Место, где не существует слова «счастье»

Отто Фишер, 20 ноября

За окном снова дожди. С неба льёт, как из ведра, беспрерывный стук капель по окну с некоторых пор кажется привычным. Когда я жил в родительском особняке, я этого не замечал — у меня были дела более важные: прочитать очередную книгу из отцовской библиотеки, вызубрить все уроки. Но самой главной своей обязанностью я считал покорное и тихое поведение, к которому я привык в отцовском доме. Я сидел на кухне за столом и доделывал домашнее задание на понедельник. Сейчас пятница, времени у меня предостаточно, но я считаю, что лучше сделать всё сейчас, а потом заслуженно отдыхать. Да, впечатлений за неделю накопилось достаточно: я поближе познакомился со своими одноклассниками и понял, что не все такие, как те четверо, что на доске оскорбления пишут. В целом они люди неплохие, хоть и очень шумные. А самое главное, я выяснил, что у меня наконец-таки появились соперники по учёбе. Да, радоваться такому странно, но... я всегда об этом мечтал. На домашнем обучении соревноваться-то и не с кем, остаётся только стремиться к идеальным оценкам и похвалам учителей. А тут я могу доказать, что я умный, что могу превзойти других, что я лучший и тягаться со мной не представляет никакого смысла. За эту неделю я успел подружиться с девочкой. Её зовут Элеонор, мы с ней сидели за одной партой. Первое время она казалась мне какой-то простой, но узнав её получше, я понял, что первое впечатление часто бывает ошибочным. Она хорошо разговаривает на английском, умеет говорить по-японски, читает зарубежных классиков и даже может их цитировать. Хоть в математических науках она не сильна, с ней есть о чём поговорить, в отличии от наших с ней одноклассников. Элеонор очень много говорит о том, что все эти знания ей дали родители и она очень им благодарна. Когда она рассказывает об этом я испытываю... неоднозначные чувства? Пусть наши с ней семьи не похожи, но... Я не могу так восхищённо говорить о своём «отце» (и в принципе говорить о нём в присутствии других людей), и когда она спрашивает: «А что насчёт твоих родственников?», мне остаётся только пытаться перевести тему, потому что на её фоне я чувствую себя неполноценным. У неё есть семья, друзья, увлечения... а что есть у меня? С недавнего времени — ничего, кроме собственной головы. И живу я только за счёт неё, и только засчёт неё я могу пробиться в обществе и перестать быть «не таким». А в отношении с моим дядей всё неоднозначно. В начале недели он относился ко мне холодно и безразлично, но... В тот момент, когда он спас меня от того хулигана, моё отношение к нему поменялось. В первый раз в моей жизни меня кто-то защитил. В первый раз в моей жизни на мои безмолвные просьбы о помощи кто-то откликнулся. В первый раз в своей жизни я почувствовал себя хоть чуточку нужным... Хотя вплоть до середины недели, дядя Йозеф как будто не замечал меня. Мы толком не говорили: день начинался с подъёма в шесть утра, сбора в школу и поездки на метро. В это время мой «опекун» дремал на сидении вагона, запрокинув голову назад и умудряясь при этом не пропустить нужную нам остановку. Дальше уроки, на которых мы от силы видимся раза два — за обедом, или если в расписании стоит литература. А после уроков я до четырёх часов вечера оставался с ним в учительской — мне приходилось делать домашку или просто заниматься своими делами, а дядя проверял тетради и готовился к работе. Но в последние два дня всё изменилось. Родственник стал всё чаще заводить со мной разговор об учёбе, о моих «друзьях» (которых пока толком и нет), а иногда и просто так, как это говорится, ни о чём. Правда, ничего дельного из этого не выходило, потому я со своими мизерными навыками социализации, сразу начинал зажиматься и отнекиваться. До этого мне никто не давал право голоса так часто. Но что меня радовало по-настоящему — это то, что в доме начала появляться нормальная еда. Овощи, фрукты, мясо и другие натуральные продукты оккупировали холодильник, вытеснив оттуда все эти макароны и прочую дешёвую еду... Фе, даже вспоминать не хочется! И тем не менее, дядя специально для меня приносил из магазина фруктовый сок или конфеты — вещи, которые для меня раньше были разрешены только по праздникам. А вчера произошёл очень странный случай, из-за которого у меня до сих пор ломит всё тело, мы с Йозефом занимались генеральной уборкой. О таком понятии я не знал ещё неделю назад, ведь за состоянием отцовского особняка следили аж несколько уборщиц, и мне никогда не приходилось убираться. Но зато после всех этих страданий и пота, квартира стала более... уютной? Да, она казалась бедной, но уже не грязной. Серые, унылые стены были завешаны какими-то странными, но по-своему привлекательными картинами, купленными у уличных художников «буквально за гроши», пол в зале и на кухне украшали два тёмно-красных ковра, явно потрёпанных временем. Да, прошедшая неделя была бурной и насыщенной, даже очень. Столько новых впечатлений...

