Место, где не существует слова «счастье»

* * *

За окном всё также стояла пасмурная погода, солнце всё также закрывали облака, голые деревья уже начали покрываться инеем. Вся природа готовилась к настоящей зиме, хотя снег ещё ни разу не выпал. Но в кабинете замдиректора наоборот было очень душно. Яркий свет от небольшой люстры и белый цвет стен заставляли жмурить глаза, огромные шкафы, заполненные документами, книгами и справочниками для учителей, высились к самому потолку, что пугало всех входивших в это помещение. На каждом предмете этой комнаты нельзя было найти ни единой пылинки или соринки, ни единого пятнышка не прослеживалось на белых обоях. Всё в кабинете было огромным, не пропорциональным размерам комнаты. Но фрау Мюллер это нисколько не смущало. Она сидела за большим офисным столом в идеально выглаженном чёрном костюме и надменным взглядом окидывала присутствующих. Рядом с ней, уверенно расправив плечи, сидела женщина. Ей было едва за тридцать пять, но выглядела она лет на десять моложе. Её русые волосы с медным отливом были завязаны в тугой хвост. В глазах её не было укора или надменности, только безграничное желание помочь. Таковой была директриса школы фрау Шульце. Оба виновника сего торжества сидели напротив директрисы: Йозеф, впервые за два месяца решивший основательно погладить свою рабочую одежду, старался занимать как можно меньше свободного пространства. Он сидел на маленьком, скрипящем от любого движения стуле, пытался не дышать слишком громко и не издавать лишних звуков. Хоть Фишер и работал в этой школе около семи лет, особенно явно гнобить его начали именно год назад. До этого среди учеников, да и среди преподавателей, ходили слухи о не очень-то здоровом образе жизни самого «непунктуального» учителя школы. Фишер опаздывал на первые уроки, иногда даже прогуливал, на что со временем начали обращать внимание даже стажёры. Но, несмотря на эти обстоятельства, фрау Шульце не задумывалась об увольнении Йозефа, а причин никогда не объясняла даже своей заместительнице. Фрау Мюллер сразу его невзлюбила. «Безответственный и не компетентный пьянчуга» — так она его называла тогда, когда он только пришёл в эту школу. Она намеренно искала в его работе погрешности и грубо, хоть и завуалировано, подшучивала над ним. Директриса отказывалась верить уговорам Мюллер уволить Фишера. Йозеф боялся фрау Мюллер. Он сторонился её, избегал зрительного контакта, смущался и зажимался в её присутствии. Но потом он начал замечать, как именно она преподносит информацию детям. Конечно, свой предмет она знала идеально, но преподавать его не умела. Школьники часто жаловались на её строгость, на большое количество домашней работы, но Мюллер всегда находила себе оправдание. А при родителях и вовсе была шёлковой, идеальной и милосердной учительницей. Сам Фишер ещё тогда считал себя, мягко говоря, далеко не самым лучшим учителем и поэтому никогда не решался даже заикнуться о своих преподавательсих способностях, тем более, говорить о том, что они у него самые выдающиеся. А вот фрау Мюллер определённо видела себя самым лучшим преподавателем в школе, хотя этим требованиям не всегда соответствовала. Фишер догадывался, что с ней что-то не так, но доказательств у него не было. Но всё изменилось год назад. Год назад после зимних каникул Йозеф, ещё не отошедший от похода в бар, приполз в школу в довольно неадекватном состоянии. Несмотря на усталость и гудящую голову, ему удалось дойти до кабинета шестого класса, где он должен был проводить «третий урок». Однако внутренние часы Йозефа ошиблись, как минимум, на два часа — сейчас у детей была математика. Открыв дверь, он увидел такую картину: Мюллер сидела за учительским столом, облокотившись на одну руку, и с на первый взгляд спокойным лицом, разговаривала с рядом стоящей ученицей. Та, склонив голову, пыталась не выдавать своих безудержных эмоций. Её глаза предательски поблёскивали. Это была Элеонор, никогда не славившаяся своим умением решать задачи и сдерживать свои эмоции. — Что ты хочешь, чтобы я тебе ставила, Кох? У тебя никогда не было знаний, сколько бы твои родители не натаскивали тебя всякими репетиторами. Ты можешь знать японский, английский, немецкий, играть на десяти музыкальных инструментах, но ты не будешь считаться умной, пока не научишься округлять числа до десятых. Всё это она успела сказать, пока не заметила только что вошедшего в класс Фишера. А то, что было дальше, лучше не вспоминать. Разозлившийся Йозеф наговорил столько и про умения Мюллер преподавать, и про систему образования в целом, успев покрыть заместительницу самыми грубыми латинскими ругателствами, которые он знал… И это было зря. С тех пор снисхождения он ни от кого не ждал. Теперь все, все смотрели на него свысока, даже ученики, смотрели как на низшее существо, как на козла отпущения. Теперь он редко слышал на работе слова «Здравствуйте», «Пожалуйста», и «До свидания». Коллеги, до этого кое-как снисходившие до него, перестали холодно называть его «герром Фишером». Теперь имело место быть лишь произносимое с стиснутыми зубами, с огромным, нечеловеческим презрением… «Фишер!» — доносился голос завуча, недовольного неправильно подписанным документами. «Фишер!» — так его звали на после обеденное дежурство на этаже младшеклассников. «Фишер! Фишер! Фишер!» — везде и отовсюду, на каком бы этаже он не находился. Тех, кто называл его по-старому, остались лишь единицы — это старшеклассники и несколько человек из средней школы, которых можно было бы пересчитать по пальцам. И Кох входила в их число. Девочка была ему благодарна и, несмотря на издевательства со стороны других людей, всё равно продолжала относиться к нему с уважением. На уроках она не стеснялась дискутировать с ним о книгах, всегда здоровалась с ним, а на её лице играла приветливая, но сдержанная улыбка. Чего уж говорить про его взаимоотношения с фрау Мюллер — теперь она без особой стеснительности отдавала ему приказы, в открытую обсуждала с другими учителями его провинности. Избегать её и бояться Йозеф стал ещё больше, ведь ему сложно было представить, что она ему наговорит, если он останется с ней наедине. До этого инцидента Фишер старался хоть иногда имитировать энтузиазм к работе, делать вид, что ему всё ещё нравится быть учителем — после он понял, что все эти фальшивые эмоции не имеют смысла. «Теперь они всё знают, Йозеф. Знают, что ты «любимчик директрисы», что на работу ты ходишь исключительно ради зарплаты, что весь день ты проживаешь только для того, чтобы после работы до глубокой ночи вести себя так, как учителю не подобает. Больше нет смысла доказывать обратное». И вот теперь, когда фрау Мюллер прожигала его своим презрительным взглядом, рядом с Йозефом, развалившись на таком же маленьком стуле, сидел Ганс, не удосужившийся даже помыть свою голову. Его чёрные сальные волосы как всегда лезли на лицо, не давая завучу и директрисе увидеть покраснения, прыщи и синяки, или хотя бы заглянуть в глаза. Он имитировал безразличие, дабы скрыть свою тревогу, ибо понятия не имел, из-за чего его вызвали к директисе. «В чём меня уличат? В распитии спиртного? В курении? В воровстве?» — назойливые мысли лезли в голову Вагнера, но он сидел