Место, где не существует слова «счастье»

Клаус Беккер, 1 декабря

Ночь. За окном бушевала гроза. Раскаты грома иногда прерывали мерное постукивание дождевой воды по крыше домов, а вспышки молнии время от времени освещали город, погружённый во тьму. Деревья, скинувшие все свои листья, шатались от каждого нового порыва ветра. Я лежал на своём стареньком красном диване, укрывшись шерстяным пледом. Надев наушники, зашёл в социальные сети. Несмотря на неблагоприятную погоду за окном, моё настроение было прекрасным. Мне буквально хотелось ликовать и веселиться, рассказывать о своём счастье всем своим друзьям, ведь свершилось чудо — меня приняли на работу! Хотя чудом это назвать сложно, ведь директриса школы — моя старая знакомая… И поэтому, прямо сейчас, дрожащими руками я писал своему лучшему другу о том, как я счастлив и что это место многое для меня значит. Хоть школа, в которой я буду работать, не «Гимназия», а самая что ни на есть «Реальная школа» (ну, хотя бы не «Общеобразовательная»)*, я очень рад тому, что теперь я не просто какой-то там безработный, а настоящий член общества. Думаю, мои родители будут мной гордиться, и я снова смогу с ними общаться, как ни в чём не бывало. В школу я выйду со следующей недели. Интересно, что ждёт меня на новом месте? Полюбят ли меня ученики? Смогу ли я влиться в рабочий коллектив? Хах, я радуюсь так, как будто я молодой студент, первый раз ощутивший самостоятельность. Отправив сообщение, я стал ждать ответа. Хотя, какого ответа мне стоило ожидать в два часа ночи? Мой друг, наверное, уже видит третий сон. Но мне, как ни странно, спать вообще не хотелось. И поэтому просто ради интереса решил почитать свои старые переписки. Смешно вспоминать, каким молодым я был тогда, когда писал всё это, но и грустно, особенно если это переписка с человеком, с которым ты давно не общался. Вот, например, разговоры с моей подругой о том, какие лучше шторы подходят к синим обоям в детской комнате её сына — жёлтые или белые (по моему личному мнению, белый — это слишком скучно, особенно для ребёнка)? Или переписки с моей первой девушкой — хоть наши отношения и прервались, мы до сих пор общаемся и являемся друзьями. Ещё немного поумилявшись с подобных разговоров, я наткнулся на профиль человека, который отправил мне больше ста сообщений, но ни на одно не получил ответа. За эти девять лет, которые мы с ним не виделись, я ни разу не прослушал и не прочитал его сообщений. Йозеф… Всё-таки, плохо я с ним поступил: видимо, молодой я был настолько занят, что откладывал ответы Фишеру, а потом и вовсе забыл про него. А он, судя по всему, не забыл. Ведь для него, как он мне неоднократно признавался до нашей разлуки, я был единственным другом. А теперешний Йозеф, отстранённый и пассивный, склонный к алкоголизму, был для меня непривычен. Да, у него и в молодости были периоды, когда он замыкался в себе и проявлял полное безразличие к окружающим, склонность к спиртному была у него и на первых курсах филологического (благо, мне удалось его остановить), но это и рядом не стояло с тем, что происходило с ним сейчас. «Может, я смогу лучше понять Фишера, если прочту все эти сообщения?» — подумал я. Я пролистал всю переписку и нашёл самое первое сообщение, которое мой товарищ отправил после того, как я уехал. То есть девять лет назад. «Здравствуй, Клаус. Как ты доехал до Дрездена? Как у тебя идут дела? У меня всё идёт не то чтобы хорошо, но я стараюсь не унывать. Недавно я приобрёл себе квартиру, небольшую, старую, но мою — да, мои налоговые затраты из-за этого порядком увеличились, но я слишком рад, чтобы обращать на это внимание. Я продолжаю писать свои картины, и иногда, на выходных, беру свои деревянный столик и стул, и сажусь на улице, чтобы продать их. Хоть с некоторыми из них я и не хочу