Место, где не существует слова «счастье»

Отто Фишер, 7 декабря

      Вечер. В комнате достаточно тихо. Эту тишину прерывали лишь мерно тикавшие новенькие часы, и доносившаяся из кухни громкая музыка.       Я, как обычно, лежал на своей маленькой раскладушке лицом к холодной бетонной стене, не желая издавать ни звука. Укрывшись толстым одеялом до самой головы, я, пытаясь не заплакать, погружался в собственные печальные мысли.       Почему? Почему дядя высмеял меня? Чем я это заслужил? Мы же так хорошо общались. Он всегда выслушивал меня, хоть иногда и раздражался, всё равно поддерживал меня в любых начинаниях, но…       По правде, последнюю неделю он вёл себя, странно — мог нагрубить, если я подходил к нему с каким-нибудь вопросом, в такие моменты Йозеф говорил: «А тупее придумать не мог?»; он огрызался, если я как-либо ошибался (как-то я разбил кружку, а он сказал, что я «как слон в посудной лавке»). Но потом он просто подошёл ко мне и сказал, что пытается бросить пить, а грубость и раздражительность — это побочные эффекты. Я принял это, ответил, что всё хорошо, что мне не обидно. Но тот случай, что произошёл сегодня…       Что не так с «Портретом Дориана Грея»? Что не так с самим Оскаром Уайльдом? Что не так со мной, в конце концов, что надо мной можно прилюдно смеяться?       — Хороший вопрос, — ответил спокойный мальчишеский голос.       Я лениво перевернулся на другой бок. Передо мной стоял Брок, с безынтересным выражением лица окидывавший комнату своим взглядом, так и сквозившим вечной долей презрительности и недовольства.       — Он показал своё лицо, — так же спокойно продолжил он. — Твоему дяде просто надо было вылить на кого-то своё раздражение, которое скопилось в нём. И под руку очень кстати подвернулся ты…       — Он не контролировал это! — перебил его я. — Это просто побочные эффекты! Ему надо отучиться от выпивки! Я уверен, что Йозеф начал бросать пить, чтобы мы смогли жить вместе хорошо!..       — Открою тебе секрет, Отто. Возможно, ты этого не заметил, но… — Брок усмехнулся. — Первого декабря, неделю назад, твой дядя не пошёл на работу. А когда забрал тебя со школы, может быть, ты не заметил стоявший на столе проигрыватель… Ах да! — он скорчил притворно удивленное лицо. — Ты же заметил, даже спросил, откуда это!       — Уж я-то помню, что я говорил…       — Не перебивай меня! — коротко отрезал мой друг. — А твой дядя сказал: «У меня сегодня День Рождения, ко мне заходил Клаус и подарил этот проигрыватель». Может быть, ты заметил, что твой дядя с того дня начал лучше относиться к тебе — говорить по душам, покупать тебе твою любимую еду, проводить с тобой время, делать уроки…       — Я не понимаю, к чему ты клонишь…       — А вот к чему, милый мой, — его голос похолодел. — Плевал он на тебя с высокой колокольни. Просто с ним, видимо, поговорил по душам лучший друг, и дядя твой внезапно «прозрел»! Когда Йозефу было плохо, он не замечал тебя, когда ему стало хорошо, он сразу побежал общаться с тобой. Он будет рядом с тобой, пока ему хорошо.— каждое его слово больно впивалось в мою грудь, как старые железные гвозди эти ясные слова вонзались в голову и доходили до самой сути мыслей, а затем безжалостно ранили сердце. — Держу пари, когда ему вновь станет одиноко, ты снова останешься наедине со мной. То есть один.       Я упорно отказывался верить в его слова. «Нет. Нет! Это неправда! Дядя дорожит мной, а я дорожу им!» — думалось мне — «Брок просто ревнует! Йозеф всегда будет рядом со мной вне зависимости от своего настроения!» Но сколько бы я не пытался убедить себя в верности этих соображений, сколько бы раз не проговаривал их у себя в голове, их заглушали слова Брока, которые с каждой секундой звучали всё убедительнее…