так же спокойно, сложив руки на груди. «…Ты же знаешь, ещё одна капля, и тебя могут отчислить…» «Если отчислят…», — продолжал рассуждать Ганс. — «То дальше — только на улицу. Хотя, может, это и к лучшему». Вагнер, в чем неоднократно признавалась ему его мать, никогда не отличался интеллектом выше среднего. Он всегда был простым школьником, всегда учился на «хорошо» и «удовлетворительно». В четырнадцать лет он ещё не определился со своей будущей профессией, ведь особых хобби и талантов он у себя не находил. В то время Гансу нравилось только одно — выходить гулять со своими друзьями по городу, изучать неизвестные его места, и в целом ввязываться в какие-то интересные приключения — подраться с мальчиками с соседнего двора, бегать по заброшенным домам, да и в целом проводить время вне дома. Но иногда ему тоже хотелось запереться дома и провести время с матерью в полном спокойствии. Но она редко бывала дома, из-за чего на него мёртвым грузом взваливались домашние обязанности. В том числе присмотр за сестрой. Амелия ещё с детства была черезмерно активным ребёнком — ей нужно было постоянно где-то бегать, прыгать, играться, а иногда и драться, выдирая кому-то волосы, и поэтому Гансу не шибко нравилось проводить с ней время, но другого выбора у него не было. В то время у него как раз начались крупные конфликты с матерью — вечнозанятая Элиза после работы уделяла внимание только Амелии, совершенно забывая про своего старшего ребёнка. Ганс старался привлечь внимание. Он старался получать хорошие оценки, идеально убирать всю квартиру, даже пытался наладить отношения с сестрой, но ничего больше равнодушного «молодец» не получал. И поэтому он решил действовать по-другому. «По-другому» закончилось лишь постоянными побегами к Йозефу, принявшему неправильное решение, которое кардинально повлияло на жизнь Вагнера. И одно лишь неправильное решение превратило мальчика с недостатком внимания в то, чем он является сейчас. В беспризорника, в вечно недовольного матерщинника, которого радовали лишь две вещи — бутылка дешёвого алкоголя и пачка сигарет. Конечно, такой образ жизни не мог не отразиться на пребывании в школе. Ганс конфликтовал с учителями, перестал делать домашнюю работу да и в принципе уделять внимание учёбе. Какое-то время он гадал, почему его всё ещё держат в этой школе, почему всё ещё натаскивают на уроки, но потом до него дошли слухи, что «у герра Фишера подозрительно хорошие отношения с фрау Шульце». Об этом можно было догадаться ещё очень давно — Йозефу никогда не попадало за натягивание оценок старшеклассникам, их очередное «тайное место» уже удивительно долго никто не находил, а на прогулы и опоздания Фишера директриса и вовсе закрывала глаза. В тот момент пазл в голове Ганса сложился почти полностью, но одно оставалось непонятным — за что же такого подозрительного и непунктуального человека всё же держат в этой школе?

***

— Фрау Мюллер, я думаю, что мне всё-таки нужно узнать причину, по которой мы все здесь собрались, — спокойно произнесла Шульце. — Разумеется… — тихо ответила ей фрау Мюллер, медленно доставая из выдвижного шкафчика своего стола злосчастную тетрадь. Заместительница, достав тетрадь, положила её на стол, хотя это было больше похоже на грубоватый бросок. — Вчера днём я зашла в учительскую, дабы перепроверить некоторые документы. Я застала спорящих друг с другом Фишера и герра Беккера, нового стажёра. Причиной их спора была эта тетрадь, владельцем которой, предположительно, является Ганс Вагнер, — Мюллер укоризненно посмотрела на Ганса. — Я не буду комментировать то, что написано в