прощаться, но с финансами проблемы у меня были всегда, и поэтому мне приходится идти на жертвы. Надеюсь, с тобой всё в порядке и ты находишься в добром здравии. Твой верный друг, Йозеф» Я усмехнулся, вспоминая как Фишер говорил в таком «уважительном» тоне. Я вспомнил, как он копил себе на квартиру, как летом, днём и ночью рисовал, исписывал множество мольбертов, чтобы в перерыве между подработками, под палящим солнцем продавать свои картины. Йозеф был по-настоящему трудолюбивым человеком, который пахал всё свободное время, но ему всё равно не хватало денег и иногда даже на еду. К тому же он был слишком стеснителен, чтобы брать у кого-то деньги в долг, и поэтому иногда я заставал его и за собиранием бутылок. Тогда, когда я буквально сидел на шее у родителей, мне казалось это нелепым и смешным, но сейчас… Я мельком пробежался ещё по нескольким сообщениям. «Здравствуй, Клаус. Почему ты не отвечаешь на все мои сообщения? Я прислал уже порядка десяти таких, но ты так и не удосужился на них ответить. Надеюсь, ты найдёшь время и снова свяжешься со мной. Недавно меня приняли на стажировку в одну очень хорошую гимназию — конкуренция там приличная, и я очень удивился, когда меня приняли. Я работаю здесь уже три недели, но мне не удаётся, как тебе, быстро влиться в новый коллектив. Начальство очень любит меня за моё трудолюбие, но я замечаю на себе косые взгляды других учителей и не понимаю, почему никто не хочет со мной общаться. Как твои дела? Уже завёл себе новых знакомых? Твой верный друг, Йозеф» Хм, странно, что у него возникают проблемы с коллективом — Фишер был довольно общительным человеком, и я бы никогда не подумал, что одиночество когда-нибудь коснётся его. Тем не менее я бы хотел быть уверен в том, что у Йозефа всё будет хорошо. «Здравствуй, Клаус. Похоже, у тебя так и не нашлось времени, чтобы ответить на мои сообщения, но я не перестаю надеяться, что ты всё-таки ответишь мне. Как у тебя дела? Надеюсь, всё хорошо? В гимназии, в которой я работаю на данный момент, я окончательно прошёл стажировку три месяца назад. Я успел познакомиться с одним человеком, он был очень хорошим, умным и образованным. Я общался с ним, у него был огромный багаж знаний, мне очень быстро удалось найти с ним общий язык. С этим человеком нам сказали провести совместный урок, и я с удовольствием принялся за работу. Он говорил мне, что занят и пока не может мне помочь, я не смог отказать, и поэтому практически всю работу выполнил за него. Недавно, когда я шёл по коридору, я услышал, как этот мужчина оживлённо болтает с молодыми преподавательницами о том, какой я наивный дурачок, раз повёлся на такое и сделал всю работу в одиночку. Я даже не знаю, жаловаться ли начальству на этого человека или нет. Извини, что вываливаю всё это на тебя. Просто… По правде говоря это… очень обидно. Но, я же не должен обижаться, да? Я же хороший человек. Мне просто нужно общаться с такими же хорошими людьми… Всегда твой друг, Йозеф» Прочитав это сообщение, я удивился. Да, Йозеф, конечно, был очень доверчивым человеком, но не до такой же степени! Помню была у него одна скверная черта — боязнь отказать другим людям, и эта черта иногда становилась причиной множества неловких и попросту абсурдных ситуаций. Я прочитал ещё пять подобных СМС от Фишера, и сделал вывод, что с знакомствами у него дела не задаются — он каждый раз натыкается на очень странных людей, потому что берёт на себя все их обязанности или слишком быстро доверяется им — впрочем, такие «взаимоотношения» не оканчиваются ничем хорошим. По правде говоря, Йозеф и сам признаётся, что слишком рьяно реагирует на такие вещи и теперь с боязливостью относится к другим людям. «Здраствуй, Клаус. Я стал реже писать тебе… Хотя, какая разница? Моё общение с тобой больше походит на заметки или личный