Йозеф Фишер, 20 ноября

Поднимаясь по этой старой лестнице, у меня было только одно желание — попасть домой, завалиться на диван и не вставать до завтрашнего утра. А ещё приходится тащить на себе этот пакет с продуктами, среди которых укромно устроились четыре бутылочки вина. Да, в последнее время мне приходится жёстко экономить на выпивке — из-за покупки этого далеко не дешёвого чёрного костюма, который нужен был всего на один день, чтобы не ударить в грязь лицом перед высокомерными родственниками. Денег стало намного меньше, а зарплату я получу только в конце месяца. А так, за неделю произошло много чего странного: перечитав и выучив на зубок все пункты правил содержания ребёнка, я понял, что обременил себя крупными проблемами. Оказалось, что для того, чтобы держать у себя дома ребёнка, мне нужно кормить его здоровой пищей, давать ему личное пространство (что это значит, я так до конца и не понял), и делать так, чтобы он чувствовал себя хорошо. Зато, поскольку я взял его к себе, уменьшилась вероятность того, что он отправится к моему отцу, и из него сделают... Племянник показался мне очень закрытым, отстраненным и стеснительным ребёнком, никогда и ни в чём не просившим помощи. Что удивительно, таким же был и я. Но я вижу с каким отвращением этот ребёнок смотрит на вещи вокруг себя. То, с какой искренней брезгливостью он смотрит на окружающих людей, меня сильно пугает. А может быть, мне просто кажется? Но что меня сильно удивило в мальчике, так это то, что он совершенно несамостоятельный. Конечно, убрать за собой он может, тарелку в раковину поставить, но... Даже когда дело доходит до обычного мытья посуды, он начинает проливать на пол воду и моющее средство, не отмывает тарелки до конца, нередко разбивает их... Я его не ругаю за это, но объяснять одно и тоже по тысячу раз со временем надоедает. Но я заметил, что Отто начал проявлять большую инициативу в помощи мне по дому после того, как я спас его от террора Ганса. Кто-кто, а этот молодой человек представляет реальную угрозу для мальчика... Хотя, не нужно думать о Вагнере сейчас. Мысли о нём вызывают слишком сильную безысходность. Поставив пакеты на пол, я решил проверить свой почтовый ящик. Каково было моё удивление, когда я обнаружил там такой же серый конверт, как и в прошлый раз. Неужели мой отец откинулся? Это была бы хорошая новость, но я вспомнил, что завтра, в субботу, состоится зачитывание завещания Генриха. Небось этот недо-бизнесмен перепишет всё на отца, ибо Отто, как я смотрю, родительской любовью обделён. Засунув конверт в задний карман и взвалив на себя пакеты, я снова поднимался по лестничной площадке, пока не дошёл до своей квартиры. Открыв дверь, я быстро скинул с себя одежду и небрежно сбросил с себя обувь. Ничего, потом уберу. Я взял в руки еду и направился в зал, где заметил сидящего в своём уголке Отто. Он, одетый в маленький зелёный свитер и чёрные штаны, быстро отложил от себя книжку. Почему-то он очень не хочет показывать то, что читает. — Здравствуй, — сказал я, проходя мимо него. — Здравствуйте, — робко ответил он. Зайдя на уже чистую после генеральной уборки комнату, я сел на стул. Первым делом я решил посмотреть, что же написано в этом письме. Открыв конверт, я прочёл: «Уважаемый Йозеф Фишер, напоминаем, что 21 ноября в 9:00 состоится оглашение завещания Генриха Фишера, на которое приглашены вы и ваш племянник Отто. Церемония будет проходить по адресу... » Дальше читать не было смысла. Эх, как же прекрасно, что я снова увижу своих обожаемых родственников, которые будут скорбеть по Генриху и говорить, что лучше бы умер я, а не он, ведь он был таким умным и успешным человеком, гораздо лучшим, чем я. Снова увижу свою любимую матушку, для которой я не более, чем разочаровавший её во всех смыслах неудачник, которого по чистой случайности считают её сыном. Ах да, ведь наверное на этой пресловутой церемонии обязательно будет мой отец, который наверняка за два часа данного семейного сборища успеет и мне своё недовольство высказать, упрекая высшие силы в том, что жив я, такой вот неудачник, который даже университет нормально окончить не может, а не его любименький, золотушный Генричек. И с матерью моей поссориться, раз она такая наивная, что пришла урвать часть наследства его успешного и богатого сынишки. Я задался вопросом: «А почему я из раза в раз прихожу в то место, где получаю один лишь негатив? Почему я просто не могу мирно посидеть дома?» И правда — почему? Может, потому что меня всегда учили плыть по течению, не задумываясь о своих чувствах? Не в силах больше сдерживать эмоции, скопившиеся за последнее время, я разорвал этот кусок бумаги ко всем чертям, смял его в кусочки и бросил куда-то в угол. Маленький конвертик, который я секунду назад держал в своих руках, окончательно испортил мне всё настроение. Почему «окончательно»? Потому что у меня ВСЕГДА плохое настроение. Облокотившись правой рукой на стол, я потянулся за бутылкой. Ах да... Надо же предупредить Отто о всех завтрашних событиях, что ждут нас обоих... Чёрт.

