Место, где не существует слова «счастье»

* * *

Утро в берлинском метро ничем не отличалось от других таких же, наполненных шумом сонных голосов, смехом спешащих студентов, ворчанием простых работяг и плачем несчастных детей, которых самым безжалостным образом вытащили из тёплых кроватей и отправили в школу. Йозеф, Отто и Клаус, сидевшие в вагоне электропоезда, еле помещались на двухместном сиденье. Отто расположился подле своего дяди, обнимая свой рюкзак и облокотившись на плечо опекуна, Фишер же, склонив голову, пытался поспать хоть минуту перед изнурительным рабочим днём. Оба чувствовали себя вполне сносно, несмотря на ютившиеся в душе проблемы. Йозефа, в последнее время, постоянно мучали ломки, из-за которых он не мог нормально есть и контролировать своё поведение — ради Отто он старался улыбаться и вести себя хорошо, но всё равно иногда раздражался на всякие мелочи и грубо отвечал на вопросы мальчика. На физическом и психологическом уровне он был зависим, и организму было плевать на то, что Йозефу уже не нужно было глушить алкоголем и никотином свои обиды. А Отто… Его мучили ночные кошмары и постоянные мысли насчёт смерти его отца. Он часто просыпался в слезах на своей раскладушке и боялся, что слова, произносимые им во сне, мог услышать дядя; благо тот перед сном пил снотворное и потому спал, как убитый. Отто делился со своим дядей всем, что его беспокоило, но всё равно боялся рассказывать об убийстве собственного отца. Мальчик видел, как его дяде трудно совладать со своими эмоциями в последнее время, поэтому доводить Йозефа до нервного срыва подробностями о смерти Генриха он не хотел. Да и вряд ли он вообще когда-либо признался бы в убийстве собственного отца, ведь это навлекло бы проблемы и на него, и на Йозефа. Только вот молчать об этом деле Отто становилось с каждым днём всё труднее… А Клаус, сидящий подле двух сонных Фишеров, хоть внешне и выглядел достаточно весело и бодро, внутри был глубоко обеспокоен тем, что ждёт его на новом рабочем месте — ведь это его первая полноценная работа! В Дрездене он, обычно, бегал по подработкам, которые и рядом не стояли с тем, на что он учился в университете. Но тех небольших денег хватало Клаусу на то, чтобы тратить их на развлечения и собственное удовольствие. Если же ему всё-таки удавалось получить работу того же учителя в какой-нибудь хорошей школе, он, хоть и быстро вливался в коллектив, на рабочем месте не задерживался, ибо был ленив и рассеян. Но в один момент он понял — так продолжаться не может, и поэтому вернулся в Берлин из побуждения стать нормальным человеком, завести семью и наладить отношения с родителями. А родители у Клауса были люди серьёзные и педантичные. Мать — Фабия Беккер, отличный врач; отец — Кристоф Беккер, известный адвокат; оба — бывшие граждане ГДР, сумевшие пробиться и нажить себе состояние после объединения Германии. Они воспитывали Клауса очень открытым и избалованным, спуская ему все шалости с рук. Но в один момент появился тот, что изменил жизнь Клауса раз и навсегда — Йозеф, на тот момент являющийся студентом экономического факультета. Оба Беккера очень полюбили Фишера, «самого нормального» из друзей их сына, за его аристократичные манеры, за красноречие и прекрасное владение языком, обширный багаж знаний и любознательность. Йозеф часто заглядывал к Клаусу в гости и очень много проводил времени с родителями своего друга: Фабия научила Йозефа готовить и вязать, Кристоф давал Фишеру наставления и говорил с ним по душам, — в общем, Беккеры делали всё, что должны были делать Арья и Алоис в своё время. И в один момент Беккеры поняли, что их сын по сравнению с Йозефом какой-то… не такой, как хотелось бы им, из-за чего между Клаусом и его родителями происходили скандалы, которые привели к тому, что Клаусу пришлось жить самому, без поддержки родителей. Клаус только приехал обратно в Берлин и только-только начал общаться с Йозефом вновь. Он не вспоминал былых обид, но чем больше он погружался в туманные воспоминания о прошлом, тем яснее обрисовывалась причина раздора между ним и Фишером. И причина эта заключалась в самом простом обстоятельстве — Йозеф перевернул жизнь Клауса с ног на голову, и именно потому Клаус перестал с ним общаться и отвечать на его сообщения. Хоть ему и было жалко своего друга и он искренне хотел ему помочь, но в глубине души он чувствовал обиду на него и даже тайно злорадствовал. Теперь я лучше, теперь ты слаб, теперь я сильнее тебя, теперь ты страдаешь, а я снисхожу до тебя Эти мысли особенно донимали его, когда он вспоминал, что недавно договорился с родителями о том, чтобы спустя много лет встретиться у них дома, ведь они пойдут туда вместе с Йозефом. Встреча должна была произойти ближе к середине месяца, к тому времени Беккер уже успел бы положительно настроить своих коллег по отношению к себе, так что ему было бы о чём рассказать своим родителям. А вот Йозеф… Ты покажешь своим родителям, Клаус, что ты стал лучше, что тот, с кем тебя сравнивали долгие годы, даже рядом с тобой не стоит Беккер сразу же слал такие мысли куда подальше, но со временем их стало настолько много, что не замечать их казалось просто невозможным. И с мыслями о своей будущей работе, о семье и Йозефе, он вступал в новую жизнь, полную ответственности и обязанностей. И Клауса это, как ни странно, ничуть не пугало.