дневник, чем на переписку. Знаешь, с каждым днём я всё больше думаю о том, чтобы просто полностью наплевать на всю жизнь и пуститься во все тяжкие, потому что как бы я ни старался быть лучше, как бы ни старался найти друзей — у меня ничего не получается. У меня просто опускаются руки. Я больше так не могу» Дальше шло довольно длинное сообщение, и я понял, что оно будет не самым приятным, учитывая прошлое. Я не ошибся. «Привет, Клаус. С твоего отъезда прошло уже два года, и знаешь, в своих СМС я не признавался тебе в этом, но… Я очень по тебе скучаю. Скучаю по нашим вечерним посиделкам, по умным беседам с твоими знакомыми. Может, для тебя я являюсь лишь очередным другом, которого можно легко заменить, с которым можно и не общаться по два года, но для меня ты лучший друг. Единственный друг. Я бросил рисование, распродал практически все свои картины. Сначала у меня просто не было времени, я всего себя посвящал работе, а потом… А потом я уже не видел в этом смысла. Мои рисунки в моих глазах стали уродливыми и несуразными, сколько бы я их не перерисовывал. Знаешь, Клаус, я начал пить. Да, не удивляйся, всё по новой. Потому что людей, с которыми можно было бы нормально общаться, рядом со мной не осталось. Потому что работа больше не приносит мне удовольствия, потому что я ненавижу себя, потому что ничего не заполнит ту пустоту, которая образовалась после того, как ты уехал. Недавно меня уволили из гимназии за постоянные прогулы и пьянки. Ну и чёрт с ним. Я знаю, что ты это не прочитаешь, но может быть, ты будешь сидеть посреди ночи, читать свои старые переписки и наткнёшься на мой контакт. Может, ты вспомнишь о своём друге, может, ты когда-нибудь ответишь мне. Клаус, я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Живи хорошо, на полную катушку, веселись… Знай — я всегда рядом, если тебе нужна будет помощь, поддержка или что-то ещё, ты можешь написать. Навечно твой друг, Йозеф» Я чувствовал, как мои руки задрожали, когда я дочитал это сообщение. Я закрыл глаза и наклонил голову вниз. Я и не представлял, что могу принести столько боли лишь одним своим безразличием. Я не представлял, что могу быть для кого-то настолько значимым. Я понимал, насколько плохой поступок я совершил, не общаясь с Йозефом. Нет, я не был напрямую виноват в его саморазрушении, но я, наверное, этому посодействовал. Я даже не могу описать словами, как мне стыдно… Это было последнее сообщение, содержащее подобие здравого смысла — дальше шли лишь пьяные СМС. Бесчисленные пьяные СМС… «Клаус, почему ты игнорируешь меня, почему ты бросил меня одного? Что я такого сделал? ЧЕМ Я ТЕБЕ НЕ УГОДИЛ?» «ДА НЕ НУЖЕН МНЕ ТЫ БОЛЬШЕ, ИДИ ГУЛЯЙ СО СВОИМИ ДРУЗЬЯМИ, НУ ДА, КОМУ НУЖЕН Я, ЕСЛИ РЯДОМ ЕСТЬ КТО-ТО БОЛЕЕ ИНТЕРЕСНЫЙ!» «Надеюсь, тебе хорошо без меня и ты живёшь припеваючи, я рад за тебя, просто мне так грустно без тебя, ну напиши мне пожалуйста…» И таких сообщений сотни и, как мне казалось, тысячи. Каждый раз, представляя Йозефа, сидящего за своим старым столом, среди пустых бутылок, строчащего очередное сообщение, моё сердце сжималось. Я был настолько дорог этому человеку, но я этого не понял. Я не понял этого и оставил его одного. Почитал старые переписки на ночь, называется… Я посмотрел на сегодняшнюю дату. Первое декабря… Это же День Рождения Фишера… Надо будет поздравить его и поговорить с ним. Серьезно поговорить. Наступило утро. Погода была солнечная, несмотря на грозу, которая буквально девять часов назад бушевала над городом. На дорогах образовались лужи, и поэтому, чтобы не запачкать свой фешенебельный костюм, мне приходилось ходить осторожно, дабы не заляпать его. Улица была узкая, пробираться среди толп людей, плывущих по тротуару — крайне проблематично. И тем не менее моя прогулка не осталась безрезультатной. Я стоял перед