этой тетради — оставляю эту задачу Вам, фрау Шульце. Ганс был одновременно и рад тому, что его вызвали не по поводу воровства, сквернословия или его зависимостей, и напуган. Ему было страшно. Страшно оттого, что его личная «переписка» попала прямо в руки директрисы. Фрау Шульце уверенно взяла тетрадь в свои руки и намеревалась открыть её. Она думала, что в тетради нет ничего серьёзного и Мюллер просто придирается, ведь Йозеф не попался бы вот так… Ведь правда? — Ну что ж, посмотрим, какие тут у тебя «сочинения», Ганс… — как только она открыла тетрадь, огоньки былой уверенности в глазах потухли. Она пять минут подряд листала эту тетрадь, медленно пробегая глазами по каждой из надписей. Делала она это абсолютно молча. Между тем, Мюллер подсунула ей лист со всеми оценками Ганса по литературе. — Видите, одни «хорошо» да «удовлетворительно», — говорила фрау Мюллер. — Очевидно, что у Вагнера нет другой тетради, учитывая содержимое шкафов в кабинете Фишера, — Йозеф еле слышно цокнул. Очередной «обыск» его шкафов… Но он сейчас не в том, положении, чтобы возражать. — Значит, что все эти оценки нужно заменить. Хотя, думаю, можно не ограничиваться только этой заменой — взгляд фрау Мюллер встретился со взглядом Йозефа. В её глазах читалось лишь желание наконец-таки избавиться от Фишера. Фрау Шульце легонько тряхнула головой. — Ганс, это правда твоя тетрадь? — безэмоцианально спросила она. Ганс не знал, что ответить. Возможно, это конец. Возможно, после этого разговора его выгонят из школы куда подальше. Возможно, мать больше не захочет держать его у себя дома. Ну… и чёрт с ним! — Я… это… — Извиняюсь, фрау Шульце, — вдруг уверенно произнёс Йозеф, до этого времени хранивший молчание. — Но мне кажется, что здесь произошла какая-то ошибка. Мюллер бросила на своего коллегу взгляд, полный удивления и ненависти одновременно. Фишер достал из своего портфеля другую тетрадь, по внешнему виду слегка похожую на ту, что принесла с собой фрау Мюллер. На ней также были подписаны имя и фамилия Ганса, почерк был полностью идентичен на обеих тетрадях. — Вот настоящая тетрадь Ганса Вагнера. Со всеми сочинениями, изложениями и прочим. А о происхождении этого — Йозеф кивком указал на «доказательства» фрау Мюллер — мне ничего не известно. — Интересно, почему тогда «настоящей» тетради не было в Вашем шкафу? — ехидно поинтересовалась Мюллер, слегка приподняв уголки рта. — Некоторые тетради я забираю домой, чтобы проверить их после работы… — Все сидящие здесь прекрасно знают, чем Вы на самом деле занимаетесь после работы, Фишер, — сквозь зубы произнесла заместительница. В воздухе повисло неловкое молчание. — Проверяю работы своих учеников, конечно же, — усмехнулся Йозеф. Все вновь замолчали, ожидая того, что скажет фрау Шульце. Она же, в свою очередь, стала просматривать работы в «абсолютно точно настоящей тетради Ганса Вагнера». Директриса школы была далеко неглупой женщиной и понимала, что тетрадь, которую принёс с собой Фишер не больше, чем умелая подделка. Конечно, Йозефу удалось симмитировать почерк Вагнера, наделать кучу ошибок и потом «исправить» их. Но она не была против этого. Дело заключалось в том, что её и Фишера связывала одна неприятная история, за которую фрау Шульце до сих пор винила себя. Совесть не давала ей уволить человека, который однажды помог ей в трудную минуту. Ну, по крайней мере, если алкоголизм Йозефа зайдёт слишком далеко, то она, конечно, будет вынуждена его уволить, а пока… — Я думаю, что эти сочинения —действительно работа Вагнера. Вопрос исчерпан, фрау Мюллер. Думаю, они с Фишером могут быть свободны.

