Место, где не существует слова «счастье»

* * *

Наступил обеденный перерыв. Огромные полчища детей ринулись в столовую, и, чтобы не оказаться поваленным наземь, Йозеф аккуратно пробирался вдоль белой стены, пахнущей штукатуркой. А направлялся он к «запасному» выходу школы, чтобы попасть на задний двор, а затем на улицу. Открыв белую дверь, он остановился. Перед его взором предстал небольшой задний двор школы: по правую сторону — три ряда тренажёров самых разных видов, по левую — баскетбольная и футбольная площадки. Всё это ограждалось небольшим чёрным забором. Ничего особенного. Быстрыми шагами Фишер направился в сторону приоткрытой калитки, скрывающейся за большим тренажёром. То место, в которое он направлялся, было известно не только ему одному — обычно там были и старшеклассники, к которым Йозеф относился… как ни странно, хорошо. Со старшаками, в частности, с парнями, у него всегда были хорошие отношения — им было плевать, в каком состоянии он приходит на уроки и чем таким «аморальным» занимается в свободное время. Уроки он обычно у них проводил первые и не всегда приходил с ясным умом, поэтому решил сговориться с учениками — они не рассказывают про его «проколы», а он не сдаёт местонахожедение «Местечка», как они его прозвали, руководству. В последствии Йозеф с этими старшеклассниками сдружился: на уроках, если Фишер был в состоянии разговаривать, они обсуждали не только литературу, но и политику, общество и разные другие вещи. Собственно, от них Йозеф и узнавал новости, слышал различное мнение от различных людей, от некоторых ну очень странных старшеклассниц до обычных учеников, пытающихся что-то вставить наперекор своим одноклассницам. Говорили про всё, даже про подростковую депрессию (иногда эти же самые старшеклассницы пытались что-то вставить про «двухдневную депрессию», на что их одноклассники хохотали так, что вся школа слышала), и на другие очень щепетильные темы, о которых другие учителя хоть и говорили, но не в таком свете. Йозеф не знал, почему так «полюбился» старшакам — может, они просто общаются с ним из-за того, что он их прикрывает, а может быть из-за того что он не такой пунктуальный, правильный и работящий, как другие учителя. Первый вариант казался ему более реальным. Фишер открыл калитку и вышел за пределы территории школы. За ними располагался частный сектор, тянущийся до конца квартала. Это были разнообразные одноэтажные кирпичные домики, стоявшие в ряд. Йозеф дошёл до самого конца квартала, повернул направо и, проходя дальше мимо частных домов, остановился у небольшой двухэтажной серой заброшки. Сама она представляла собой не более чем старое, полудеревянное здание, построенное, как казалось многим людям, ещё во времена Первой Мировой. У него была причудливая округлая крыша, на которой красовались старые и потрескавшиеся чёрные черепички, окна на втором этаже были забиты досками. Про это здание ребята из младших классов слагали целые легенды, ну или обычные страшилки, в большинстве своём однообразные: обычно в них фигурировали злые духи, приведения, вампиры и прочая нечисть, норовящая поймать милых деток в свои хищные лапы. Дети постарше были более изобретательны, например, сочиняли истории про немецкого офицера времён, опять же, Первой Мировой (о Второй во всей стране в принципе говорить не любили, что уж говорить о школе), спрятавшегося в этом доме от войны и убитого собственным слугой, являвшимся на самом деле одним из военнослужащих английской армии. Но вот старшеклассникам не нужны были страшилки — они называли этот дом «Местечком». Йозеф быстро поднялся по нескольким ступенькам и открыл дверь. Около неё находился длинноволосый брюнет в мешковатой одёжке. Это был никто иной как Ганс, сын фрау Вагнер. Насмешливая улыбка играла на его худощавом и нездоровом желтоватом лице, в костлявых пальцах его правой руки тлела чёрт знает какая по счёту сигарета, а в левой находилась фляжка с подозрительным содержанием, чёрные сальные волосы закрывали половину его лица, во взгляде его тёмных глаз читалось веселье. Парень посмотрел на своего учителя и с ухмылкой произнёс: — Здрасьте, герр Фишер. — Ну здравствуй, Ганс, — развязно протянул в ответ Йозеф, осматривая помещение, в котором находился. Это была небольшая комнатушка без обоев, с разбросанными там и тут окурками, ящиками и банками из-под энергетиков. По бокам находились два маленьких окошка, которые еле как освещали даже такое небольшое помещение. Следов призраков или оборотней, как и скелета немецкого офицера, не было. — А остальные где? — На уроках сидят, — пробубнил Ганс, отхлебнув из фляги, — классуха их отчитывает. А я в окошко выпрыгнул, пока