Место, где не существует слова «счастье»

* * *

Вечер. За окном, что очень удивительно, было тихо. На улице царило спокойствие, и никакие дожди и ливни не нарушали его. Отто стоял посреди маленькой ванной комнаты, собираясь принять горячий душ. Мальчик уже был готов привести себя в порядок перед сном, но его взгляд упал на зеркало, висящее над раковиной. Из зеркала было видно то, что Отто предпочёл бы не замечать — а именно шрамы, еле виднеющиеся сквозь белую пижаму, покрывающие всё тело мальчика, усеянное веснушками. Шрамы были разные: длинные и короткие, глубокие и не очень, и находились они на разных местах, даже на лбу. Не стоит уж и говорить о том, кем были оставлены эти увечья и кто увековечил в памяти Отто все те «красочные» избиения и побои. Смотря на своё тело, Отто вспоминал о том дне, о том человеке, которого он убил своими руками. Вспомнив о том утре, Отто начал дрожать. Он смотрел на своё отражение в зеркале и видел, как лицо мальчика, стоящего по ту сторону зеркала, расплывается в улыбке. — Нет-нет, я сделал всё правильно, — мальчик усердно убеждал себя в том, во что уже не верил — Я убил тирана. Я убил человека, разрушившего мою жизнь. Плевать на то, что это мой отец! Плевать! Трижды плевать! Отто ещё ближе подошёл к зеркалу. Его отражение смотрело на него красными от слёз, что скатывались по щекам и оставляли блестящие следы, глазами. Искажённое от гнева лицо выглядело пугающе, и от пай-мальчика, стоявшего здесь какую-нибудь минуту назад, не осталось ничего. В тот момент Отто не понимал себя, не понимал, почему неделю назад упоминания отца не воспринимались им как что-то страшное, он не обращал внимания на вид своего тела, вид этот ничем не смущал его, а теперь, от любого разговора о своей семье его бросало в дрожь, а от вида собственных шрамов становилось и вовсе дурно. — Мой отец горит в аду! В аду! — вопил мальчик. — За всё, что он сделал! За боль, причиненную мне и другим людям! За его образ жизни! За всё!.. Отто облокотился на края раковины, и, склонившись над ней, заплакал, продолжая выкрикивать оскорбления, но теперь уже в более грубой форме. Ему хотелось громить, крушить всё на своём пути, ему хотелось лично избить своего отца до смерти, хотелось нещадно мстить, ведь ему было мало, ведь его отец умер слишком «безболезненно». Но мстить было уже некому. От этой мысли мальчику становилось ещё хуже, тело начинало слабеть, и он медленно опустился на старый ярко-красный коврик, склонил голову на колени и обнял себя руками. Наблюдая бесчисленные ряды высоток, что, казалось, мерно покачивались где-то на горизонте, Йозеф подбросил голубям, сидящим за окном, ещё немного семечек и облокотился на старый деревянный подоконник. Он стоял около открытого окна в белом халате, футболке да шортах, вдыхая холодный декабрьский воздух. Ему совсем не было холодно, ведь его тело из-за болезней, связанных с его образом жизни, перестало чувствовать перепады температуры. Заболеть он не боялся, ведь что такое какая-нибудь простуда, по сравнению с тем, что Йозеф испытывал каждый день. Хотя, в последнее время, ничего такого мужчина не испытывал, наоборот, ему было хорошо. Да, он начал ограничивать себя в алкоголе, что сказывалось на психике и настроении, но с другой стороны, у него был племянник, нуждающийся в его заботе, и друг, готовый поддержать его в любой момент. Эта мысль не избавляла Йозефа от проблем с психикой, от алкогольной и никотиновой зависимости, от травм, от уныния, в которое он до этого погружался с каждым годом всё больше и больше, но давала повод жить, повод работать над собой, пусть не ради себя, но ради других людей, которым он тоже нужен. Разговор с Клаусом окончательно утвердил в Йозефе понимание того, как и что нужно делать с Отто, ведь теперь он осознал, какую ответственность он несёт за племянника. «Я не должен пить, потому что если я умру или как-либо потревожу органы опеки, Отто попадёт в детдом. Если Отто попадёт в детдом, его обязательно заберёт оттуда мой отец. Если его заберёт отец, он станет таким как я. Я не могу этого допустить», — чеканил про себя Фишер, кивая головой. Он уже начал помогать племяннику с домашним заданием, следил за его режимом сна, готовил ему еду, всё так же пытался шутить, разговаривать с ним — но Отто всегда лишь смущённо бормотал ответ и снова уходил в себя. Поначалу Фишер не понимал, почему так происходит и что так смущает Отто. Но потом он вспомнил день, когда происходила церемония оглашения завещания, и понял всё. Тогда Йозеф до смерти напугал мальчика своими гневными выходками и сквернословием — возможно, мальчик