* * *

Ганса и Йозефа уже через секунду выставили за дверь кабинета фрау Мюллер. В коридоре было необыкновенно тихо, что неудивительно, ведь уроки давно закончились. Через окна в помещение проникал слабый солнечный свет, чьи лучи легонько касались степенно летающих в воздухе пылинок. Вокруг пахло штукатуркой — следствие недавнего ремонта. Как только новенькая дверь за их спинами захлопнулась, оба тяжело вздохнули и пошли по коридору. Наконец-то можно дышать спокойно. Фишер вновь ссутулился, засунув руки в карманы — перед директрисой, он, всё же, старался имитировать свой былой энтузиазм к работе, благо, в данный момент этого не нужно было делать. — Ух, очередная мозгорубка закончена! — облегчённо и медленно произнёс он, с натянутой улыбкой посмотрев на своего ученика. Тот не ответил, лишь накинул на себя капюшон толстовки. «Я не хочу ни с кем разговаривать» — говорил, нет, кричал его внешний вид. Йозеф пожал плечами. Гансу не хотелось идти дальше, но он всё же последовал за Фишером, смотря исподлобья на своего учителя. Сердце Ганса наполнялось злостью — Йозеф был счастлив. Его взгляд был весёлым и полным надежд на будущее, походка — рассеянной. Он крутил свои ключи на пальце, насвистывая какую-то легкую мелодию, и это бросало Ганса в дрожь. У Йозефа появилась надежда. У него появились люди, которых он любит всем своим сердцем, появился смысл жить. А вот у Ганса — нет. И этот случай, эта ситуация, из которой Ганса вытащил именно Йозеф, злила его ещё сильнее. Только в этом месяце Фишер стал обращать на него внимание. Все эти три года Йозеф лишь избегал Вагнера, потому что привык избегать. Избегать людей вокруг, избегать проблем и ответственности, укрываясь в мире алкогольных грёз — тому же он научил и Ганса, которого впоследствии тоже начал избегать. «Йозеф рядом только тогда, когда ему хорошо, когда ему плохо — он уходит» — эта мысль окончательно укрепилась в голове Ганса. — «Раньше он игнорировал меня, потому что ему было плохо, потому что ему было стыдно. Сейчас ему более-менее хорошо, сейчас он помогает мне, потому что, видите ли, внезапно преисполнился в своём познании и стал позитивнее» И Гансу бы хотелось, чтобы с ним поделились этой крупицей счастья. Чтобы Йозеф начал и вправду беспокоиться о нём, звонить, расспрашивать его, но было одно обстоятельство… — Ой, кажется, нам пора прощаться, — спокойно произнёс Фишер, заметив, что они уже практически дошли до конца коридора — осталось повернуть на право и открыть дверь, за которой находилось школьное фойе — Меня уже Отто заждался. «Мальчик, которому Йозеф теперь отдаёт всё своё внимание, всю свою заботу… И это… не я!» — Ганс чувствовал, как в нём стремительно закипает ярость. Он начал сжимать и разжимать кулаки, дабы унять свою злость, но его рассудок требовал выхода этих чувств наружу. Он остановился и поднял глаза на ничего не понимающего Йозефа. — Зачем весь этот цирк?! — эти слова звучали громче, чем того хотел Вагнер. — Зачем ты делаешь вид, что не игнорировал меня всё эти годы?! Эти слова заставили Йозефа буквально впасть в ступор. — Не говори так… — это всё, что он смог из себя выдавить. — Почему ты бросил меня тогда, почему ты ровно ничего не сделал, чтобы посодействовать мне измениться в лучшую сторону, а теперь поучаешь меня?! Тебе ведь было плевать! — Послушай, Ганс, мне не было плевать… — Да тебе и сейчас плевать! — продолжил Вагнер более спокойным тоном — Ты ведь теперь такой возвышенный, такой счастливый! Вот, сегодня, видите ли, блаженный герр Фишер снизошёл до нищего крестьянина и соизволил ему помочь! — Не говори глупостей, пожалуйста… — более тихо сказал Йозеф, отводя взгляд. — Ах да, ведь теперь у тебя есть новый «почти-что-сын»! Он и умней, и эрудированней, и младше, и выглядит здоровее, да и ещё кровушка родная! Ты такой же, как моя мать! Вам обоим до меня, как до лампочки! — эти слова были для Йозефа словно соль на открытую рану.  