Кто летал и кто падал

Со льда он сходит обратно в жизнь, которая после личной победы надо многим не ограничивается только Тарасовым и тренировками, и изматывающим ожиданием она теперь тоже не ограничивается: сделал все, что мог, перешел рубеж, планку перепрыгнул, можно уже и оглянуться, чтобы посмотреть, как этот мир без твоего прямого в него включения был все это время. "Команда ЦСКА − чемпион страны" − озвучивает настоящее, ставшее фактом, диктор, но все это: медали, вручения, торжественные слова − проходит мимо Валеры, запоминаются только два эпизода: Ира, как-то вечером ждавшая его у стадиона, ждавшая долго, но журналисты и репортеры оттеснили его от нее, не дали выйти, пока они не закончат снимать "важный материал: срочное интервью со всеми игроками сборной, нет, извините, со всеми", и она ушла, грустно улыбнувшись ему из толпы. Он потом два дня таскал объемные веники в количестве, красивые даже, а Ира не принимала. Сказала, что не стоит извиняться за то, что он − это он, чего уж теперь. Вторым эпизодом на полку памяти ложатся люди, приветствовавшие их после особенно удачного матча. Как подхватили, понесли, подкидывать стали, и Валера улыбался, потом смеялся, а где-то там, далеко в толпе, так же смеялся Тарасов, хотя ему это было не по статусу, не по чину и вообще отрицательно влияло на годами складывающуюся репутацию, что самое радостное, что можно услышать на тренировках, это "Молодец, пришел первым. За это тебе в награду еще один километр". Третий эпизод, который имеет значение в разрезе обретенной самостоятельности − это своя квартира. Ее еще предстоит обжить, но начало положено, и ребята, распивая с ним шампанское в голых стенах, смеются: скоро со своей девочкой будешь цвет обоев выбирать, потом − где поставить антресоль и какие занавески должны быть на кухне, а затем и во что детскую оформить. А Валера слушает и понимает, что ему комфортнее те же занавески купить и повесить самому. Ира замечательный, чудесный человек, но до совместного выбора обоев им далеко, хотя и понимаешь, что оставлять квартиру в таком виде нельзя, а отказать ей, если попросит, будет невозможно − у них же отношения. И все же, со всей этой игрой, гонкой за первенство с самим собой, его личная жизнь не слишком стабильна: сколько времени было отдано хоккею в последние недели, сколько потенциальных возможностей встретиться хотя бы на пару часов упущено, не наверстать. Нет, Ира ничего не говорила, не настаивала и, кажется, понимала. Но Валеру вряд ли можно назвать нечутким: он прекрасно знает, что девушки не могут ждать вечно. Поход в зоопарк − не только соблюдение рамок приличия, это ведь даже не вектор постепенного налаживания отношений, потому что с Ирой у них все уже было к обоюдному оправданному ожиданию и стертому первому впечатлению об ее излишней застенчивости. Впечатление после не стало диаметральным, просто Валера не думал, что все случится так скоро. И уж, конечно, ему ни за чем не сдался этот канадский шпион... то есть жираф. Просто Харламов настолько вымотан − не физически, морально, оправдавшимся ожиданием, надо же, и так бывает, когда вместо переполняющей радости − добраться бы до кровати, что ему совершенно не хочется разговаривать. Созерцание живности позволяет обходиться молчанием и не чувствовать себя при этом ни идиотом, ни неблагодарным человеком. А потом начинают прибывать люди. Накатывают девятым валом, тычутся углами блокнотов и ручками, одаривают улыбками и словами. Его начинают узнавать на улицах и сначала просто провожать восторженным шепотом, позже − смелеть и подходить кто за автографом, кто за фотографией, кто приободрить и сказать, как в него верит. Оказывается, мечтать находиться в центре циклона лучше всего за его пределами. А когда ты уже в нем, думаешь, что же это за мечты такие, что от них нету нормальной жизни? Отголоски этой мысли он видит и в глазах Ирины, которая начинала встречаться с ним как с "таксистом, думающим сменить автопарк". И явно не ожидала, что его придется делить со всеми поклонницами и поклонниками, которых никогда не смущало присутствие человека рядом с ним: подходили, заговаривали, улыбались, просили. И