохнул и продолжил: — Значит так, Отто, давай договоримся. Ты не будешь говорить никому о том, что я ухожу из дома, напиваюсь там… Ну и мы будем квиты. Я пару минут думал над его предложением. Вдруг он использует это против меня? Вдруг в определённый момент мне нужно будет рассказать об этом? Вдруг из-за этих слов решиться моя судьба? Всё таки… — Никому? — переспросил я. — Никому. И всё же… Думаю, это не так важно — ведь всё будет хорошо, мне просто нужно перестать себя накручивать. — Ну… Хорошо… — Вот и отлично! — бодро подхватил дядя и вновь взял в руки карту.