Фишер не мог ничего ответить. Ведь в каком-то смысле слова Ганса были правдивы. Все эти годы он бегал от ответственности, от любой, даже от ответственности перед человеком, которому он был хоть немного дорог. По правде говоря, Фишер совершенно не умел переводить свои эмоции в слова. Долгие годы он старался не показывать свои чувства к другим людям, задвигая их на самую дальнюю полку собственного подсознания. Но вот, прямо перед ним стоял человек, которого он игнорировал, которого избегал, сторонился. Нужно было что-то сказать, что-то, чтобы вновь вернуть доверие Ганса к нему. Но мысли в голове, и без того запутанные, начали превращаться в какую-то вязкую кашу из бредовых идей и фраз. — Ты прав, Ганс. Я был нелюдимым ублюдком, которого беспокоило только количество спирта в собственной крови, — более-менее спокойно начал Йозеф, смотря в озлобленные глаза своего ученика. — Но теперь я хочу найти свой настоящий смысл жизни. Обрести семью, друзей. Я игнорировал тебя все эти три года, не уделял должного внимания, не звонил, потому что мне было совестно за то, что я собственноручно сделал с тобой… Я натягивал тебе оценки, дабы тебя не вышвырнули из этой школы и не послали учиться в общеобразовательную, чтобы хоть как-то помочь тебе… — Не заговаривай мне зубы!.. — сдавленно проговорил Вагнер. — Я просто хотел сказать, что… Я хочу помочь, Ганс. Думаешь, я просто так сидел один и до двенадцати ночи писал этот бред? Хотя нет, вру, не один… — усмехнулся Йозеф. — Мне Отто «сюжеты» и некоторые описания помогал придумывать, фантазия у него богатая… Маг воды чёртов… Тут уже Ганс впал в ступор. «Как? Отто? Мальчик, которого я почти обворовал? Зачем ему мне помогать?» — много вопросов поселилось в его голове. — Я знаю, что тебе нужна помощь. Если уж и бросать свои вредные привычки и отпускать своё прошлое, то лучше делать это вместе, — Фишер медленно протянул руку Вагнеру, ожидая его реакции. Тот лишь отвернулся. Ганс успел обратить внимание на дрожащие руки Йозефа и маленькие капельки пота, стекавшие по его лбу. Парень видел отёки на лице своего учителя, подметил его местами медленную, а иногда и смазанную речь. Вагнер знал, что отказ от алкоголя трудно ему даётся, и прекрасно понимал, что такое абстинентный синдром. И он не хотел проверять это на себе. — Если бы всё было так просто… — пробормотал он. — Дядя! Уже сорок минут прошло! Я уже думал, что с тобой что-то случилось! Это был Отто, спешивший навстречу Гансу и Йозефу. Он уже давно накинул белую меховую куртку и цветную шапку, ожидая, что его дядя скоро вернётся. Лицо было красным оттого, что он совсем спарился в тёплой одежде. В правой руке он держал старомодный чёрный портфель, что добавляло комичности его образу. — Ах, Отто, прости, что заставил тебя так долго ждать… Я как раз собирался идти к тебе, — неловко произнёс Йозеф, когда Отто остановился рядом с ним. После Фишер укоризненно взглянул на Ганса и приподнял одну бровь. «Ничего не хочешь сказать?» — говорил его взгляд. В ответ на это Ганс только промолчал и закатил глаза. Вагнер понимал, что сейчас ему необходимо извиниться перед Отто, но гордость и эгоизм не давали ему это сделать. Ему было неловко из-за помощи мальчика, он ревновал его к Йозефу, человеку, который раньше был для Ганса почти что отцом. — Подумай над тем, что я тебе сказал, — произнёс Фишер, перед тем, как вместе с Отто покинуть школьный коридор. А Вагнер всё размышлял о том, надо ли ему извиняться или нет.