небольшим магазинчиком. Стены его были окрашены в зелёный цвет, за большими окнами с тёмными деревянными рамами открывалась сверкающая, до последней пылинки выглаженная витрина, на которой красовались старинные и не очень вещи — от виниловых пластинок до одежды из секонд-хенда. В эту барахолку я заглядывал ещё будучи студентом, и мне почему-то всегда казалось, что этот маленький магазинчик может быть старше меня. Именно здесь я и решил выбрать подарок для своего друга — недорого, да и выбор большой. С усилием потянув старую деревянную дверь, я осмотрелся. Магазинчик ни капли не изменился с тех пор, как я побывал в нём последний раз. Стены всё такие же гладкие и зелёные, как и десять лет назад, шкафы — такие же большие. Отдел с секонд-хэндом до сих пор распологается справа, а старые вещи — слева. Посередине находится маленькая касса, за которой стоял немолодой мужчина, по всей видимости, владелец магазина. Первым делом предчувствие толкнуло меня к отделу со старыми вещами. Интерес мой захватили бесчисленные полки, захламлённые всем, чего душа пожелает и чего, быть может, не представит себе никогда даже в самой смелой фантазии. Книги, часы, вазы, статуэтки, фотоаппараты, украшения, картины — всё это тысячью огней мелькало перед глазами. И всё же я до сих пор не понимал, что именно подойдёт Йозефу, Йозефу, которого я знал, казалось, всю жизнь. Но что я знал о сегодняшнем, нынешнем Йозефе? О том временами понуром, молчаливом и замкнутом человеке, какой порой открывался передо мною… Что я знаю о нем? В эту самую секунду казалось, что ничего. Ничего. Нет, о студенте-Йозефе я знаю много, я знаю, что он любил читать, особенно классическую литературу, что он любил слушать музыку, самую разнообразную, от классики до металла… Я подошёл к маленькому столику в тени помещения, где так покорно скучали… виниловые пластинки! Точно! Именно это можно подарить Йозефу. Может, другие свои занятия он и разлюбил, но музыка — это дело вечное, не думаю, что даже при своём унынии Фишер отказался от музыки. Я начал судорожно перебирать пластинки в поисках тех исполнителей и композиторов, которых, насколько я помнил, любил Йозеф. Вот, на заднем ряду пылится Вивальди, вот и Луи Армстронг, и ещё много, много других исполнителей. Так, в череде скученных воспоминаний, шагая по аллее из тысячи известнейших имён я выбрал шесть пластинок. Полный воодушевления, я победным шагом направился в сторону кассы. Вдруг мой скромный триумф прервало одно незамысловатое, но такое верное осознание — у Йозефа ведь нет проигрывателя! Зачем ему эти пластинки, если их не на чем слушать? «Так, Клаус, либо ты сейчас берёшь своему другу проигрыватель, либо не даришь ничего, ибо идей у тебя нет. Ты и так не связывался с Йозефом девять лет» — думал я, вспоминая сегодняшнее «чтение старых переписок». Без особого труда среди кучи прочего хлама я отыскал столь необходимый мне проигрыватель. Сам он был серый, за исключением его подставки. Он был старым, с небольшими царапинами, с редкими позолоченными вставками и истрепавшимся бархатом на крышке. Слишком старым? Может быть. Но от него повеяло призраками прошлого, а что как ни прошлое связывало нас с Фишером? Впрочем, символизм здесь сыграл малую роль. Куда больше меня привлекла цена. Денег у меня было не много, так что этот серый, повидавший жизнь «старичок» меня полностью устраивал. Перед тем, как пойти на кассу, я заглянул в отдел с одеждой — выбрал Йозефу пару «весёлых» футболок, как я их называю. На таких футболках были красочные, смешные и забавные рисунки, которые придавали им особого очарования. Возможно, глубоко в душе я надеялся, что Фишер, увидев их, ощутит себя немного счастливее. Ещё больше я надеялся на то, что мой подарок его не разочарует и что наше былое доверие друг к другу вернётся.