* * *

И вот, на следующее утро Отто проснулся раньше всех. Ведь это важная церемония, и нужно не посрамить своё достоинство, показать себя как очень воспитанного и вежливого человека. Встав с раскладушки, Отто лениво потянулся. Оглядевшись по сторонам, он с удивлением обнаружил, что нигде не видит своего дяди: ни на диване, ни на полу, ни под столом. Этот факт сильно насторожил мальчика, и он смутно начал подозревать, что что-то тут не так. На кухню он заходить не решался, и сразу побежал в ванную, чтобы привести себя в порядок. Ванная комната всегда была очень странной комнатой для Отто, ведь заходил в неё сонный, ничего не понимающий и растрёпанный мальчик, а выходил вылизанный, чистый и бодрый подросток. После всех ванных процедур Отто приступил к облачению в самый лучший костюм, что был жемчужиной в его гардеробе. Отто всегда выглядел вполне симпатично, но в этом костюме, как ему казалось, он стал по-настоящему красивым: ему всегда нравился этот элегантный чёрный пиджачок с позолоченными пуговками и исключительными запонками, этот бархатистый красный бантик, надетый на белоснежную хлопковую рубашку и чёрные брюки. Мальчик с гордостью носил этот костюм ибо знал, что не у каждого человека может быть такая бесподобная и дорогая одежда. Да, Отто осознавал, что радоваться в такой момент не очень прилично, но... Подумав о том случае с фурой, мальчик вздрогнул. Перед его глазами до сих пор маячил образ бездыханного тела отца (или того, что от него осталось), размазанного по асфальту. А это был человек, который дал ему жизнь, образование... «Но это не мешало ему быть садистичным психопатом по отношению ко мне» — подумал он. Но Отто из-за всех сил не хотел зацикливаться на дурных мыслях, и наигранно напевая весёлую мелодию, придуманную за несколько секунд, пошёл на кухню. И вот, аккуратно приоткрыв дверь, он зашёл в комнату. Перед ним предстал образ Йозефа, сидевшего за столом. Выглядел он, мягко говоря, неважно: на нём был старый серый свитер в редких пятнах от алкоголя, как и старые потёртые джинсы; его каштановые волосы падали ему прямо на лицо, закрывая глаза и нос. Он сидел, правой рукой облокотившись на стол, а левой сжимал очередную бутылку с вином. Рядом с ним валялись ещё две подобные, что несомненно, напугало мальчика — рассказы отца об алкоголиках оставили в его душе очень сильные впечатления, поэтому он в некоторой степени опасался нетрезвых людей. — Отто? — Йозеф наконец заметил своего племянника и совершил попытку подняться из-за стола, что у него получилось не с первого раза. Названный, в свою очередь, от испуга шагнул назад. По телу пробежали мурашки. Отто ясно осознавал, что по силам он мало с кем сможет сравниться, а потому ему с лёгкостью могут причинить боль и нанести увечья. И смотря на своего дядю, он до дрожи боялся того, что в пьяном состоянии опекун способен сотворить с ним всё, что угодно. — Д-д-доброе утро... — заикаясь произнёс Отто. — Угу... и тебе того же... — Йозеф облокотился на стол правой рукой, окидывая комнату затуманненым взглядом. В руки он взял пустую металлическую флягу и дрожащими руками перелил остатки вина из бутылки. Пару мгновений родственники простояли молча, но тишину прервал Отто: — В-вы же п-помните, что нам сегодня н-надо... — Всё я помню, — недовольно произнёс Йозеф, направляясь к дверному проёму с фляжкой в руке. Выходя из комнаты, он плечом задел совсем уж бледного от удивления племянника. Мальчик вздрогнул. Целое мгновение они смотрели друг другу в глаза — Отто пробила дрожь, когда он почувствовал на себе непроглядный туманный взор своего опекуна. Тот же просто прошёл мимо, в сторону ванной комнаты, чтобы хоть как-то приготовиться к предстоящей церемонии. В субботу в берлинском метро было особенно людно и свободное сидение было найти очень непросто. Но наши герои уже успели устроиться в дальнем углу электропоезда — Отто, одетый в тёплую зимнюю куртку, сидел ближе к окну и старался занимать как можно меньше места, а Йозеф, как обычно, запрокинул голову, сжимая в руках старую флягу. Одет он был поскромнее, чем его племянник: поверх дорогого костюма он накинул лёгкую чёрную куртку, ибо ничего другого у него не было. Поездка предстояла долгая, поэтому у каждого было время углубиться в собственные размышления. Отто думал о том, как сложится предстоящая церемония, кому же его отец завещал столь богатое наследство, впрочем, мальчик даже не надеялся что ему что-то перепадёт. Да и что ему может достаться от нелюбимого родителя? Ничего. Как и от любого другого родственника. А Йозефа не волновало ничего из вышеперечисленного, ведь он был обеспокоен другим — своими собственными родственниками. Ведь сколько неприятных и даже болезненных воспоминаний с ними связано... Ещё с вечера Фишер чувствовал нарастающую тревогу в своей душе, связанную с постоянными дурными мыслями о завтрашнем дне. Что скажет ему мать после того «разговора»? Как на него будет смотреть отец, не видевший его много лет? Какую порцию негатива и усиленного желания покинуть этот мир он получит на этот раз? Все эти вопросы беспокоили его, сея в его сознании панику, которую Йозеф тут же надеялся приглушить алкоголем. В этот раз он старался хоть как-то сдерживать себя, и даже смог без сна просидеть до утра, но беспокойство так и не ушло. И всё, что он смог с этим сделать — это переодически отпивать губительную жидкость из своей фляги и чувствовать, как мысли медленно превращаются в несвязную кашу из случайных слов, и как внутри все больше ощущается обида на этот мир, стремительно перерастающая в озлобленность. В районе, где стоял семейный особняк, было особенно тихо. Хоть эту тишину иногда прерывали съезжающиеся отовсюду родственники и друзья Генриха, это не отменяло того факта, что здесь было слишком спокойно. Огромные и роскошные дома возвышались над людьми, как и деревья, на которых даже не шевелилась листва. Солнце скрылось за грозовыми тучами, что медленно плыли по небу.

Всё замерло, как будто предвещая что-то нехорошее. Затишье перед бурей.