боялся, что его дядя будет очень похож на отца, возможно, он боялся Йозефа именно в пьяном состоянии — самому Фишеру это было неизвестно. Тем временем нахохлившиеся голуби клевали семечки с особенной жадностью, ведь Йозеф давно их не кормил — времени как-то не было, да и старая картонная кормушка под проливными дождями вся промокла и помялась, а смастерить новую Фишер бы уже не смог — руки у него трясутся постоянно, вот когда алкоголь окончательно выветрится из организма, тогда уже можно будет что-то мастерить. Только сейчас Йозеф понял, что со всеми этими делами он совсем забыл о своих пернатых друзьях, и даже чувствовал себя немного неловко, смотря на слегка исхудавших голубей (хотя, с чего он должен смущаться из-за птиц?) То похороны, то обустройство дома, то покупка квартиры... Кстати о квартире. Оказалось, что всё не так-то просто, и цены на покупку квартиры не рассчитываются на словах, как думала Элиза Вагнер. Приходили рабочие, осматривали квартиру, началась бумажная волокита, общение с юристами, беготня по разных конторам — и выяснилось, что квартирка-то стоит немного меньше, чему Йозеф был ну очень рад. Оставалась только одна проблема, связанная с переносом мебели, но Фишер и её решил быстро — он всё продаст, а потом накупит красивой мебели, обустроит для Отто хорошую спальню, купит себе диван побольше, огромный книжный шкаф и комод для одежды — словом, исполнит некоторые мечты своего студенчества, да ещё и племянника счастливым сделает. Из своих безмятежных мыслей Йозефа вывели душераздирающие вопли, доносящиеся из ванной. Он среагировал автоматически, даже не успев подумать, что делал: бросил пачку семечек на подоконник, машинально закрыл окно, чтобы голуби не залетели и устремился к двери в ванную. Из-за двери Йозеф слышал обрывки чудовищных фраз, которые произносил Отто. Таким голос мальчика он ещё не слышал: он был надрывистый, гневный и хриплый, что ужасало Фишера. А о том, что говорил его племянник, даже и думать не стоило. Йозеф три раза ударил в дверь, громко проговорив: — Что у тебя там происходит, Отто?! Открывай! Голос за дверью затих. Послышался звук щелчка, дверь открылась, и перед Йозефом предстал его племянник: лицо было опухшее и заплаканное, волосы прилипли к лицу, руки дрожали, ночная рубашка была расстегнута, и виднелось изувеченное детское тело. Увидев последнее, Йозеф начинал понимать суть происходящего. Он осознал, кого так яростно покрывал ругательствами Отто, кому так я рьяно желал адских мук и кто оставил все эти шрамы на теле мальчика. А племянник под, казалось, холодным взглядом Йозефа сгорбился и съёжился, как-будто пытаясь себя защитить... — Я... я... — начал он. — я могу объяснить.... Только не бейте.... Последняя фраза была произнесена так искренне, что Йозеф даже вздрогнул, но быстро собрался с мыслями и произнёс: — Я бы ни за что и никогда не стал тебя бить, Отто. Но сейчас ты объяснишь мне всё. И про адское пекло, и про шрамы, и про того, кто причинял тебе боль, — увидя, как после его слов мальчик вновь съёжился, Фишер решил смягчить своё высказывание. — Я не собираюсь тебя ругать или осуждать, просто мне важно это знать. Уже через пять минут оба сидели на старом зелёном диване. Йозеф расположился напротив Отто, обхватившего себя руками и пытавшегося скрыть все свои увечья, не желая ни говорить о них, ни показывать их. — Пойми, ничего не будет, если ты мне обо всём расскажешь, — говорил Йозеф, пододвигаясь к племяннику. — Я никому это не разболтаю, не буду смеяться над тобой. Я не буду ненавидеть тебя из-за.... — Вы не поймёте... — пробурчал мальчик, закрывая своё лицо руками. — Я боюсь, никто меня не поймёт... — Да в чём именно никто тебя не поймёт, объясни? Ты думаешь, я могу что-то сделать с тобой? Как-то нагрубить? Отто поднял голову, взглянул на своего дядю покрасневшими от недавних слёз глазами и тихо произнёс: — А что.... было на церемонии оглашения завещания? Йозеф не выдержал этого усталого и изможденного взгляда, поэтому медленно отвёл глаза и вздохнул. — Я тогда был... не в себе. Прости, если я тогда затыкал тебя, прости, если говорил какие-либо грубые слова в твой адрес. Я желаю тебе только добра, Отто, просто скажи... — Я.... не хочу об этом говорить! — с лёгким надрывом в голосе произнёс мальчик. — Ну а если... Йозеф быстро снял свой халат, оставшись в одних длинных чёрных шортах да белой футболке, открывая вид на точно такие же, как и у его племянника, шрамы и ожоги. Но в отличии от Отто, у мужчины их было намного больше. Мальчик обомлел. Он выпрямился, и с удивлением смотрел на своего дядю. В