* * *

И вот, оба Фишера и Клаус уже шагали посреди чистого школьного фойе, обставленного аккуратными лавочками. Перед входом, за стойкой, сидел охранник. Люстра на потолке светила так ярко, что все трое щурились после тёмной улицы. — Ты же на первом уроке преподаёшь, да? — сонно протянул Йозеф. Он не высыпался, даже при том, что пил снотворное каждый вечер. — Ох, не повезло тебе… — Ой, да ладно, отлично всё! — отмахивался Клаус, нервно притоптывая ногой. — Надеюсь, я полажу с семиклассниками! К тому времени они уже подходили к кабинету фрау Мюллер. Клаус уже хотел было открыть входную дверь, но словил на себе взгляд своего друга. — Только чтоб без шуточек, Клаус. — сказал он. — Я за тебя ответственность несу. Беккер сначала не понял, о чём он говорит, но потом вспомнил, что когда они с Фишером были практикантами, Клаус любил подшучивать над учениками, которые не желали принимать его авторитет, за что получал взбучки от учителей и начальства школы. Отворив дверь, Клаус увидел пред собой обширный кабинет. Интерьер его не давали разглядеть ученики, бегающие меж рядов, кричащие и громко болтающие. За Беккером в кабинет буквально ввалились Отто и Йозеф. Первый поспешил занять своё место рядом с Элеонор Кох, а второй встал рядом с первой партой среднего ряда. Ученики, к тому времени, уже успокоились, и, заметив Беккера, стоявшего рядом с их преподавателем, начали перешёптываться. Прозвенел звонок. — Ребятки, вам крупно повезло! — усмехнувшись, холодно начал Фишер. — Ведь у вас временно преподаю не я. По классу пронеслась волна удивления, перемешанная с радостью. Казалось, что на всех в одно и то же мгновение нашло понимание того, кем является незнакомец, стоящий рядом с Йозефом. — Прошу любить и жаловать, — продолжил он. — Ваш новый учитель-стажёр, — герр Беккер (Клаус слегка улыбнулся)! Надеюсь, он не будет утоплен в фантиках, которыми вы щедро одариваете меня каждое занятие, и в него не прилетит циркуль (мальчики на задних партах захихикали, а улыбка спала с лица Клауса)! Впрочем, он слишком хорош для подобной участи. Йозеф плюхнулся в учительское кресло, вальяжно растянувшись на нём, сложил руки на груди и взглянул на своего друга. Беккер стоял рядом с партами и чувствовал, что на нём сейчас сосредоточились буквально все взгляды в этом помещении. Комментарий Фишера про фантики и циркуль удивил его. «Пф, не думал, что Йозеф опустился настолько» — подумал Клаус, но тут же помотал головой, тихо буркнув: «А, ой». — Итак, ребята… — бодрым голосом начал Беккер — У вас же по программе «Маленький принц», ведь так? — Да-а-а… — недвольно протянули ученики, приготовившиеся к очередной лекции о притянутой за уши морали данного произведения. Заметив «заинтересованность» своих учеников творчеством Антуана Сент-Экзюпери, Клаус почесал затылок. Он знал, что современные дети мало читают, а если и читают, то какие-то подростковые интернет-романчики, чаще всего романтизирующие всякие непотребства (особенно такое нравилось девочкам). Но он надеялся, что не все его ученики были такими, и поэтому вновь выпрямился и с наигранной восторженностью проговорил: — Ой, да ладно, мы всегда успеем разобрать творчество этого… умелого французского писателя. — он сделал паузу. — А сейчас пусть каждый расскажет о своей любимой книге! Ну, если таковая имеется, конечно. Прошло, наверное, уже полчаса урока. О своей любимой книге рассказали, как минимум, уже пятнадцать учеников. Разумеется, книги, о которых рассказывали семиклассники, были в основном