Стараясь идти как можно ровнее, Йозефу всё сложнее было удержать равновесие. Он шёл, шатаясь из стороны в сторону, по возможности придерживаясь правой рукой за стену или за забор. Его лицо покраснело от количества влитого и смешавшегося с кровью алкоголя. Однако не выражало и тени чувств. Подойдя к отцовскому особняку, Йозеф вновь отхлебнул вина из, как порой казалось, бездонной фляги. Всё сильнее сжимая кулаки, смотря на эти изящные окна, за которыми виднелись силуэты самых близких друзей и родственников его брата. Он всем им покажет. Они ответят ему за все унижения, что он претерпевал в детстве. О да, Йозеф умеет ненавидеть. Умеет быть пьяным и злым. За ним хвостиком плелся Отто, который с каждой секундой волновался всё больше. Выражение его лица давало понять, что он искренне боится за то, что может произойти по вине его дяди. Что он может натворить в пьяном состоянии? Что-нибудь сломать? Или кого-нибудь? Или себя самого? Отто не знал ответа на эти вопросы, но ему всё равно в какой-то мере было страшно. Подойдя к входной двери, Йозеф громко постучался в дверь, Отто стоял за ним. Им открыл Петер. Надменно окинув взглядом пришедших, он произнёс: — Ах, это снова... — Закрой рот, Педро! — сквозь зубы прошипел Йозеф, смотря парню прямо в глаза. Юноша был удивлён такой «наглости» со стороны брата его бывшего работодателя. Поняв, в каком состоянии находится его собеседник, Петер снова попытался скривить надменное лицо. — Чтож... Вижу, вы не в благоприятном настроении. Ну что ж... Пройдемте. Последовав за Петером, Отто сразу отметил отсутствие каких-либо изменений в отцовском особняке. Всё было таким же, словно ничего и не произошло... На стенах всё также висели корзинки с цветами, здесь же находились и картины, на полу стояли столики и диванчики... Это было очень странно... Хотя, с чего обстановка в доме должна была перемениться? Подойдя к нужной двери, Петер с невозмутимым видом огласил: — В этой зале будет проходить зачитывание завещания Генриха Фишера. Пока можно подождать, ведь отец покойного ещё не пришёл. На этой церемонии присутствуют только важные для усопшего люди, Вам с Вашим... — юноша с презрением посмотрел на мальчика, которого заслонил собой мужчина —... племянником очень повезло попасть на неё... Ведь для герра Фишера вы просто... — И без тебя знаю, пижон, — пробормотал Йозеф, открывая дверь в комнату. Эта комната была меньше по сравнению с той, в которой он оказался в прошлый раз, во время похорон. Здесь было несколько рядов стульев, на которых сидели близкие Генриха. Их было человек 10-15. Они все были одеты в чёрные наряды. Справа, в конце залы, находился стол, за которым сидел... Очевидно, что это был нотариус, ибо именно перед ним лежал конверт, что само собой являлся завещанием. При глухом стуке распахнувшейся двери все перевели взгляды в сторону дверного проёма, в котором стояли Йозеф и Отто. Стараясь не замечать перешёптываний и насмешек, Йозеф направился к своему месту, что находилось справа от его матери. Отто же занял место рядом с дядей. Фишер-младший не хотел спровоцировать дядю на какие-то грубые действия по отношению к себе, поэтому пытался не попадаться ему на глаза. Внутренне мальчик корил себя за такой нелепый страх и был очень разочарован в себе. Йозеф тем временем не думал ни о чём. Он был слишком пьян, чтобы думать. Мысли его были абстрактны и отдалены от реальности, а желания мотивировались лишь озлобленностью и обидой на жизнь. За что Йозеф так любил пребывать в нетрезвом состоянии, так это за то, что ему хватало смелости говорить людям то, что ему вздумается, делать всё, что ему хочется, не задумываясь о завтрашнем дне. В трезвом состоянии он такой роскоши себе позволить не мог. Внезапно Йозеф почувствовал на себе холодный взгляд с левой стороны. Проследив за будоражащим душу ощущением, накренив голову влево, мужчина только сейчас заметил свою мать. Она была такая же, как и в прошлый раз, в такой же одежде, с такой же причёской. Только вот взгляд её изумрудных глаз отражал материнское беспокойство, а не гнев. Он не желал больше смотреть ей в глаза, а потому отвернулся и отхлебнул из фляги немного вина. Арья положила свою ладонь на его костлявую руку. Она слегка сжала его пальцы и прошептала: — Йозеф.... Послушай меня.... Теперь собственная мать не казалась ему враждебной. Фишер повернулся в её сторону и окинул её туманным взглядом. — Отдай это мне, — женщина указала взглядом на флягу с вином. Предвещая наплыв чувств, Йозеф ещё больше сжал предмет у себя в руках и убрал руку матери. — Это не решит твоих проблем, а лишь их преувеличит. Вино не избавит тебя от того, что ты чувствуешь сейчас. Я правда беспокоюсь за тебя и.... — Всё эти годы тебя не заботило моё состояние. Все эти годы тебе было наплевать на меня. Ты просто имитируешь беспокойство, — холодно и несвязно чеканил Йозеф. — Мне не было плевать, Йозеф. Я чуть ли не каждый день думала о тебе, о том, как ты там живёшь, что ты делаешь. Прости меня за то, что я... сказала тогда на похоронах. Я просто... — Ты просто ненавидишь меня, вот и всё. Как и все люди в моём окружении. Как и мой отец. После последнего предложения лицо мадам Лейдлоу стало более хмурым. — Милый, я никогда тебя не ненавидела. Я просто хочу, чтобы ты жил лучше, поверь, без алкоголя есть жизнь, и тебе будет лучше, если ты бросишь пить — Арья сделала паузу — И помни, мой любимый сын, я всегда буду рядом с тобой, где бы ты ни был и кем бы ты ни был. Я люблю тебя. У Фишера уже не было сил сдерживать себя и свои чувства. Он наконец услышал те слова, которые мечтал услышать все тридцать пять лет своей жизни. Слова, которых ему так не хватало. — М-мам, я.... Дверь в комнату открылась, и на пороге появился тот человек, которого боялся даже расфуфыренный дворецкий. В дверном проёме стоял никто иной, как Алоис Фишер, отец покойного Генриха, а также главный претендент на его имущество. Этого человека знали все в этой зале, и при его появлении все умолкли. Алоис был высоким и подтянутым мужчиной. Ему было пятидесят пять лет, хотя выглядел он на сорок, а то и на тридцать пять. Его длинные светлые волосы были заплетены в аккуратный хвост. У Фишера-старшего был строгий и надменный взгляд, который мог усмирить любого. Одет он был в чёрный костюм. Его острые черты лица указывали на скрытое коварство и хитрость, ведь у него было много связей и знакомств, позволяющих ему убрать кого угодно и что угодно со своего пути. Его зловещая аура чувствовалась на расстоянии. Но сегодня он излучал совсем другую энергию. Взгляд его был грустным и усталым, под глазами красовались еле заметные круги, но он искренне старался не показывать печаль, отыгрывая свою суровую роль до конца. Сев на своё место в первом ряду, слева от своей бывшей жены, Алоис старался не смотреть в её сторону. Ему больно было осознавать, что всё, что он вкладывал в своих детей, потрачено впустую. После рождения Отто, Алоис постоянно спорил с Генрихом о методах воспитания, которые нужно применить к мальчику. Эта ссора оборвала его связи со своим любимым сыном на многие годы, вплоть до его непредвиденной кончины. И в тот день, когда Фишеру-старшему позвонили на телефон, чтобы сообщить, что его младший сын мёртв, мужчина впервые за долгое время почувствовал себя полностью несчастным и в то же время разгневанным. Масло в огонь подливал тот факт, что старший его сын, величайшее разочарование всей его жизни, ещё жив. Алоис знал, что Генрих иногда наведывается к своему брату, это давало ему возможность иметь представление о нынешнем Йозефе. Да и другие родственники не брезгали судачить о старшем из сыновей Фишера, так он узнавал о деталях его неприметной жизни. И он отнюдь не удивился, когда в том образе, о котором говорили ему близкие, он не увидел двадцатилетнего юношу, которого выгнал из дому много лет назад. Алоис знал, что его старший сын станет в конечном счёте тем, кем является сейчас — алкоголиком без каких-либо стремлений, работающим в какой-то ветхой школе учителем литературы. Какая престижная работа... Что уж говорить, если бы Алоису предложили возродить Генриха, пожертвовав для этого жизнь Йозефа, он бы согласился без промедления. И он жалел о том, что такой исход невозможен. Да ещё и приехала эта паршивая женщина, которую некогда Алоис именовал женой. Она никакого отношения не имела к его младшему сыну, и Фишер-старший злился на неё за то, что она осмелилась прийти на такую важную церемонию. Йозеф тем временем думал о том, что в его отце за все эти годы не изменилось ничего. И Фишер смотрел на человека, убившего его веру в себя и собственное благополучие, осознавая, что эта встреча ничем хорошим не кончится. — Какая встреча, — начал Алоис, смотря на своего сына и бывшую жену — Прямо цирк уродов какой-то. Желаете ухватить чего-то от наследства моего сына? А не слишком ли это самонадеянно? — Кто бы говорил, — монотонно ответила Арья. — Всё, что он нажил, появилось благодаря мне и только мне, так что я имею право рассчитывать на наследство, — с наигранной усмешкой произнёс Алоис, — В отличии от вас. Взгляд Алоиса устремился к Йозефу. — Оу, это же мой любимый сын. Видно, что стал намного успешнее своего младшего брата. Небось уже и свой дом на Маль... — Не бойся, пап, у меня хватит денег обеспечить себе психиатра, чтобы вылечить те болячки, которые я заработал из-за тебя, — Йозеф всё сильнее сжимал железную флягу в своей руке. — А разве ты их заработал не из-за того, что твоя гуляющая мамка... — после этих слов лицо мадам Лейдлоу слегка скривилось — ... ушла из нашей семьи, разрушив её? — На себя посмотри и скажи мне на милость, от кого родился Генрих! — голос женщины стал жёстким и казалось, что она еле сдерживала себя от перехода на крик. — Это тебя не касается!.. Фишер-старший занёс руку над своей бывшей женой, и именно в это момент Йозеф понял — надо что-то предпринять, а иначе может случится что-то плохое.