его голове роились смутные догадки о причинах возникновения этих шрамов, но Йозеф, видимо решил прояснить сам. — Твой дед был любителем изощрёных наказаний за разные провинности, — с горькой усмешкой проговорил мужчина, запрокинув одну ногу на другую, — Вот этот ожог, например, — он взглядом указал на свою правую руку, на которой красовался длинный ожог, вероятно, от кипятка, — он оставил за невыполнение домашней работы. А вот этот шрам, — он показал на короткое, но глубокое увечье, оставленное вероятно, чем-то острым — за некорректные ответы на вопросы «вышестоящих лиц», то есть моего папаши и его поганых дружков. Ну а этот, — Йозеф приподнял густые кудри, ранее закрывающие его лоб. За ними находился огромный шрам, проходящий чуть ли не через весь лоб по диагонали, — мой самый первый. Мне тогда наглядно показали, какое место я занимаю в иерархии отцовского дома. Отто выпучил глаза. Да, он знал, как его отец и дед относятся к Йозефу. Знал, почему его так не любили родственники — да, Йозеф не единственный среди Фишеров, кто не оправдал родительские ожидания, но детей родственнички, да и Генрих, пугали именно Йозефом. Отто знал своего дядю лишь по предаставлению родни — бестолковым, никому не нужным неучем, которого не удалось воспитать и подогнать под отцовские стандарты. Ну а после «той субботы», как называл Отто церемонию оглашения завещания, этот «бестолковый неуч» в глазах Отто превратился в нестабильного и страшного психа. Мальчик, напуганный рассказами отца о нетрезвых людях, стал бояться таковых ещё больше. Он боялся, что сжатые дядины кулаки, которыми тот так тщательно отбивался от собственного отца, однажды поколотят и его. Теперь же дядя представал перед ним как жертва насилия. Как эмоционального, так и физического. «Он такой же, как и я» — Отто тут же ужаснулся от этого сравнения. Мальчик невольно сравнивал себя с дядей, сравнивал своего отца с Алоисом, и понимал, что и сам он, и его дядя, находились в похожих ситуациях, но... — Что, думал, один такой, да? — прохрипел Йозеф в ответ на удивлённый взгляд племянника — Я тоже так думал. Тоже думал, что все беды мира свалились только на меня одного. Нападки, постоянные побои за любую провинность, оскорбления... Думаю, тебе это знакомо. — Меня не б-били за провинности, — вдруг ответил Отто, обняв колени — Меня били просто... так. В любой момент, н-не важно, занят я или нет, занимаюсь уроками или просто отдыхаю — отец звал меня к себе, а п-потом избивал первым, что попадётся ему под руку и винил во всех человеческих грехах. Ему было плевать на то, как я учусь, что я делаю не так. Ему не нужно было повода, чтобы избить и оскорбить меня. Ему было плевать на меня, я был для него всего л-лишь... грушей для битья.... Йозеф увидел в уголках глаз племянника, сидевшего практически вплотную к нему, слёзы. Тело мальчика начало дрожать и он стыдливо закрыл лицо руками. Фишер, не задумываясь, обхватил своего племянника руками и легонько прижал к себе, укутывая в свой халат. Отто оказавшись в объятиях, сильно перепугался, но сопротивляться не стал. Уткнувшись дяде в плечо, мальчик начал всхлипывать, и буквально через мгновение разрыдался. — Никогда не стыдись своего прошлого, Отто, — говорил Йозеф, поглаживая рыжие волосы племянника. — Ты всё равно не сможешь его изменить. Шрамы останутся с тобой до конца твоей жизни, и воспоминания о побоях, вероятно, ты тоже никогда не забудешь. Ты ничего не сможешь с этим сделать, но, несмотря на это, тебе не стоит зацикливаться на плохих моментах и накручивать себя. Не стоит таить злобу на отца — он мёртв, понимаешь? Ты никак ему не отомстишь, не сделаешь ничего в ответ. Да и если бы он был жив, как мой, смысла бы это не имело. Вздохнув, он продолжил: — И никогда не пытайся убежать от прошлого. Никогда не пытайся топить переживания в делах, в работе, не говоря уже об алкоголе и прочих... штуках, — мужчина отвёл взгляд в сторону. — Они, возможно, дадут тебе кратковременное ощущение лёгкости и счастья, но это не решит твоих проблем, которых наоборот, станет намного больше — особенно, если в конечном счёте стать зависимым. Не повторяй моих ошибок, Отто. Некоторое время они сидели в молчании. Отто уже перестал плакать и, всё также уткнувшись в плечо Йозефа, обдумывал услышанное. — Спасибо Вам, — в конечном счёте произнёс он. — Со мной никто и никогда... не разговаривал об этом. — Ты можешь разговаривать со мной о чём захочешь. Не думаю, что смогу ответить на все твои вопросы, но попытаюсь, — ответил мужчина. — И да, Отто, не надо со мной на «Вы». Не такой уж я и взрослый, как ты думаешь.