* * *

Зал, некогда чистый, хоть и выглядевший бедно, был грязным. Холодное, тёмное, давящее помещение. Отягощающий мысли сухой воздух. Вновь на полу скользили зелёные, бурые, багровые блики от пустых стеклянных бутылок. Вновь витиеватый дымок от окурков уносился к потолку. И вот, в свой День Рождения Йозеф всё так же неизменно лежал на запылившемся диване. И пока тело его тонуло в просиженных подушках, а старая пружина предательски упиралась в бок, рука его привычным образом тянулась к дорогому вину. Пьяный, но не достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, он снова и снова возвращался к воспоминаниям о минувших временах. Тело колол зелёный свитер с разводами столь знакомыми и древними, что их можно было наградить именами. Самые простые джинсы обзавелись очередной потертостью. Созданная для этого мрачного унылого места бутылка в руке так убаюкивающе позвенькивала под ударами пальцев. Время близилось к полудню. Обычно, в двенадцать часов Йозеф находился на работе и принимал успокоительное перед очередным уроком, который, в свою очередь, проходил без перемен — с игнорированием персоны Фишера, с перешёптываниями, а иногда и прямыми насмешками, с которыми Йозеф уже давно смирился. Но это был особенный день, а именно — День его Рождения, и поэтому, с печальным осознанием того, что премия не светит, Фишер взял один выходной. Вообще, мужчина не считал свой День Рождения праздником вселенского масштаба. Для него это был лишь предлог, чтобы отпроситься с работы на денёк-другой, запереться в своей комнате и заниматься тем, что, должно быть, въелось в саму сущность его захудалой квартиры — распивать вино и курить. Только это доставляло хоть какое-то счастье Йозефу. Работа не приносила ему ни удовольствия, ни радости, ибо она уже давным-давно сидела у него в печёнках, как и «увлечения», о которых все твердят со слащавыми улыбочками на лицах. Ничего не приносило ему удовольствия, кроме этих немногочисленных, но губительных занятий. Он хотел бы уйти с работы, окончательно запить, забыв все принципы, которые ему вдалбливали в голову с ранних лет дома, в школе, в институте, в кругу друзей, на работе и в обществе коллег. Да и от принципов этих почти ничего не осталось, так что он с превеликим бы удовольствием отказался от былого страха и бросился в объятия забвения, да только Отто не позволял ему этого. Отто… Да, насколько сильно бы мальчик ни пытался отстраниться от Фишера, сколько бы ни молчал он в его присутствии, Йозеф всё равно пытался добиться доверия племянника: старался разговарить, предпринимал попытки пошутить, но пока что это не действовало — мальчик всё равно отстранялся и замыкался в себе. Особенно беспокоило мужчину то, что Отто очень нелегко давалось общение с одноклассниками. Сам мальчик был тихий и неразговорчивый, и первые два дня ловил на себе косые взгляды одноклассников (это Йозеф замечал, если приходил в кабинет немного раньше, чем обычно). И всё же, к большому облегчению своего дяди, Отто нашёл себе подругу. Йозеф знал далеко не всех детей, которых учил, но эту ученицу он запомнил. Да, Элеонор Кох, по мнению Фишера, была «очень умной девочкой» — она никогда не забывала сделать домашнее задание, всегда тянула руку и хорошо выражала свои мысли, но несмотря на это, она была мастером попадать в передряги: то с мальчиком подерётся, защищая одноклассницу, то старших за «плохие» слова по спине огреет, да так, что чуть ли не до травмпункта. В общем, каким бы ангелочком она ни казалась снаружи, внутри она была очень вспыльчивой, и это качество так назойливо маячило на фоне её ума, что рано или поздно доводило Кох до школьных разбирательств. Но, в сущности, именно такой человек