Отто Фишер, 21 ноября

В воздухе стояла напряжённая атмосфера. Друзья моего отца и фрау Лэйдлоу явно были встревожены, даже не просто встревожены, они были по-настоящему напуганы из-за драки, которая произошла буквально минут пять назад. Это было ужасно — дядя Йозеф разбил нос своему отцу, пытаясь защитить свою мать, за что был прилюдно избит. Мой дед в порыве гнева колотил его так, как не смог бы даже мой отец. Несмотря на то, что я часто подвергался такому роду наказаний, мне было ужасно наблюдать за этим. Было ужасно видеть это со стороны. Это две разные вещи — когда чувствуешь эту боль на себе и когда ей подвергаются другие. Я видел, как фрау Лейдлоу пыталась остановить дядю. Хоть лицо её было безэмоционально, её взгляд выдавал живейшее беспокойство и страх. Но сейчас всё прошло — отца и сына удалось разнять. Йозефа схватили и утащили в кладовку, пока он не наделал ещё больше стыдных вещей. И он даже не сопротивлялся. Молча смотрел в потолок и не издавал никаких звуков. Но в один момент я услышал, как он тихо произнёс:

«Как будто снова в детство вернулся»

Из своих мыслей меня вывел шелест бумаги, которую доставал человек, что должен был огласить завещание. Негромко откашлявшись, скорее для того, чтобы привлечь всеобщее внимание, он начал: — «Я, Генрих Фишер, на случай моей преждевременной кончины, оставляю это завещание. Своему отцу, Алоису Фишеру, я завещаю свой особняк, расположенный по адресу....» Итак, Алоису Фишеру досталось девяносто процентов от всего, что нажил мой отец: бесчисленные акции, счета в банках, заграничные коттеджи и многое, многое другое.... — «... Своему другу, Альмерику Шварцу (названный человек улыбнулся), я завещаю свою коллекцию изделий из слоновой кости стоимостью в семьдесят тысяч евро....» Мой отец был любителем разных диковинок, которые привозил из командировок. У него была огромная коллекция, от произведений современного искусства до старинных книг и декоративных изделий, возраст которых разнился в несколько столетий. У него была даже отдельная комната для своих коллекций, но я ни разу её не видел, потому что нарушать «личное пространство» отца мне не разрешалось. Это «личное пространство» было настолько огромно, что единственные комнаты, которые мне разрешалось посещать, это моя комната, мой «класс» (маленькая комната, с письменной доской, столом со стулом и книжным шкафом, здесь у меня обычно проходили уроки), ванная и кухня. Но о чём это я! На эти коллекции всегда зарились друзья отца — я слышал их восторженные возгласы во время того, как отец демонстрировал очередную иностраную диковинку.

И теперь, всё это отводилось им.