Йозеф Фишер, 7 декабря

      Вид за окном был таким же, как и вчера, и позавчера. Голые чёрные деревья, ещё не покрывшиеся инеем, серые, невзрачные высотки и маленькие деревянные домишки, находившиеся где-то на отшибе… Я старательно вглядывался в каждую деталь этой унылой картины, стараясь отвлечь себя от печаливших и раздражавших одновременно мыслей.       На кухонном столе стоял подаренный Клаусом проигрыватель, из которого доносилась какая-то классическая опера. Я уже не вспомню какую именно пластинку я выбрал на этот раз, хотя это было минут десять назад. Признаться честно, за все эти семь лет я отвык от классики. Но хорошо было бы если я просто перестал бы её воспринимать. Все эти скрипки, виолончели, неважно, что именно, но всё это одинаково сильно скребёт по ушам. Но не только это беспокоило меня — классическая музыка неведомым образом заставляла меня думать. Думать о себе, о своём прошлом, о своей семье и прочих ужасных вещах.       Да и с классикой были связаны и некоторые паршивые воспоминания из детства. Когда мне было лет десять, например, отец любил на потеху своим друзьям ставить мне и Генриху случайное классическое произведение, а потом спрашивать, о чём оно, что побудило композитора написать её и далее по списку. Хоть я тогда и учился играть на рояле и знал о немецких композиторах очень много, дружки моего папаши всегда высмеивали мою неуверенность и дёрганность. А Генрих… Он всегда говорил уверенно, с широкой улыбкой на лице. И даже если он говорил неверно (а я помню только два таких случая), отец всегда преподносил его ответ как правильный.       Дабы отвлечь себя от муторных воспоминаний о детстве, я упорно вглядывался в стакан с водой, который сжимал в руке. Да, это самое крепкое что я позволял себе пить в последнюю неделю. Даже при одной мысли об этом всё тело начинает неистово трястись… Я понимаю, что это не здорово, но Боже мой… лучше уж умереть, чем корчиться в ломках каждый день. А симптомы у них разные: иногда хочется раздражаться на всё, что вокруг меня, иногда внезапно может возникнуть желание поколотить голыми руками ближайшую стену, да и нередко появляется тошнота (а дабы вчерашний омлет случайным образом не оказался на школьном паркете, приходится ежечасно употреблять ещё больше таблеток, чем обычно).       Хоть две последние проблемы и можно решить посредством горы медикаментов, от первого я не мог избавиться. От моей раздражительности страдал не только я, но и окружавшие меня люди, включая бедного Отто, на которого я сорвался буквально сегодня.       Я до конца и не понял, что на меня нашло. С того самого момента, как Отто начал рассказ про свою любимую книгу, желание рассмеяться над трактовкой Отто становилась всё сильнее. Да, это было неправильно, и теперь, из-за того, что я так поступил, мне придётся объяснять племяннику причину своего внезапного порыва смеха. Я без понятия, как объяснить ему свою ненависть к Уайльду, ведь моё мнение насчёт него… отличается от общепринятого.

* * *

      После разговора с Броком прошло где-то десять минут. Отто так и лежал, прислонившись лбом к бетонной стене, пока его покой не потревожил внезапно вошедший в комнату Йозеф, лицо которого выглядело весьма обеспокоенным.       А мальчик даже не шевельнулся. Ему не хотелось никак контактировать со своим дядей, особенно после откровенного разговора с Броком. Он был убеждён, что он никому не нужен, что Йозефу плевать на него, что для дяди он также, как и для отца, всего лишь кукла, с которой можно делать что угодно, не взирая ни на что.       Но Йозеф был другого мнения. Он уже не волновался о том, что мог наговорить племяннику во время предстоящего разговора, ибо уже принял очередную дозу успокоительного. В тот момент он казался холодным и отстранённым, хоть внутренне и желал извиниться перед Отто.       Буквально через полминуты после того, как Йозеф появился в комнате, Отто, не выдержав холодный взгляд своего опекуна, всё же взглянул на дядю.       «Что он опять хочет мне наговорить? Ещё нагрубит мне? Скажет, что я посмешище? Что я — наивный дурак? Ну и пусть! Ну и пусть говорит! Пусть заставляет меня бояться и сторониться его! Ещё удивляться потом будет, что я его опасаюсь…» — думал мальчик, ощущая, как к горлу поступает ком, а глаза начинает щипать.       — Отто… — тут же начал Йозеф, заметив, что племянник вновь закутался в одеяло и сжался на своей раскладушке.       Фишер подсел на край раскладушки, разглядывая Отто.       — Послушай… — Йозеф вновь попытался начать разговор. В ответ — только тишина, передающая обиду маленького племянника и его страхи. Тот даже не пошевелился.       Йозеф попытался легонько стянуть одеяло с головы Отто, что, впрочем, ему удалось. Мальчик по началу даже не понял, что произошло. Он лишь зажмурил глаза, по прежнему не желая вступать в зрительный контакт с дядей.       А сам Фишер, даже толком не осознавая, что делал, боязливо положил руку на щеку своего племянника и со странной для него, слишком обеспокоенной интонацией, прошептал:       — Боже мой, неужели я так сильно пугаю тебя?       Отто с молниеносной скоростью открыл глаза. Он уже слышал эту фразу.       Он помнил. Первое ноября. Вечер. Отцовский кабинет. Бутылка шотландского виски, сорок градусов. Рассечённая щека. Отец, словно вампир, упивающийся его болью и страданиями. А через четыре дня — «то утро».       Мальчик тут вскрикнул, начиная дрожать. Слёзы так и брызнули из его глаз. Он даже не понял, как это произошло.