она не пришла, на первом этаже занимаемся, как-никак, — и сюда… — А мамка-то не поругает? — улыбнулся Йозеф, заметив, как после его вопроса съёжился ученик. — Сейчас так за этим следят в школах, что сразу родителям звонят. Ох и получишь ты нагоняй… — А мамке не дозвонятся! — залился смехом Ганс, и, слегка пошатываясь, плюхнулся на рядом стоящий ящик. Последовав его примеру, Йозеф расположился на старом ящике подле своего ученика. Как бы не выглядело это со стороны, но Фишер очень беспокоился за Ганса — он знал, каким мальчик был раньше, и какой он был на тот момент. Он знал и о том, что находится во фляжке старшеклассника, знал, почему никто не дозвонится его матери, да и в принципе был в курсе всей поднаготной семьи Вагнеров, знал о проблемах Ганса, связанных с курением, алкоголем, отвратительным лексиконом и поведением, но сам он раньше был не лучше: курил по пачке в день, пил до потери сознания и матерился, как сапожник, так что поучать своего ученика жизни он права не имел. Да и тем более, он даже содействовал порокам своего ученика. Йозеф часто корил себя за собственную беспомощность, потому что мог только наблюдать, как Ганс всё глубже и глубже погружается в пучину бесконечных проблем и зависимостей. А ведь раньше тот был совсем другим… Фишер очень долго жил в том панельном доме и многое знал о его жильцах. Вагнеры переехали в свою квартирку на первом этаже лет семь назад. Тогда Элиза была всего лишь молоденькой разведённой женщиной, её дочь Амелия — маленьким ребёнком, а Ганс — десятилетним мальчиком с большими тёмными глазами и длинными чёрными волосами. Йозеф с ним познакомился когда Ганс, по всей видимости, узнав от дворовых детей, что «дядя Йозеф делает таких красивых птичек из бумаги», проследил за ним во дворе и подошёл, протянув маленький листик, и скромно промямлил что-то про бумажного журавлика. Фишера растрогал вид зажатого мальчика с протянутым листочком в руках, и, наспех сделав из листочка маленького журавля, он отдал в руки мальчику получившуюся птичку. Ганс, обомлев, быстро поблагодарил Йозефа и убежал восвояси. Так вот произошло их знакомство. Может быть, их общение и оставалось бы поверхностным, если бы Элиза не заприметила Йозефа ещё тогда и не перевела бы сына в школу, в которой Фишер работал. Познакомившись с мальчиком ближе, Фишер понял, что Ганс — смышлённый и любознательный малый, пусть и не особо общительный. Тогда Йозеф ещё не вёл уроки у мальчика, а просто пересекался с ним на переменах, сидел в столовой — самому-то ему делать нечего было, ни с кем из учителей Фишер не общался. Постепенно мальчик начал ему открываться, иногда рассказывал про свою семью, переходя на шёпот, из которого Йозеф слышал только несколько слов: «побои», «мама», «шашни», «развод», «бедность». Но этого было достаточно, чтобы понять ситуацию в семье. Ганс часто еле сдерживал слёзы, пересказывая очередной эпизод из своей жизни, и Йозеф не понимал, как на это нужно реагировать. С Гансом Йозеф старался не разговаривать на грустные темы, старался, вопреки своему унынию и тоске, не показывать себя с плохой стороны. Но мальчик видел всё. Он спрашивал, почему Фишеру становится лучше, когда он пьёт «странный сок» из своей старой фляжки, почему он иногда подолгу молчит или сидит со слишком грустным лицом. Годы шли, мальчик становился старше, и вот, когда он перешёл в среднюю школу, Фишер специально старался преподавать именно в том классе, в котором учился маленький Вагнер. Ганс не был силён в литературе, видимо, читать был не приучен, и Йозеф активно старался это исправить. Он покупал мальчишке книги, читал вместе с ним на переменах и обсуждал прочитанное, хоть Фишеру и самому на тот момент чтение разонравилось совершенно. Но чем старше становился Ганс, тем больше становилось у него проблем, в частности, связанных с матерью. Как выяснилось, Элиза очень часто пропадала на работе, приходя лишь под вечер, а всё свободное время уделяла младшей дочери, под предлогом того, что девочка намного младше, чем Ганс, и поэтому требует к себе большего внимания, средств и любви. Раздражённая и уставшая после работы женщина ругала своего сына за пустяки, попрекая в том, что он ей вечно мешал. На этой почве у них начинались скандалы, которые четырнадцатилетний Ганс нередко заканчивал хлопаньем входной двери и побегами к Йозефу. А Фишер не знал, как реагировать на стоящего в его дверях зареванного паренька, ибо понятия не имел, как вообще нужно утешать людей. Он жалел Ганса и в глубине души желал, чтобы ему стало легче, но не знал, как это адекватно реализовать, и поэтому делал так, как умел — усаживал своего ученика на диван, укрывал пледом