Завещание всё тянулось и тянулось, но я так ни разу и не услышал своего имени. Хотя... на что я мог рассчитывать? На огромный дом на пляже и несметное богатство? Хах, это даже звучит забавно... Церемония закончилась, и люди начали расходиться. А я так и сидел. Я не знал, куда мне идти, что мне делать, и где теперь ночевать. — Мальчик, а ты уходить не собираешься? — спросила фрау Лейдлоу. Я тяжело вздохнул и ответил: — Мне некуда идти. — Почему же? — Я живу с дядей Йозефом, а его заперли непонятно где. Я без него на метро садиться боюсь, в районе неблагополучном живём и... Я поймал на себе удивлённый взгляд женщины. — Ну... Не думаю, что Йозефа тут будут держать до завтра, но на всякий случай попроси у дворецкого поспать хоть где-нибудь. Мне оставалось только тихо сглотнуть. — Я п-попробую.... И я действительно попробовал... попробовал подойти к Петеру, который провожал гостей у входа в залу. — И-извините.... Вы заперли дядю где-то.... Я с ним живу и теперь мне некуда идти.... Отвлёкшись от милой беседы с молодой дамой, дворецкий вполголоса проговорил что-то вроде: — Не мои проблемы, проваливай! — Но... Я могу хоть на полу лежать.... Просто дайте мне возмож... — Ладно! — рявкнул брюнет, схватил меня за руку и потащил за собой. Он завёл меня на второй этаж, как раз в то место, где раньше располагалась моя комната. — В-вы же не будете меня запирать? — спросил Отто. — Да нахрен ты мне сдался, Боже мой! — Петер всплеснул руками, — Просил комнату — иди! И без тебя дел по горло! И он ушёл. Я приоткрыл дверь своей бывшей комнаты и включил свет. Выглядела она не так, как во время моего отъезда: стол был разобран, как и шкаф, а на кровати были лишь матрас и подушка без наволочки. Не задумываясь ни о чём, я лёг на матрас и приобнял подушку. В комнате не было никаких звуков... Тишина... Полнейшая тишина... — Думал я так просто уйду, да? — знакомый голос заставил меня вздрогнуть. В углу комнаты стоял Брок. — Думаешь, что найдя себе подружку, ты отделался от меня, а?! — голос его срывался на крик. Воображаемый друг направлялся в мою сторону. — Какой же ты тупой, оказывается, Отто, — продолжал он, —А я говорил тебе, говорил, что нельзя соглашаться! Нельзя было соглашаться... и я искренне считал, что ты меня понял! — Я хотел как лучше, Брок! Я думал, что если мой отец плохой, то те, о ком он плохо говорит, хорошие! — Как видишь, это не так! — вскричал Брок, топнув ногой — И где ты теперь? Куда тебя завело твоё решение, Отто?! Лежишь на матрасе, дожидаясь своего дяди-алкаша, который драку учинил! А мог бы пойти к своему деду, он был из тебя человека сделал! Мог бы стать достойным членом общества! А теперь у тебя в перспективах только «Обучение на производстве»! Ты станешь таким же, как и твой... — Да замолчи ты уже! — прокричал я, закрыв лицо руками. Друг сел рядом со мной. Он протяжно вздохнул и положил мне руку на плечо. — Отто, понимаешь.... Я хочу как лучше. Я хочу, чтобы у тебя было будущее. Я хочу, чтобы ты был умным, а не стал... таким. — Б-Брок.... Я.... Я н-не знаю, что п-п-происходит со мной... Я уткнулся ему в грудь и зарыдал. За все свои годы жизни, я не плакал так отчаянно и громко. Я хотел, чтобы вместе с этими слезами вышли плохие воспоминания об отце, память о самых плохих моментах в моей жизни и память о дяде... — Ничего, ничего, Отто... Ты можешь плакать.... Мы найдём выход из этой ситуации...