ведь понимаешь прекрасно, что эти люди ни в чем не виноваты... но иногда так хочется тишины. Или того, кто не будет тебя безостановочно теребить. Может быть, ему просто хочется отразить себя в ком-то, себя, Валеру Харламова, а не номера семнадцатого, или же загладить свой затянувшийся прыжок без остановок − в другого человека, который куда страшнее и глуше, чем переход от чашки кофе в кафе к горизонтальной плоскости, даже если девушка не считает, что следует выдерживать положенные пару месяцев. Их настоящее сближение с Ирой происходит где-то на этом моменте. Несмотря на то, что вроде бы пройдено уже больше половины стадий нормальных отношений: знакомство, первичная заинтересованность, заинтересованность постоянная, желание проводить время вместе, влечение, постель, дальше только жениться, вырастить сына и посадить дерево, маятник начинает раскачиваться в обратную сторону, стремительно, неотвратимо. Это, наверное, здорово, что сейчас Валере хочется узнать ее получше и как-то компенсировать их стремительный перескок через пару этапов: цветами ли, зоопарком, походом в кафе, только Ире и странно, и даже неуютно наблюдать эту его суетливую деятельность вокруг нее. Странно и непривычно раскачивать маятник обратно вместе с ним. Иногда она явно хочет о чем-то спросить, но потом решает, что не стоит. Иногда он ловит ее вполне читаемый взгляд "Валер, ну зачем это все?", но тоже никак не комментирует, делает вид, что не понял, ведь на такие вопросы, тем более не на прямые, можно не отвечать, поэтому Харламов просто улыбается. И чувствует, что это улыбка не для остальных девушек и юношей из разнопестрой толпы вечно рядом − в ней чуть больше искренности. На одну десятую часть, но хоть что-то. Эта улыбка "извини меня", это улыбка "я не хотел". Прерывать прогулку в зоопарке не хотел, бросать в ресторане на метроделя не хотел, но ведь ты же знаешь, уже знаешь, с кем встречаешься, девочка, а Канада − это мечта, это мечта миллионов, так что не узнать, чего от него хотят, не среагировать на аббревиатуру НХЛ Валера просто не может: идет, как привязанный, садится, слушает. Задирает нос, когда с ним не соглашаются по поводу уважения к советскому хоккею, поднимает брови, посылая вежливую полуулыбку, не вяжущуюся с озорными словами "я всегда мечтал сыграть с канадцами... чтобы надрать вас вместе с нашей сборной". Как-то мимолетно смотрит на красивую россыпь нулей по фотографии при единственной единице − эта история слишком не про него. − Ну, извини, − говорит Валера, когда Балашов так кстати появляется, избавляя его от зарубежного гостя. − Выбрала что-нибудь? − Знаешь, то кафе, где мы с тобой познакомились, мне понравилось больше, − нерешительно улыбается Ира, обводя взглядом торжественное великолепие ресторана и на пару сантиметров отодвигая от себя бокал из сервировки. И они проводят вечер именно в том кафе, пьют кофе из белых тяжелых кружек, говорят о неважном, а у него внутри поднимается такая нежность к этой девочке напротив, что он не может молчать. Нет, Валера не сыплет признаниями в любви: что-то подсказывает, что сдержанная Ира, хоть и девушка, но не хочет слушать их с утра до ночи. Поэтому он просто говорит с неприкрытым восхищением перед фактом: "Как же с тобой просто". И видит, что это именно то, что она хотела услышать: пять слов, искупающих и его невнимание в последнее время, и вечную занятость, и природную неспособность говорить правильные вещи в нужное время. И точно тогда, когда у Валеры все только-только выправилось, наладилось, вошло в обычную колею, напоминает о себе прошлое, которое он стремительно похоронил сразу после того матча эпитафией "показалось, ошибся". Все начинается с первой ночи в этой новой квартире. Вопреки комментариям мамы, что пока там жить глупо, "нет же даже нормальной кровати, ты что, на матрасе спать будешь?", он ночует именно здесь. Стены, только стены, абсолютно тихая пустая квартира, аскетично обставленная горшком с полудохлой фиалкой на подоконнике (Гусь притащил вместо с Рагулиным, и чем думали только?), рыжим абажуром под потолком, напоминающим развеселенькую тыкву (а это уже Петров с Михайловым