и нужен был Отто — тот, который умел постоять за себя, за своих друзей и близких, тот, с кем можно было бы поговорить о разных вещах. И с тех пор, как мальчик пошёл с Кох в кафе, Йозеф не беспокоился о том, что может случиться с его племянником, потому что Отто и Элеонор дополняли друг друга. Ещё Фишер много думал о том, что прочитал в дневниках Генриха, особенно много он рассуждал о последней записи, которую успел прочесть — она никак не вязалась с тем образом, что выстроился у него в голове. Для Йозефа его младший брат был жестоким, вроде как разносторонним, богатым, с виду счастливым человеком, но при этом ограниченным и скучающим. У Генриха всё было настолько хорошо, что он даже не знал, чем себя занять — вроде бы и друзья есть, вроде бы и книги все в своей домашней библиотеке прочитал, вроде бы и деньги при себе — но чем заняться-то? И чтобы унять эту тоску и уныние, Генрих, по всей видимости, вымещал свою скуку, а иногда и злость, на Йозефе, а потом, как догадывался Фишер, взялся и за сына. К этому ещё добавлялись его садистские наклонности, которые выработались у Генриха ещё в детстве благодаря отцу. Возможно, после той записи в своём дневнике, Генрих просто наплевал на всё и продолжил делать так, как он хочет, что было очень на него похоже. Но больше всего Йозеф думал о Клаусе, о человеке, бросившем его одного, вынудившем вновь корчиться в панических атаках и истериках — да, спустя столько лет, Фишер держал обиду на Беккера. Потому что, как выяснил Йозеф девять лет назад, с отъездом его лучшего друга, внутренний мир его как будто разрушился. Фишер не чувствовал себя счастливым, ему ничего не доставляло удовольствия, ни рисование, ни преподавание, ничего. Как он считал, без Клауса он был ничем. Пустым местом. Амёбой, которую ничего не интересует, человеком, который живёт на автомате. Быть может, людям он казался равнодушным, временами безучастным, порой просто унылым. Однако внутри это был очень подавленный и грустный человек, которого гложат старые воспоминания. И поэтому, чтобы хоть как-то скрасить своё существование, унять призраки прошлого, Йозеф начал пить. Это было худшее из решений, что он мог предпринять при сложившихся обстоятельствах, но, как ни странно, его всё устраивало — алкоголь приносил ему счастье. Хоть ненадолго, может быть даже на пару часов, Фишер чувствовал себя счастливым и уверенным в себе. И Йозеф продолжал пить, и только пару лет назад понял, что живёт исключительно ради выпивки. Все его мысли были сосредоточены лишь на том, чтобы прийти домой (или в бар), напиться и вновь ощутить себя уверенным и поистине счастливым. В тот момент он осознал, что деградировал окончательно. И Йозефа печалил и злил тот факт, что Клаус общался с ним как ни в чём не бывало, будто не было тех девяти лет, что они провели вдали друг от друга. Йозефа раздражало и собственное поведение, потому что он огрызался на Беккера без причины, потому что всё равно был обижен на него, потому что не мог просто взять и открыться ему, потому что боялся, что его снова бросят, что он снова останется совсем один. И он хотел бы уткнуться Клаусу в плечо и просто рассказать обо всём, что его беспокоило, но ему было страшно. Он не хотел, чтобы его вновь оставляли одного. Вышло так, что в своей жизни Йозеф испытал разлуку лишь с двумя людьми — со своей собственной матерью и лучшим другом, но этого было достаточно, чтобы он, казалось бы взрослый, самодостаточный и не обделённый талантами человек, закрылся от окружающих. Из не самых светлых мыслей Йозефа вывел настойчивый стук в дверь. — Кто там ещё? — прокричал Фишер, не желая вставать с дивана. В ответ на его слова последовали ещё два стука. «Да, черт! Кто