* * *

Маленькая каморка в уголке огромного особняка. Серые стены без обоев, старый бетонный пол в трещинах и разбросанные везде тетради... Именно здесь и предстояло ночевать Йозефу, которого заперли здесь до утра. Проснувшись от того, что за окном уже стало светать, Фишер поморщился, ведь после знатной попойки его ждало жуткое похмелье. Да, головная боль, тошнота и жуткий запах изо рта не были ему чужды. Внешний вид мужчины был ужасен — на белой рубашке, как и на чёрных пиджаке и штанах красовались пятна крови. Галстук был развязан и съехал набок. На правой щеке красовались три большие царапины, из которых недавно сочилась кровь. Нижняя губа и нос были разбиты. Синяки находились по всему телу. И Йозефу было больно. Больно и мерзко от того, что он даже не смог нормально постоять за близкого человека, да и за себя. Он вновь дал себя избить, он вновь спровоцировал отца на такие действия. Он вновь стал тем беззащитным мальчишкой, которым был в детстве. И вот, лежа на этом холодном бетонном полу, шатен прокручивал в голове вчерашний день. Сначала вопли разъярённого отца, потом Отто, хватавший своего дядю за рукав с просьбами остановиться, напуганное лицо матери, потом бесчисленные удары, вперемешку с привкусом железа во рту. Чьи-то лица, матерные слова.... Всё это смешалось в одну кашу из боли и стыда. В этот раз он запомнил всё, что творил вчера. Каждое слово, каждое своё действие, каждый вопль и истошный крик. Да, разбивать собственному отцу нос не стоило... Да и бранить друзей Генриха матами на французском... Может, затыкать Отто, просившего остановиться, тоже не стоило... «Отто!» — Йозеф запаниковал — «Где мальчик? Что с ним? Он не пострадал?» Понимая, какие последствия могут его ждать, Фишер тревожился ещё больше. Вдруг отец вызовет полицию? А органы опеки узнают о том, что он оставил ребёнка без присмотра, и Отто упекут куда подальше? А вдруг... Взгляд мужчины упал на разбросанные по всей каморке тетрадки. Они явно были не новые, что можно понять по желтизне страниц и по порванным краям листов. Эти тетради привлекли внимание Йозефа, ведь на многих из них в уголке обложки, маленькими, еле заметным буковками было написано: «Генрих Фишер». Взяв самую старую на вид тетрадь, Йозеф открыл её, наверное, чтобы хоть немного отвлечься от охватившей его паники. «Дата начала ведения: 12 сентября 1994 года» Это что, личный дневник Генриха? Йозеф не мог поверить своим глазам, ведь он никогда не мог подумать, что этот «избалованный» может позволить себе писать в такой тетради. Да и тем более всё так грамотно написано... «Я бы столько ошибок наворотил» — думал мужчина. Он снова перелистнул страницу. «12|09|94. Сегодня Папа отругал меня за то, что мне не понравился преподаватель по скрипке. Я не понял, почему Папа такой злой, он сказал, что я должен играть на скрипке, нравится мне это или нет» Йозеф удивился. Генриха вообще когда-нибудь заставляли делать что-то против его воли? Это непостижимо. Но эта запись в дневнике говорила об обратном. «24|12|94. Я не понимаю почему, но сегодня Отец сильно отругал меня за то, что я играл со своим старшим братом. ”Сколько раз я тебе говорил!” — кричал он ”С ним общаться вредно! Он сделает тебя таким же, как и он сам — жалким неграмотным мальчишкой! Он тебе не брат, ты понял меня?!”. Но что Папе сделал Йозеф? Он как-то навредил ему? Почему в меня вселяют ненависть к нему?» Они... играли друг с другом? Прокручивая все свои воспоминания, связанные с братом, Йозеф всё больше хмурился. То, что он помнил о своём юном братце, так это то, что это маленький чертёнок, разрушающий всё на своём пути. Так выходит... Лихорадочно переворачивая страницы, Фишер мельком читал каждую запись, в то время как в его голове выстраивался образ семилетнего мальчика, искренне непонимающего ситуации, происходящей вокруг. «Почему Папа такой злой сегодня? Я всего лишь испачкал свою рубашку, а он накричал на меня» «Преподователь по скрипке пришёл в бешенство из-за того, что у меня не выходило играть в точности, как он учил. Он поднял такой крик... Я испугался и сказал об этом Отцу, он разозлился и уволил его, а учитель напоследок сказал мне, что у меня нет музыкального слуха и вообще каких-либо творческих склонностей, и пробьюсь я в жизни только благодаря Папе» «Сегодня я видел, как мои друзья дразнили и толкали Йозефа, но я не мог ничего сделать, Папа говорит, что он это заслужил» Отбросив от себя тетрадь, Йозеф взялся за вторую. «Дата начала ведения: 28 мая 1998 года» Теперь уже почерк Генриха не казался таким обрывистым и неаккуратным. «28|05|98. Сегодня я совершил тот поступок, за который мне, наверное, нужно стыдиться. Хотя Папа говорит, что я сделал всё правильно. Сегодня Отец опять за что-то ругал Йозефа. Из родительского кабинета доносились крики, мольбы о пощаде и дурные слова, и я решил посмотреть, что там происходит. Но именно в этот момент из комнаты вышел мой брат. Весь заплаканный, с порванным рукавом. На спине его красовались красные полосы, которые отпечатались даже на рубашке. Не заметив меня, он побежал в сторону своей комнаты...» Прочитав первые три абзаца, Йозеф усмехнулся. Да, избиения были неотъемлемой частью его детства. Сколько раз он выбегал в слезах из отцовского кабинета после очередного побоя, в ходе которого он никак не мог защититься. За все те годы, проведённые под крышей родительского особняка, мужчина сроднился с чувством безысходности, собственной беспомощности и одиночества. «... Я видел такое зрелище много раз — лет с четырёх. Решившись зайти к Отцу в кабинет, я лицезрел такую картину: мой Папа стоял посреди помещения и вытирал розги от крови. Лицо его было невозмутимо, будто он не осознавал, что на его руках — кровь его родного сына. Заметив меня, он поставил розгу обратно в ведро с водой и подошёл ко мне. ”Генрих Фишер,” — я знал, что когда он называет меня полным именем, произойдёт что-то нехорошее, —”Любишь ли ты меня, своего отца, который подарил тебе жизнь?” ”Да” — отвечал я без промедления. ”Тогда сделай для меня кое-что” — сказал мне Папа — ”Пойди к своему брату, и отбери у него что-то, что ему дороже всего на свете. Тем ты докажешь свою любовь ко мне” Я знал, что если начну задавать вопросы, будет только хуже. Я всегда выполнял все просьбы Отца, какими бы они ни были. И сейчас я должен сделать тоже самое. Быстро добежав до комнаты брата, я нараспашку открыл дверь. Натянув привычную для меня улыбку, я с «презрением» смотрел на брата. Он сидел на кровати в одних штанах — он полностью забинтовал себе спину, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. В руках он держал странную тетрадку, в которой что-то писал. „Отдай мне это, сейчас же” — после моих слов глаза брата округлились. Он сильнее прижал к себе дневник, отодвигаясь к стене. „Генрих, не надо, пожалуйста...” — шептал он. „Я сказал отдай!” — демонстративно прокричал я и топнул ногой. После долгих криков и отбираний у Йозефа злосчастной тетради, я, держа в руках свой «трофей», вышел из комнаты под истеричные мольбы моего брата. Я отдал дневник отцу. Прочитав содержимое, он был в ярости, за что наказал брата не просто поркой... Он завёл его на час в вольер к нашим овчаркам. Я чувствую себя последним монстром, но Отец говорит, что я сделал всё правильно. Я верю ему» Ах, Йозеф помнит тот случай. Когда у него отобрали этот злосчастный дневник, прочитали всё, буквально всё, что он там писал, включая высказывания о ненависти к собственному отцу, и его заперли с этими громадными, почти в два раза больше него самого, овчарками. Он помнит, как он забился в дальний угол, смотря как разъярённые, голодные собаки рвутся к нему, невзирая на сдерживающие их цепи. Он помнит животный страх, окутавший его в тот момент, он помнит свои расцарапанные ноги, он помнит как ругал его отец за то, что он не сдержал свои эмоции. Со всей силы кинув очередную тетрадь покойного брата в стену, он с большой неохотой принялся за третью. «Дата начала ведения: 31|05|2006» «Сегодня пришли результаты сессии моего брата. Как и предполагал Отец, этот неудачник не сможет сдать на минимальный балл для прохождения на следующий курс, и его отчислят из университета. Помню, как мы с Папой делали ставки, после какого курса отчислят этого бастарда. С утра Отец закатил громкую сцену. Тряся перед Йозефом табелем с оценками, он кричал, бранил его всеми существующими ругательствами, грозился выгнать его из дома без единой монеты в кармане. А мой брат... на его лице не выражалось ничего. Он молча слушал то, как его в очередной раз обзывают неучем и бездарем, он молча наблюдал, как ему чуть ли не плевали в лицо. Его выражение лица не поменялось даже тогда, когда отец сказал ему собирать вещи и выметаться из его дома. Откуда я всё это знаю? Это происходило публично. При всех домработницах, экономках и дворецком. И при мне в том числе. Уже через полчаса Йозеф стоял перед входной дверью особняка. „Проваливай из моего дома, позор рода!” — кричал Отец. И мой брат, со своим тяжёлым чёрным чемоданом, развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Жалко ли мне моего брата? Нет конечно. Он заслуживает всего, что с ним происходит и происходило. Я надеюсь, что он наконец сменит фамилию, ибо такого позора для нашего рода я не видел всю свою жизнь» Удерживая нахлынувшие воспоминания о том случае, Йозеф поморщился. Да, ему было абсолютно все равно на то, что будет с ним дальше. Да, он специально завалил сессию, чтобы сбежать из этого дома куда подальше, чтобы стать свободным и независимым, а в итоге... Он перевернул страницу. «24|09|2015. Недавно я сильно рассорился со своим Отцом насчёт этого гадкого отпрыска, коим является мой сын. Он говорил, что я вообще не слежу за ребёнком, что мне важнее друзья и деньги, чем собственная семья, упрекал меня в греховности (которой ему самому не занимать) и порочности. Он хотел, чтобы я держал его в ежовых рукавицах, чтобы я постоянно за ним следил, чтобы выполнял родительские обязанности и бла бла бла.... Эх, упрёки, упрёки, вечные упрёки..... Как же я ненавижу.... Но я зачем-то, в порыве гнева ляпнул, что лучше уж быть греховным и порочным, чем воспитывать бастарда, на что он разозлился и сказал, что я ему больше не сын, что я не лучше Йозефа и также ничего не стою. Из-за такого сравнения мне стало обидно. Больно и обидно. Именно поэтому сегодня я пошёл в церковь, чтобы искупить свои грехи. Я поступил неправильно, но Отец меня не простит. Он никогда не простит меня за такие слова. В тот день в церкви почти никого не было. Я молился около иконы Божьей Матери, державшей на руках Иисуса Христа. Я просил простить меня и отпустить все грехи, что я совершал до этого, я молил о прощении и Его снисхождении. Видимо, у меня был настолько подавленный и непривычный для меня самого вид, что это не ускользнуло от одного из присутствующих священников. Низенький пожилой служитель в чёрном одеянии не торопясь подошёл ко мне, с интересом оглядел, а затем произнёс: „Тебя что-то беспокоит, сын мой. Я вижу это”. Я вздрогнул. „Как Вы узнали?” — неожиданно удивлённым голосом спросил я. „Бог всё видит, а мы, его дети, замечаем тревогу братьев наших” — произнёс церковный служитель — „Если ты захочешь рассказать мне о вещах, что гложат душу твою, я могу выслушать тебя”. Я с большой неохотой согласился, ведь меня учили уважительно относиться к церкви и её служителям. Я рассказал ему о том, что случилось со мной и моим отцом, о моём сыне, мальчике, рожденном вне брака, и о моём брате. Священнослужитель долго думал, а потом вполголоса сказал: „Грешно и черно твоё сердце, сын мой, но Бог тебе судья, а моё дело – направить тебя на путь истинный. За свою недолгую жизнь ты набрал много грехов, и пришло время их искупить. Твой отец прав насчёт сына. Ты должен обеспечивать его, как и другие миряне своих детей, независимо от того, от кого он родился. Это — кровь и плоть твоя, частичка твоей души, чистый лист, который нужно заполнить знаниями и верным трактованием жизни. Не прав твой отец насчёт брата. Хоть и большая часть любви его досталась тебе, не должен ты воспринимать это как должное. Это родной брат, он, как и сын твой, превыше всякого статуса, денег, и других вещей, что будут утеряны после смерти твоей. Представ перед Богом, не деньгами ты в рай попадёшь, не заработанной славой, а добрыми поступками, чистая душа – твой попуск в Царство Небесное. Твой сын и твой брат — часть семьи твоей. Люби ближнего своего, сын мой”. Я вышел из церкви со странным ощущением... И мне даже стало немного.... Стыдно? Может, это то, что люди называют совестью?» Йозеф, прочитав последние строки, не находил больше слов, чтобы описать своё удивление. Вдруг в дверном замке послышались щелчки. Дверь открылась. За ней стоял Петер. Он презрительным взглядом окинул мужчину и грозно произнёс: — Вы утихомирились? У Йозефа не было сил, чтобы вообще что-то ответить. Он был слишком разбит и подавлен, чтобы ответить простое «да» или «нет». И поэтому, невзирая на звон в ушах и головную боль, он устремился к выходу из комнаты, сжимая в левой руке пустую флягу. За дверью, на маленьком, белом диванчике сидел Отто. Своими сонными усталыми глазами он уставился на пол, но взгляд его был пустой. Он сложил руки на коленях и подпирал ими голову. — Берите своего племянника и проваливайте отсюда, — сквозь зубы происнёс дворецкий. Заметив присутствие своего дяди, мальчик посмотрел на него. Его взгляд был чистым, по-детски невинным, но таким тяжёлым и грустным, что Йозефу пришлось тут же опустить глаза, ибо ему стало чертовски стыдно. А Отто разглядывал застывшую кровь на его лице, его потрёпанную одежду, и в глубине души жалел о том, что согласился жить со своим дядей, но не говорил абсолютно ничего. — Вы там скоро? — недовольно произнёс Петер. После этих слов мальчик бесшумно встал и подошёл к дворецкому, тот в свою очередь, начал показывать нерадивым родственникам выход из этого дома.