отличились), и матрасом на полу. Здесь нет никого, кроме него, идеальное место, чтобы подумать или не думать вовсе. Валера выбирает второе и выключается сразу, едва коснувшись головой подушки. Ему снится сбивчивая история стороннего рассказчика, в которой путанный хронометраж, перемешанные кадры и реплики, оторванные от контекста, вырисовываются, переплетаются, чтобы показать наспех смонтированное кино. Вот Тарасов, который никогда не отправлял его в Чебаркуль. Вот и сам Валера, который никогда не проходил все стадии брожения от ожесточения к тренеру до желания падать в поддержки, как в танце, спиной, вслепую, веря, что подхватят, поймают в последний момент. Вот какая-то проходная игра, и забитые шайбы, и взгляд тренера − безошибочно узнаваемое удовлетворение, взгляд, ввинчивающийся в висок вместе со словами "Молодец, шайбу хорошо вел". Этот же взгляд, не сопровождаемый дополнительными словами, Валера видит и на льду, и на тренировках, и тогда, когда сталкивается с тренером, выходя из раздевалки или со стадиона. Взгляд, от которого внутри грудной клетки что-то теплеет − тебе верят, в тебя верят, молодец, справляешься. Так что Харламов совсем не удивляется, когда однажды, около кабинета, Тарасов останавливает его и нерешительно проводит кончиками пальцев по щеке, ведет ладонь выше, за затылок, и останавливается на макушке, привлекая к себе его голову жестом, далеким от простого дружеского участия: слишком сильно, слишком пробирает. Но именно это − правильное завершение отрезка пути, удивляться нечему. Валера просыпается и молча хватает ртом воздух. Переводит прищуренный взгляд на часы: стрелки показывают 4:47 утра. Откидывается обратно, боясь сомкнуть глаза, боясь снова забыть удивляться. Он просто полежит вот так еще чуть больше часа, а там и на тренировку, где и кадры будут правильными, и хронометраж корректным, где ничего этого − не было. Но сон приходит снова и снова, меняются только вариации. В одних ссылка в Чебаркуль невозможно жива, и сближение происходит на фоне гиперболизированного противостояния куда масштабнее, чем в действительности, просто кто-то из них обоих сдается раньше, просто кто-то не хочет, не может оттягивать пружину до бесконечности, боясь отдачи. В других его никогда не выпускали на поле после шайбы до Владивостока, и это даже не сближение, а физическое желание выяснить, какого черта, в процессе трансформирующееся в вещи куда приземленнее, чем интеллектуальное выяснение отношений. Или же Тарасов просто изначально не ставит ему палки в колеса, и то, что имеет место быть впоследствии − лишь закономерное продолжение... Во сне Валеру не мучают мысли о том, насколько это неправильно. Зачем, если они с успехом нагоняют его в действительности? Особенно при любом взаимодействии с Тарасовым, даже если они просто стоят рядом во время фотосессии команды и тренерского состава, так что на подошедшую Иру он смотрит, выворачивая шею, как на свое персональное избавление, иначе прямой взгляд в камеру был бы слишком мрачным. Иногда, оказывается, чертовски хорошо, когда тебя спасают. Даже если от самого себя, тем более, если. За это Ирину следовало бы приставить к награде, но ей куда интереснее он сам, чем оценка собственных действий. Они занимаются любовью. Точнее, это Ира занимается с ним любовью, а он эту любовь имитирует. Странно, обычно имитация − это по женской части. Но вот такой он, Валерий Харламов, что с физиологической точки зрения с ней у него все прекрасно, вот только с некоторых пор кажется, что у него в квартире их трое. В уже обжитой квартире с зачахнувшим цветком, нормальной кроватью и прочей мебелью. И кремовыми занавесками, которые они все-таки купили вместе. Именно сквозь эти занавески в открытое окно, кажется, и просачивается проекция из сна. С того матча Валеру везде преследует этот взгляд, не только ночью, в чужой нарезанной пленке о его жизни: наяву, даже тогда, кажется, когда Тарасов смотрит совсем в другую сторону. Взгляд теплый, мягкий, поглощающий. Хотя последнее слово неверно, оно предполагает замедленное действие, раз поглощение происходит постепенно, как в болоте. Тогда же, на льду, и