стучит в такое время? Небось, опять эта проклятая женщина!» — подумал Йозеф, встал с дивана и, чуть касаясь стены, поплёлся в прихожую. Лениво отперев дверь, Фишер увидел за ней Клауса, держащего в руках внушительных размеров коробку, завёрнутую в яркую сверкающую обёртку. Сам Клаус в красочности обертке не уступал — салатово-зелёная рубашка и жёлтые, словно бы солнечные брюки. Улыбка на его лице держалась до тех пор, пока взгляд не встретился со взглядом усталых зелёных глаз, окутанных туманом опьянения. — С Днём… Рождения? — озадаченно произнёс Беккер. Йозеф опустил взгляд на коробку, а потом медленно перевёл на своего друга и горько усмехнулся. — Ну и зачем ты это купил? — спросил Фишер. — Ты думаешь, я приму это?.. — Возражения не принимаются! — воскликнул Клаус. — Тем более, я не дарил тебе подарки очень давно, так что это ты оставишь себе. На мгновение оба замолчали, и эту тишину прервал голос Йозефа: — Ладно, заходи уж. Буквально через пару минут они уже сидели в зале. Клаус рассматривал убранство квартиры, а Йозеф сверлил взглядом свой подарок и гадал, что же там может быть. — Ну, открывай же! — как обычно с энтузиазмом произнёс Клаус, энергии в нём было не занимать. И откуда она только берётся у людей? Фишер поставил коробку себе на колени, и, выкопав среди хлама, коим был завален столик, канцелярский ножик, попытался разрезать обёртку. Блестящая бумага назойливо шелестела до тех пор, пока перышком не слетела на пол. Наконец Йозеф добрался до содержимого коробки. Лицо его снова изменилось в слабой усмешке. — «Весёлые» футболки… — он разглядывал три футболки, лежащие на самом верху коробки. На одной был рисунок с собакой, на другой — с котом, а на третьей — с лягушками. — Очень похоже на тебя. — Ты дальше открывай, там ещё есть! Отложив футболки, Йозеф обомлел. На подушке из резной бумаги лежали шесть виниловых пластинок, на обложках которых красовались имена его любимых исполнителей. Он взял их в руки и начал перебирать с особенным трепетом. — Боже, Клаус, я безмерно тебе благодарен… Но зачем мне?.. Добравшись до дна коробки, мужчина нащупал странный деревянный ящик со стеклянной крышкой, обшитой бархатом. Пальцы его ловко разгребали цветную бумагу и вдруг отпрянули. Взгляд сосредоточился на виниловом проигрывателе с заметными потёртостями. Йозеф взглянул на Беккера и вновь улыбнулся, на этот раз с еле видимым удовольствием и смущением. — Клаус, мне правда нравится твой подарок, но ты не должен разоряться из-за меня! Послушай, я не могу это принять… — Нет, Йозеф, ты примешь этот подарок! Не думай, что я «разоряюсь» из-за него — цена была средняя. Фишер смотрел на своего друга одно мгновение, а потом процедил: — Ну раз так, то… Спасибо тебе большое. Мне подарки уже никто лет пять не дарит. Он принялся складывать подарки в коробку, пока Клаус, нервно топая ногой, смотрел по сторонам. В выражении его лица мешалось смятение, неловкость и призрачное подобие вины. — Слушай, — сказал Беккер, — мне надо с тобой серьёзно поговорить. — О чём же? — поинтересовался Фишер, не отрываясь от коробки. — Просто, — голос Клауса дрожал. Если он произнесёт фразу, крутящуюся на языке, пути назад не будет, — я прочитал все твои сообщения. Поначалу Йозеф оставался безмятежным, по-прежнему в полудрёме, томный из-за опустошенных бутылок вина, с хрупкой радостью на поверхности переменчивого настроения, он не сразу осознал суть произнесённых товарищем слов. По мере приходящего осознания, взгляд его менялся. Наконец глаза округлились, губы дрогнули. — Ч…что? — Да, прости, что не сделал этого раньше, — продолжал Клаус. — Я просто хотел извиниться за то, что игнорировал тебя все эти годы. Прости меня, пожалуйста. Йозеф