подростковыми и зачастую странными, но несмотря на это Клаус выслушивал каждого и в конце каждого «рассказа» комментировал содержание книги. Йозеф, параллельно выставляя в журнал оценки, которые диктовал ему Клаус, тоже пытался вставлять своё мнение, но у него получались только язвительные шуточки и пошлые комментарии. Единственный случай, когда Фишер не пытался хамить, случился в тот момент, когда Элеонор, закончила свой рассказ о «Маленьких женщинах» Луизы Мэй Олкотт (Отто был удивлён тому, что Кох выбрала такую «безобидную и добрую» книжку). Началось всё с того, что Клаус, дослушав девочку, сказал: — Ну, что сказать, такими детскими книгами интересуются обычно девочки десяти лет, а то и младше. Девчачья литература, что сказать. — заметив, как руки Элеонор задрожали, а взгляд устремился в пол, Клаус решил смягчить ситуацию. — Но у Вас получился замечательный рассказ, юная леди, просто это слишком по-детски… Йозеф, поставь ей «Хорошо». Йозеф, заметивший смущение и стыд, с которым Кох села на место, с претензией посмотрел на своего коллегу. — Ну ты и удумал… «девчачья»… «слишком по-детски» — угрюмо усмехнулся он. — Эта книга, между прочем, больше посыла в себе несёт, чем большая часть того, о чём рассказывали ровесницы Кох. — Йозеф посмотрел на девочку, которая пару минут назад с упоением рассказывала о какой-то книге про смазливых мальчиков-спортсменов. — Так что я ставлю ей «Отлично». Элеонор с благодарностью посмотрела на своего учителя. Но сейчас настало время Отто. Он весь урок сидел и думал о том, о какой именно книге ему стоит рассказать. Но тем не менее, он уверенно встал со своего места, оглянул весь класс и начал: — Моя любимая книга — это «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Эта книга рассказывает о красивом юноше, Дориане Грее, желающем сохранить свою красоту навсегда. Его желание исполняется, когда портрет, написанный его другом-художником, начинает стареть за него. Юноша начинает общаться с дурным человеком, лордом Гарри, и постепенно его низменные желания становятся ему дороже, чем дружба и любовь. У Дориана появляются вредные привычки, ему становится неинтересно общаться с порядочными людьми — со временем приличное общество и само начинает отстраняться от него. А позже Дориан решается не только на убийство, но и доводит двух своих близких до добровольного ухода из жизни. В конце же он получает по заслугам за все свои злодеяния, — Отто на миг замолк и, оглядев класс, заметил, что на лице Йозефа играет странная улыбка. — Мне нравится, что Уайльд не оставляет все деяния Грея безнаказанными и доказывает, что жить, как главный герой книги — низменно и аморально, и что за любое зло любой ответит по заслугам. Исходя из этого, считаю Оскара Уайльда очень талантливым и хорошим человеком… Отто прервал хриплый, надрывистый хохот. Мальчик испуганно обернулся на шум. Йозеф закрыл лицо руками и почти лежал прямо на учительском столе, задыхаясь от смеха. Фишер сквозь смех бормотал слова, доселе незнакомые его племяннику. Клаус, как и все, находящиеся в классе, с выпученными от удивления глазами, смотрел на своего друга. — Что ты, мать твою, творишь, Йозеф? — прошипел он. — Ты же сам сказал... — Хороший... и талантлив разве что в своём разврате! — Йозеф продолжал задыхаться от собственного гогота. Едкий смех дяди врезался в самую душу беззащитного Отто, стоящего посреди класса. Его губы мелко задрожали, и, еле сдерживая слёзы, он сел на своё место. Над ним смеялся человек, который стал ему другом.