Йозеф Фишер, 21 ноября

Снова пыльный вагон метро, наполненный людьми. Снова шум, лязг металла и человеческие голоса. Всё это мне не хочется и слышать. Я хочу побыть один, чтобы хоть раз в своей жизни не доставлять никому проблем. Я сидел около окна и наблюдал, как электропоезд проезжает одну станцию за другой. Я искренне старался не замечать то, как косо смотрят на меня люди в вагоне. Ну а что? У меня всё лицо в застывшей крови. Кстати о крови... Да, вчера выдался тяжёлый денёк. Да, я вновь посрамил своё достоинство, я дал себя избить, я... я опустошён. Я помню вчерашний день в деталях, я помню каждый удар со стороны отца, я помню белый свет, который я видел перед собой в тот момент, когда отец завершил избиение. А я ведь просто хотел постоять за мать... И у меня получилось! Я просто перевёл весь гнев отца на себя!.. Может быть, я наконец-то совершил хороший поступок? Да, матушка — это единственный человек, который не шарахался от меня в тот день. Именно она сказала мне те слова, которые я хотел слышать и в которых нуждался на протяжении всей жизни:

«И помни, я всегда буду рядом с тобой, где бы ты ни был и кем бы ты ни был. Я люблю тебя»

Я обернулся, чтобы посмотреть, как там Отто. Мальчик не выражал абсолютно никаких эмоций, ни издавал ни единого звука. Он просто смотрел в никуда, сложив руки у себя на коленях... — Отто, я хотел сказать.... Мальчик повернулся и посмотрел на меня своими большими голубыми глазами. Его взгляд пронизывал меня до мозга костей. Я чувствовал вину перед ним. Я заставил его терпеть всё это, я предложил ему жить у себя, он доверился мне, а я его предал... — Так что? — спросил Отто. — Ты.... Прости меня за вчерашнее... Я был не в себе и... — Всё нормально, дядя, — отрезал он, натянул искусственную улыбку и отвернулся.