позже, гораздо позже, это было мгновенно. Просто развернулся к скамейкам − и ударился, как о бортик с лету, еще даже не увидев оттенка, не прочитав эмоцию, не разобравшись в полутонах. А потом посмотрел коротко и упал без всяких там поддержек, и, что гораздо важнее, все еще падаешь, причем куда-то дальше, чем в этот всасывающий взгляд. Нехитрую аналогию с постелью после найденного определения произвести нетрудно. И на короткий момент Валере кажется, что дело только в этом. Что от своей партнерши он хотел бы таких вещей, вот подсознание и среагировало, когда увидело сильную эмоцию по отношению к нему и откомпилировало в понятные физиологические потребности, ничего необычного. Но Ира и раскрепощенность никак не увязываются в голове, и Валера решает, что лучше не поднимать эту тему и тем более − не настаивать: не поймет. Она слишком правильная для этого, а он не сможет объяснить, почему с ней думает только о том, как бы не думать об этом взгляде и не строить по тому аналогий. Не думать все еще не получается: мысль от будоражащего прилагательного время от времени возвращается к самому взгляду, и однажды, когда они снова вместе в его квартире, Валера не выдерживает: мягко опускает руку на ее бедро, привлекая внимание, и мягко перекатывает партнершу на спину. На вопросительный взгляд реагирует неуверенной улыбкой и полупросит-полунастаивает: − Давай так. Теперь они лежат лицом к лицу, только пока что смена позиции мало что меняет. Валера не знает, зачем вообще об этом попросил, не знает до того момента, когда сознание плывет, когда марево накатывает и укрывает его, кажется, вместе с макушкой, а язык вспоминает, как говорить несложные фразы. − И-р-а, − выдыхает Валера по буквам, не думая, что вообще собирается сказать. Наверное, какие-то нежные слова бы не помешали, но вот с пересохших губ срывается совсем другое. − Посмотри на меня. И она смотрит. Не сразу, не разом, а как при замедленной съемке, Ира открывает глаза − и его сердце падает куда-то в пятки, потому что теперь природа этого непонятного тарасовкого взгляда − поглощающего, всасывающего, бесконечного − становится ему понятна чуть более, чем полностью. Так счастливые люди не смотрят: у тех, без преувеличения, горят глаза. Теплым, немигающим светом, в котором можно найти отражение того лучшего, что есть в тебе, чтобы потом зажечь факел уже совместными усилиями. А взгляд Тарасова у бортика − тлеющие угли. Иногда в них вспыхивают искры, но даже самые упорные головешки, подчиняясь законам времени, остывают. И горят уже за счет собственных ресурсов, а не из-за подпитки извне. Ты же не хочешь стать такой головешкой, Валера. Ты же совсем не этого хочешь. "Не этого", − эхом соглашается он и наконец-то действительно смотрит на Иру. Смотрит жадно, будто и в самом деле был с ней все это время, вот только так впихивать себя в последние пять минут − невозможно, сил не хватит. Валера не может видеть ее перед собой сейчас, не может врать себе, что секс был таким же прекрасным, как и всегда, потому что всегда − это возвращение к знакомому оазису за живительной водой, а сейчас была только пустыня − выжженная, сухая, горячий воздух, обветренные щеки. И ни одной лужи впереди. А потом резко и без предупреждения пошел дождь. Впервые за три месяца устоявшейся жары, как только он перестал искать глазами хоть какой-нибудь водоем. Валера коротко целует Иру в плечо, что-то говорит, не замечая, что именно, и поворачивается на бок. Рука, ложащаяся ему на плечо, стала привычной за последние недели. Они всегда, если остаются вместе, засыпают так, сплетаясь даже во сне, будто дневной жизни для этого мало. Наверное, ее действительно мало, потому что он засыпает, укачиваемый обрывками из прошлого-настоящего-неслучившегося будущего: "О, Чебаркуль", "да ничего с тобой пока неясно", "а что вам велел тренер делать?", "защищай ворота", "ученики часто ненавидят своих учителей, бывает даже, предают", "ну что, дадим шанс полуфабрикату, а то ведь протухнет", "целых шестьдесят секунд, хорошая шайба за это время долетает до Владивостока" − и на своем плече ему видится совсем другая рука, уверенно подталкивающая вперед.