* * *

Свет пробирался в маленькую школьную учительскую через блестящие чистотой окна с деревянной оправой. Само же помещение представляло собой небольшую комнату с белыми стенами, заставленную новенькими столами, всё ещё пахнущими древесиной. Вдоль стен – два больших стеллажа, в которых хранились разные вещи: от тетрадок учеников до очень важных документов. Здесь не было никого, кроме Клауса и Йозефа — у других учителей были достаточно просторные кабинеты. "Учительский стол у меня маленький, вдвоём не поместимся, а парты слишком низкие даже для тебя" — слова Йозефа вынудили Беккера направиться в учительскую, хотя, глядя на Йозефа, становилось понятно, что он совершенно не хотел покидать свой кабинет. И вот, Беккер с полной сосредоточенностью, отразившейся во всех чертах лица, водил красной ручкой по самым безграмотным сочинениям учеников и, иногда кривясь в изумлении, думал: "Да как же Йозеф их учит, что они пишут вот так!" Но ещё больше Клаус удивлялся, когда видел "Отлично" за такие же сочинения. А Фишер сидел позади своего друга и проверял остальную пачку тетрадей, иногда выгибая шею для того, чтобы посмотреть, как там продвигались дела у его друга — хоть Йозеф и был выше него на пол головы, за широким плечом Клауса сложно было хоть что-то разглядеть, а разглядеть непременно нужно было... Настал момент, когда из кипы тетрадей Беккер достал одну, достаточно неприятную и грязную. Вся тетрадь была в странных пятнах, за которыми мужчина еле разглядел имя и фамилию хозяина, написанное неаккуратным почерком: "Ганс Вагнер". Клаус уже намеревался открыть тетрадь, но ему помешал Йозеф, удивительно быстро соскочивший со своего места. Он тут же навис над своим другом. — А вот это, — угрюмо произнёс Фишер и вцепился рукой в тетрадку, — Я попрошу отдать мне. Я сам проверю. Такая резкость со стороны коллеги удивила Клауса. — Что происходит, Йозеф?.. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла фрау Мюллер со стопкой документов и тетрадей. Взглянув на мужчин из-за очков с толстыми линзами, она рассмотрела тетрадку, в которую оба вцепились. Прочитав имя её хозяина, она с полной невозмутимостью сказала: — Что, Фишер, Вы опять выгораживаете Вагнера? Ну-ну... — она поставила стопку на ближайший стол и медленно перевела взгляд на Клауса. — А это, похоже, новый стажёр? Клаус тут же поднялся со своего места. — Здравствуйте. Да, я стажёр. Меня зовут Клаус Беккер, мадам. — уверенно произнёс он, слегка наклонив голову в поклоне. Мюллер оставалась такой же невозмутимой, но явно была польщена. Она медленно подошла к нему и протянула свою руку. — Фрау Мюллер, заместитель директора и учитель математики, — с гораздо меньшим равнодушием, чем до этого, сказала она. — Приятно, что у нас работают такие воспитанные стажёры. Клаус бодро пожал руку женщине. — Кстати, Фишер, — Мюллер вдруг охладела, посмотрев в глаза Йозефу, — Могу ли я взглянуть на предмет вашего спора? Мужчина, всё это время наблюдавший за разговором коллег, ещё сильнее прижимал к себе тетрадь своего ученика. — Ну думаю... Я только хотел проверить сочинение... — Сию же минуту. Йозеф испуганно протянул ей тетрадь Ганса. В глазах его застыл страх. Практически вырвав тетрадку из рук Фишера, Мюллер тут же открыла её. На первой же странице, крупными буквами было нацарапано:

"ИДИ К ЧЁРТУ"

Женщина с безучастным лицом перевернула страницу.

"НЕ НУЖНЫ МНЕ ТВОИ ИЗВИНЕНИЯ"

"ПОРТИШЬ МНЕ ЖИЗНЬ, А ПОТОМ ОДНОГО ОСТАВЛЯЕШЬ!"

"ЗАКОЛЕБАЛ СО СВОИМИ СОЧИНЕНИЯМИ"

Вся тетрадь была заполнена подобными изречениями Ганса, которые изредка хозяин тетради приправлял нецензурной лексикой. — А в электронном дневнике сплошь "Хорошо" да "Удовлетворительно", — холодно усмехнулась женщина. Закрыв тетрадь, она посмотрела прямо в глаза испуганному Фишеру. — Я не раз ловила учителей, да и Вас, в частности, за натягиванием оценок старшеклассникам, но такое я вижу впервые. Я надеюсь, вы удосужитесь это объяснить. Завтра же жду Вас после уроков, Фишер, в своём кабинете. После этой фразы она направилась к столу со своими документами и больше ничего не говорила. Клаус и Йозеф быстро уселись за свои места. Первый с невозмутимым лицом продолжил проверять тетради, обдумывая услышанное. "Неужели, Йозеф? Неужели ты опустился до того, что натягиваешь оценки старшеклассникам и даже близко общаешься с ними? М-да уж, когда я приехал и вновь увидел тебя, мне подумалось, что в тебе сохранились крупицы нормального человека... Ну что ж... я крайне разочарован в тебе" А Фишер, сидевший позади него, уже не проверял тетради, а закрыв лицо руками, что-то тихо бормотал.