Отто Фишер, 9 декабря

— Если накрест лежащие углы в сумме составляют 180 градусов… то паралельные прямые… — неуверенно и неправильно скандировала Элеонор, сидящая напротив меня. — Я думаю, нам стоит повторить это правило ещё раз, — я постарался симмитировать улыбку, приподняв уголки рта, но, судя по лицу Кох, это у меня получилось не особо убедительно. Она горестно вздохнула, удручённая тягостным зубрением непонятных правил, и вновь открыла учебник, лежащий на скамейке. Эта скамейка стояла прямо напротив входа в наш класс. Недавно фрау Мюллер объявила о том, что скоро устроит устный экзамен по геометрии. Эта новость стала для всех моих одноклассников неожиданностью, ведь наш класс не считался сильным в плане математических наук — на контрольных работах можно было пересчитать по пальцам людей, у которых была оценка «хорошо». Для меня приближающийся экзамен не стал большим потрясением, ведь, судя по местной школьной программе, я проходил более углублённым курс, причём по всем предметам, но для Элеонор эта новость стала чуть ли не потрясением, и поэтому она попросила меня помочь подучить некоторые определения. На самом деле за месяц нашей дружбы мы с Элеонор очень сблизились, и у меня нет больше желания скрывать от неё некоторые аспекты своей жизни. Теперь я не боюсь рассказывать ей истории о своём проживании в отцовском особняке. Правда, большинство из них Элеонор считает жуткими и сомневается в их правдивости. Недавно я рассказал, как отцу не понравилось одно блюдо, которое приготовил наш повар. Отец позже пригласил этого повара на задний двор, и после этого по всему первому этажу слышался лай собак и приглушённые крики. Работник вернулся весь испуганный, кутаясь в оборванную одежду. Больше он в особняке не появлялся. Она считает странными рассказы из моей обыденной жизни, некоторые мои шутки называет слишком злыми, и я не всегда понимаю, почему так происходит. Я полагаю, что такие различия в нашем мировоззрении и отношении к различным ситуациям возникают из-за того, что мы растём в разных семьях. Мои родственники никогда не отличались психологической стабильностью и особенной любовью друг к другу. Не стоит также упоминать того обстоятельства, что я до сих пор не знаю имени своей матери и никогда с ней не виделся в сознательном возрасте. В то время как у Элеонор спокойные заботливые родители и старший брат, который, несмотря на то, что находится на другом конце континента, регулярно звонит ей и интересуется её жизнью. Если честно, мне о таком даже мечтать не приходится. На самом деле Элеонор очень интересный собеседник, пусть наши взгляды и опыт во многих моментах различаются. Она знакомит меня с разными произведениями, показывает мне различные фильмы. Если честно, до переезда в дядину квартиру я телевизор видел только один раз. Помню, когда дядя заговорил со мной о том, какие фильмы мне нравятся, а я ответил, что не смотрел телевизор ни разу, он назвал меня «Викторианским мальчиком». А ещё мы вместе смотрели так называемые «мультфильмы», что-то вроде фильмов с двигающимися картинками. Когда стало понятно, что современные кинокартины мне совсем непонятны, Элеонор начала ставить мне «классику мировой анимации». На переменах она показывала мне ранние работы «Студии Дисней», из всех мне особенно понравился мультфильм про маленького оленёнка Бэмби. За месяц общения с Кох я понял, насколько различны наши взгляды (ну, по меркам тринадцатилетних детей) на людей и общество. Она считает, что свобода — это самое лучшее, что есть на этом свете. Конечно, такими словами она не выражается, но, судя по обществу, в которое я попал, и по моей дорогой подруге, мои и «их» взгляды на семью, школу, увлечения, ценности и религию, несколько различаются. — Я повторила, Отто, можешь проверять меня, — она вновь захлопнула свой учебник и глубоко вдохнула, сжимая кулачки и надеясь на удачу. — Расскажи мне теорему о накрест лежащих углах ещё раз, пожалуйста, — после немногочисленных замечаний и смешков Элеонор по поводу моего уважительного обращения, я всё же стал разговаривать с ней на «ты». — Если… градусные