отвернулся, чтобы Беккер не мог видеть его лица. Он смотрел на одну из тех тусклых картин, что закрывали расползающиеся трещины на стенах. С дрожью в голосе он произнёс: — Да… всё нормально, правда… Всё… хорошо. Наверное, просто я тогда был скучным и неинтересным… — Что за глупости ты говоришь? — воскликнул Клаус. — Ты был очень-очень интересным человеком! — Я так не думаю. Я только то и делал, что болтал о музыке да о картинах. Чего в этом интересного? — Наоборот! Ты был такой единственный из моих друзей, у других были более примитивные интересы, и они даже не понимали, о чём ты говоришь! Йозеф, ты был очень счастливым человеком! Тебя все-все-все преподаватели любили, у тебя были лучшие оценки — о чём ещё можно было мечтать? — А я всегда чувстовал себя беспомощным и жалким, даже несмотря на любовь преподов и превосходные оценки. У всех выпускников были друзья, развлечения, куча забавных историй, связанных с универом, а у меня из воспоминаний остались только горы учебников и тетрадей, постоянные подработки и сон по пять часов в неделю. Вновь воцарилось молчание, и, желая воспользоваться этим, Йозеф потянулся за бутылкой вина. И вот, держа её в руках, он собирался отхлебнуть немного алкоголя, но нет тут-то было — Клаус выхватил бутыль у него из рук. — Хватит, — серьёзно сказал он. — Это приносит колоссальный вред твоему психологическому и физическому здоровью! Ты и так пьёшь каждую свободную минуту! Алкоголь не решит твоих проблем, а лишь приумножит их. Это не выход. — Ну и что? Мне плевать, что с моим здоровьем, мне плевать, что это приносит мне вред! — после выходки своего приятеля Фишер стал агрессивным. — А тебе вообще какое дело до меня, тебя это волновать не должно! — Но я очень волнуюсь за тебя, Йозеф. Ты дорог мне, я считаю тебя своим другом, и естественно, что я беспокоюсь за тебя. — Ага, беспокоиться он, конечно! — Йозеф обернулся лицом к Клаусу, и тот заметил, что по щекам Фишера текут слёзы — Все эти годы, что ты был в другом городе, тебе было плевать на меня! — Не говори так… — У тебя всегда находилось время на всех своих друзей, кроме меня! И ты даже не представляешь, как мне было больно, как я скучал по тебе, потому что тебе было плевать! — Мне не было плевать!.. — Ты не представляешь, как мне было одиноко! А сейчас, ты просто ведёшь себя, как ни в чём не бывало, и думаешь, что я ничего не замечу, что я такой тупой, да?! Да?! — вскричал Йозеф, закрыл лицо руками и тихо зарыдал. Клаус не понимал, как на это реагировать, и говорил так, как получалось. Он придвинулся к Фишеру и приобнял его за плечо. — Послушай, Йозеф. Да, раньше, может, я и поступал плохо по отношению к тебе, но сейчас я правда желаю тебе помочь. Я ни в коем случае не хотел тебя обидеть, честно. Я лишь предупреждаю тебя о том, что если продолжать потакать вредным побуждениям, ты не протянешь и двух лет. Подумай об Отто, в конце концов. Будет ли он рад, застав тебя в таком виде? Будет ли он счастлив, если ты окажешься в отрезвителе? Что станет с мальчиком, если однажды он вернётся домой и найдёт твоё окоченевшее тело? Ты же не хочешь этого, да? Понимаешь, я желаю тебе только хорошего, я понимаю, как тебе плохо, и я обещаю, что никогда не оставлю тебя одного. Йозеф убрал руки от лица и посмотрел прямо в глаза своему другу. — Правда? Обещаешь? — Конечно, Йозеф, конечно. И Йозеф поверил. Он подумал, что нашёл человека, который смог бы помочь ему и исцелить его, он нашёл себе друга. После осознания этой мысли, он уткнулся Клаусу в плечо и вновь дал волю рвущемся из груди рыданиям. И он больше не стыдился чувств, закипающих глубоко внутри, в раненом сердце, ему было хорошо, потому что теперь у него был друг.