и давал в руки бокал вина. Это было худшим решением, которое только мог предпринять Йозеф в данном случае, но Гансу, как это не странно, и в правду становилось легче. У парня мгновенно развязывался язык, и он рассказывал Фишеру всё подряд: и про своего отца и мать (которой, в сущности, было плевать, где пропадает её сын по ночам), про свою сестру и полумаргинальных одноклассников. — Как было бы хорошо, если бы ты был моим отцом, — эти слова, в шутку обронённые Гансом во время очередной их посиделки, больше похожей на попойку, особенно растрогали Йозефа. — Или если бы ты усыновил меня… — Учитывая то, как мы с тобой проводим время, — отвечал Йозеф, наблюдая, как Ганс дрожащими руками подливал себе ещё вина, — если я тебя усыновлю, тебя заберут в детдом меньше чем через день. Так они проводили день за днём, неделю за неделей и уже буквально через два месяца после первой такой «посиделки», Йозеф начал сожалеть о своём решении. Лицо Ганса осунулось и покраснело, у парня постоянно дрожали руки, взгляд стал беспокойным и тревожным. Приходил он к Йозефу минимум три раза в неделю и с каждым разом напивался всё сильнее. Без выпивки Вагнер был угрюм и раздражён, а в нетрезвом состоянии становился по-настоящему живым и весёлым. Фишера снедало чувство вины за то, что он сделал с парнем. За то, что он научил Ганса не справляться с проблемами, а прятаться от них. За то, что он сделал парня таким же слабым морально, как и он сам. И поэтому, когда Ганс в очередной раз пришёл к нему, дабы «развеяться и пообщаться», Фишер собрал всю волю в кулак и сказал: «Нет». — Значит так… — тут же прошипел парень, смотря в никуда. — Сначала приучил, а потом запрещаешь… Не подло ли? — Послушай, — начал Йозеф, — это неправильно. Не твоя вина в том, что происходит с тобой сейчас. Я не должен был учить тебя этому… — Но научил же! Да и сам ты, как я вижу, уже сейчас не слишком-то трезвый! Почему тебе можно, а мне нельзя?! — Ты хочешь стать таким же, как я?! — воскликнул Фишер. — Стать беспомощным, безвольным ничтожеством, и видеть смысл жизни лишь в том, чтобы напиваться до потери сознания?! Ты хочешь быть рабом своих желаний, пороков и зависимостей?! Хочешь посадить своё здоровье?! Хочешь быть совершенно одиноким?! Они молчали всего несколько секунд, после чего Йозеф пробубнил: — Если хочешь стать безвольной амёбой — то заходи, я не против. Ганс обомлел, отвёл взгляд и цокнул. Сжав руки в кулаки, он с ненавистью взглянул в глаза Йозефу и ушёл. С тех пор прошло три года. Йозеф перестал пускать Ганса к себе домой, а тот, дабы хоть как-то заполучить заветную дозу алкоголя, связался с дурной компанией, вместе с которой они терроризировали мальчишек на улицах и оббирали их до нитки. В Германии несовершеннолетним алкоголь достать крайне трудно, но были и исключения из правил. Вагнер перестал уделять внимание учёбе, хамил, пил и курил. Органы опеки были заинтересованы его семьёй, но поскольку парень уже был почти совершеннолетний, смысла забирать его из семьи уже не было. Йозеф давно уже думал поговорить со своим учеником на этот счёт, и, дабы не выдать себя сразу, он начал издалека: — Слушай, а ты чего к моему племяннику тогда пристал? — Да не знал я, что он твой... — отвечал Вагнер, закидывая ногу на ногу. — Думал, обычный мальчонка, я у таких каждый день бабки вытрясываю… — А ты в курсе, что это ненормально и незаконно? Что всё, чем ты занимаешься сейчас — низменно и аморально! — Ой, давай без этого!.. Мне того, что было три года назад хватило!.. —Ганс закрыл лицо руками. — Да и ты сам меня не лучше!.. — Я бросаю! И пить бросаю, и курить! — А это тогда чё? — Ганс взглядом указал на сигарету, которую Йозеф сжимал в своей левой руке. Йозеф удивился, и, выпучив глаза, бросил сигарету на пол. Погрузившись в свои мысли, он и не заметил, как закурил. Даже не думая о том, что делал. Просто так. Автоматически. — Это ты так бросаешь, да? — усмехнулся Вагнер. — В любом случае, я это делаю намного меньше, чем раньше! — Ну, по твоему поведению видно… — А ты мне тут не язви! — прошипел сквозь зубы Фишер. — Я с тобой серьёзно разговариваю! Йозеф встал с ящика, рассматривая удивлённого Ганса. — В один момент, Ганс, в твоей жизни появится кто-то, кто будет тебе дороже, чем твои страхи и предрассудки. Ради этого человека ты перешагнёшь всё, даже свои зависимости. И тебя не будет ничего смущать: ни ломки, ни самобичевание, ни ненависть к себе. Однажды, ты поймёшь это. Если доживёшь до этого, разумеется. Он развернулся и уже через мгновение стоял в дверном проёме. В последний раз посмотрел на своего ученика, и, не найдя в нём понимания и участия, ушёл, закрыв за собой дверь.