меры… Вдруг что-то завибрировало в кармане её портфеля. Я вслушался в новомодную японскую мелодию, что стояла у Кох на звонке (современные телефоны не перестают меня удивлять), и эта мелодия казалась совсем непривычной, ведь раньше для меня существовала только классика. А Элеонор тем временем полезла в карман и вынула оттуда розовый мобильный телефон и, как толко взглянула на экран, вскочила с места. — Я сейчас приду, Отто, мне мама звонит, — она улыбнулась мне, прежде чем раствориться в толпе школьников в поиске тихого места для телефонной беседы. Мне оставалось только уткнуться в учебник по геометрии и продолжать перечитывать уже сотню раз вызубренные правила. Тошнит уже от них, если честно. Я сидел так где-то с полминуты, полностью погрузившись в теоремы, аксиомы и правила, как вдруг… — Эй, пацан, — надо мной нависла чья-то тень. Я инстинктивно отодвинул учебник в сторону и вскинул голову вверх. Передо мной стоял тот самый парень, который в том месяце пытался меня ограбить. После этого я старался не отходить от Элеонор, ведь она, судя по рассказам, владела хоть каким-то навыками самообороны и в моральном смысле была куда устойчивее меня. Я рассказывал ей про тот случай, и она, видимо, поняв, про кого я говорю, рассказала мне об этом парне побольше. «Этот мерзкий Ганс Вагнер…» — говорила она, с раздражением растягивая букву «а» в его фамилии — «Да он ко всем тут пристаёт… Деньги вымогает, ещё и кулаками угрожает при этом. Учителя не знают, никто не решается рассказывать. Типичный беспризорник. Помню, он попытался ко мне подойти, да ещё и со своими дружками, начал зажимать меня, угрожать… Конечно, базовые навыки самообороны у меня есть, но он-то сантиметров на сорок выше меня! Как тут было не испугаться! Пока он со своими друзьями обсуждал во всех красках, как круто они поживятся на мои деньги, я огрела его портфелем по коленке и сбежала, уверена, что друзья засмеяли его после этого» В общем, у нас обоих после встречи с ним остались… довольно «неоднозначные» впечатления. Но позавчера дядя поразил меня, заявив, что ему надо с нуля написать очень много сочинений, докладов и других творческих работ по литературе, чтобы избавить от отчисления этого самого Ганса Вагнера. Он попросил мне помочь с некоторыми сочинениями, а когда я воспротивился, на пальцах объяснил мне, что их должны вызвать к директору из-за какой-то тетрадки, и что Йозеф в определённой мере виноват перед Вагнером и хочет ему помочь избежать исключения из школы. А вчера я увидел их с Йозефом уже после беседы с директором. Оба выглядели достаточно встревоженными, отрешёнными, в чём-то даже расстроенными, и я сразу догадался, что у них произошёл разлад. Но что этот Вагнер делает тут? Я ещё не успел ничего сказать, как Ганс бесцеремонно уселся рядом со мной, с неприязнью отталкивая учебник геометрии на край скамейки и пряча глаза в пол. Выглядел он, по меньшей мере, очень неуверенно. — Что… от меня нужно? — выдавил я из себя неспокойным голосом. — Да… ну это… — его речь казалась мне смазанной и неловкой. Удивительно для задиры, который не боится приставать к ученикам даже тут, в школе, где могут заметить учителя. — Ты меня очень выручил. Если бы ты… ну… не помог, меня бы отчислили. «Извиниться хочет, судя по всему», — думалось мне. — Не знаю… наверное, — пробормотал я как можно тише — неизвестно, что взбредёт ему в голову, а мне не особо хотелось ходить в синяках, после смерти отца это почти вышло из привычки… — Я просто… Это самое… извиниться хотел за то, что чуть из тебя деньги не вытряс, в общем… — на миг он повернулся ко мне лицом, и за слипшимися чёрными прядями я разглядел неловкую улыбку. Он заметил мою реакцию и вновь устремил свой взгляд в пол. Школьный задира, извиняющийся перед тихоней — выглядит странно, правда? Особенно учитывая то, что я не знаю, как реагировать на извинения. Может, поэтому выражение моего лица смутило Ганса? — Спасибо, что извинился… — А эта дура что тут делает? — вдруг воскликнул Ганс, завидев бодро шагающую к нам Элеонор. — Вагнер?! — тут же вскрикнула она, чуть не выронив из рук телефон.