Отто Фишер, 7 декабря

      Спустя полчаса после внеочередного всплеска эмоций, мне, всё же, удалось успокоиться. То был всего лишь минутный порыв — реакция уставшего и измотанного эмоционально за день человека на очередной раздражитель. По крайней мере, мне хочется так думать.       Но вот дядя похоже не разделяет этой позиции — сразу испугался, начал успокаивать, обеспокоенно спрашивая о том, что с его дорогим племянничком не так. «Пусть и дальше делает вид, что я ему дорог, пусть и дальше пытается задобрить меня кружкой горячего чая и простым «Мне так жаль» — думал я, стараясь сдержать подступающий к горлу ком — «Пусть даже не пытается извиниться предо мной. Никогда не прощу!»       А он сидел передо мной, рядом с раскладушкой и сверлил меня своим, как мне казалось, полностью искусственным, но при этом волнующимся взглядом.       В тот момент меня раздражало каждая деталь внешности Йозефа — его скрюченная и горбатая поза, расстрёпанные волосы (он вообще их моет?), закрывающие ужасные шрамы, щетина, его длинные руки, которыми он так и намеревался обнять меня и в очередной раз просить прощения. И вот он сомневается в моём литературном вкусе? Сам же мне говорил, что он человек далеко не самый умный.       А он главное никуда не уходил. Время от времени поднимал голову, вновь вглядывался в мою душу своими большими зелёными глазами с щенячьим взглядом, как будто хотел что-то сказать, а потом снова отворачивался, как и я, погружаясь в свои мысли.       И долго он так будет?       — У тебя чай остыл, — вдруг сказал дядя, не в кои-то веки не смотря мне в глаза.       И опять тишина. Давящая тишина. «Может он скажет уже хоть что-нибудь?» — думал я тогда. — «Посмотрим, сможет ли он вообще что-то промямлить, кроме отвлечённой болтовни про чай».       — Отто, я… — неуверенно, почти бормоча, проговорил он. — Как бы банально это не звучало но… Прости меня. Я правда не знаю, что на меня нашло тогда…       — Сколько раз последняя твоя фраза прозвучала за месяц? — произнёс я совершенно внезапно даже для самого себя. Йозеф в ответ лишь горько усмехнулся.       — По правде говоря, я и сам потерял счёт. Но послушай… Я не хотел причинить тебе зла, не хотел выставить тебя на посмешище. Я понимаю, что ты мог не знать о том, о чём знаю я в отношении этого писателя… — он вздохнул, помотав головой, наверное, пытаясь таким образом упорядочить свои мысли. — Я не отрицаю, что я плохой опекун. Не отрицаю, что я нелюдим, раздражителен и угрюм. Но я буду стараться. Я брошу пить, найду хорошую работу, стану нормальным человеком, в конце концов. Я буду защищать тебя, буду оберегать, пока ты не будешь в состоянии постоять за себя сам. Клянусь своим рассудком. Мы, Отто, самые нормальные в этой семье. Нам надо держаться вместе.       Он вновь замолчал и опустил голову.       Как бы мне не хотелось тогда вновь состроить недовольную гримасу, я этого не сделал. В тот раз я действительно поверил дяде. Я понимал, что ему это важно, что он не отмахивался от меня, как например, месяц тому назад.       — Я тебе верю. Просто… Понимаешь, я никогда ни с кем не обсуждал прочитанные книги. Я всё же понимал, что иногда моя трактовка бывает ошибочна, хоть мне и сложно признать это… Я просто обиделся на то, что мне указали на ошибку так грубо. Я тоже буду стараться вести себя лучше, буду стараться правильно выражать свои мысли и чувства, а иногда и держать язык за зубами.       Он всё ещё не поднимал голову, лишь кивнул.       — … Но я всё же хочу узнать, что такого сделал Оскар Уайльд.       — Я думал, ты забудешь про это, и мне не придётся говорить о его прошлом, — всё ещё не поднимая головы отвечал он. — Учти, если я это расскажу, пути назад не будет.       — Чего мне стоит бояться? Я в жизни видел много мерзости, — я тихо усмехнулся, но дядя шутку не оценил.       И… Боже, лучше бы он этого не рассказывал. Какая мерзость! Как ужасно это лицемерие Уайльда на суде, как несчастны были его жена и дети, и этот мерзкий Альфред Дуглас… И вот его считают одним из лучших писателей Шотландии? Сущий бред!       — И вправду, лучше бы я тебе этого не рассказывал, — сказал тогда Йозеф, смотря на меня. Не знаю, как я тогда выглядел, но возможно, на моё лицо отражало всю брезгливость и отторжение, которое я только мог выразить.       — Я сам этого захотел. Это хорошо, что я узнал настоящую личину этого «писателя-драматурга». Спасибо тебе.       А он всё молчал. Тогда я и не догадывался об истинной причине его молчании, но следующие его слова заставили меня испугаться.       — Я в последнее время думал о том, чтобы отвести тебя к психологу, Отто, — после этих слов у меня в горле пересохло от страха. — Ты пережил многое, нам не нужно пускать твои психологические травмы на самотёк.       «Если меня отведут к психологу, то они узнают о том, что я сделал со своим отцом. Если они узнают, то что со мной будет? Куда я пойду? Какое у меня будет будущее после этого?» — сотни мыслей крутились у меня в голове словно ураган.       — Это… было бы хорошо… — единственное, что смог промямлить я и больше не произносил ни слова за тот вечер.