Кто летал и кто падал

Конечно же, это проходит. Постепенно, с бесчисленными рассветами, в которые спать уже невозможно, а подниматься и куда-то идти − слишком рано, с Ирой, накатывающей по утрам мягкой волной: спокойное море, попутный ветер; с ребятами, не дающими ему сконцентрироваться на миражах: тренировки, тренировки, разговоры после, перебрасывание комментариями − до. Тем разговора находится неожиданно много, а запретных − всего одна, и пока что теория вероятности к нему благосклонна, не выбрасывая на поверхность тот самый маловероятный вариант. Так что Валера больше не пытается впихнуть себя в одного человека, но не в группу лиц. Почему-то кажется, что такая авторская терапия, изобретенная им от невозможности закрывать глаза, должна помочь. Во сне ему может видеться все, что угодно, за подсознание и его интерпретации мы, вроде бы, не в ответе, хватай любую отговорку и пришивай наскоро, чтобы не разлетелось. Или держи расползающиеся края пальцами, намертво, чтобы не разошлось, чтобы не подвернулись другие нитки, не идущие в тон. Пальцы затекают, но днем наступает время, когда их можно разжать без боязни остаться без всего. Время, которое не засчитывается. По странной логике, это именно время, проводимое в непосредственной близости от Тарасова в немом монологе по отношению к нему, всегда одном и том же, потому что думать что-либо, кроме мантры "прекрати же со мной случаться" просто не остается ни сил, ни возможностей, ни времени, снова времени: приговорка слишком сложно формируется, не слетает с языка так непринужденно, как "доброе утро, Анатольвладимирович", не сплетается в клубок полушепота "раз − на льду есть только шайба и клюшка, есть игроки свои и чужие, нет трибун и зрителей, два − играть, и играть, и снова играть, три − никого вне поля и вправду нет", и разбегающиеся мысли на тему подобны муравьям: лови − не лови. "Прекрати же" в такие моменты кажется чем-то высокочастотным для тренера и настолько же неочевидным для остальных, что Валера не понимает, почему Тарасов не улавливает монотонную звуковую волну в три удара сердца и пять простых слов. Волна передается им на все возможные локаторы и радары, улавливающие эту частоту, во время прилива. Отлив же, занимающий равную часть его жизни, подобен перегрузке транслирующей станции и полным ее переходом в автономный режим функционирования без связи с внешним миром, если в эфир и пробиваются помехи, то это только отголоски, отзвуки, фоновое эхо. Так что наяву никакие фигуральные толчки вперед Валере не мерещатся. Быть может, потому, что теперь Харламова посылают куда угодно, только не на баррикады. К примеру, в далекие дали. Он стоит в кабинете почти на вытяжку, вкопанный, пришпиленный к полу чем-то, остающимся непроизносимым, и просто оглушенный разочарованием, идущим от человека напротив. Мантра, казалось бы, все не доходящая по назначению, возвращается к нему усиленным бумерангом: ни увернуться, ни закрыть лица. Кулагина поначалу Харламов даже не замечает, с порога прикованный взглядом к методичному перебиранию листков с целью выловить нужный и швырнуть ему, Валере, в лицо, не фактически, так интонацией. Это еще не волна, но уже накатывает, уже не сбежать. Потом он не может отвести взгляд от показательного загибания пальцев − квартира, "Волга", звание ЗМС − и возражает все о том же, все также "Анатолий Владимирович", но на свое имя-отчество или на тон, которым это произнесено, где − невольное эхо других слов и в другом количестве, тренер заводится еще больше, так, что брызги летят в лицо: первые соленые капли, за которыми − та сила, которая если не снесет все на своем пути, то будет упорно точить камень, шлифуя под себя. Ну а что еще он может сказать? "Извините, я не знал?" "Балашов − очень интересный человек, который слышит ответы даже там, где их сроду не было?" "Мне дали, а я не сообразил сразу, что лучше бы отказаться, да и как, как?" − Стоит и ни хрена не понимает... Да уж побольше вашего, едва не срывается с губ. Я же вижу, что вы не только на глупость мою, на незнание "с кем можно, с кем нельзя"... У вас ведь взгляд такой же − неверящий, как мне помнится, какой я уже не надеялся увидеть, но везение со мной давно не случается, а вот вы... Думаете, обмен уже произведен? Квартира, машина − за стукачество? "Ученики часто ненавидят своих учителей, бывает даже..." Да не бывает. Со мной − не бывает. Я дурак, но не подлец. "Не подлец", − вскидывается внутренний голос, в последнее время чуткий до недомолвок, − "а вот врун порядочный, хоть и начинающий. "Я там никого не знаю" − как же, наглая ложь, Валера, да ты и сам в курсе. А то неясно, откуда ветер дует: Балашов, снова Балашов. Все еще помощи хочет, а раз хотеть теперь непродуктивно, требует в манере ультиматума − бери и запоминай, где брал, кто тебе это дал, да не отнекивайся потом, что не понимал ни черта. И тонешь еще глубже, потому что гордость и желание иметь собственное жилье и новую машину, чтобы перед девушкой красоваться, оказались сильнее здравого смысла. Что же, Валерий Борисович, вы почти утонули. Всплывать будете?" Он пробует, но как-то не так: выловив из всего монолога Тарасова единственное слово *Канада*, среагировав по-мальчишески скоро, срываясь на шепот и автоматически переводя взгляд на Кулагина: не послышалось, действительно? Действительно, опускает ресницы Борис Павлович, и смотрит при этом так, что все Валере понятно становится и про Канаду, и про то, куда он сейчас вылетит со своим восторженным шепотом. − Пошел нахер отсюда, − звучит недвусмысленный отвод, и Харламов еще успевает подумать, что а крепко его Тарасов послал в пешее эротическое, не стесняясь присутствующих, хорошо хоть, в сопровождающие набиваться не стал, с тренера бы сталось. А потом прямо перед носом захлопывается дверь, да так резко, что Валера еле успевает убрать пальцы с косяка и совсем не успевает отойти, слыша за шумом в ушах обрывок тарасовской фразы: − ... и вот в это вот я, − предложение прерывается повторно, причем неясно, запнувшимся тренером или же перебившим того Кулагиным: − Толь... В этом "Толь", как в коктейле придорожного бара, намешано слишком много заменителей и красителей, чтобы за ними угадать чистый спирт. Но, видимо, у Тарасова давняя привычка к дрянному алкоголю, и пропорции уже не вводят в заблуждение: − В это вот вкладываешься, лепишь что-то, но нет, он же сам все знает, бестолочь. Что мне ему, свои мозги прикрутить? Так ведь не поможет. − А ты не лепи, − предлагает Борис Павлович. − Хватит уже над душой-то стоять, пусть сам решает. И ошибки совершает тоже сам, невозможно предугадать все, ты же не второй раз живешь, а просто направляешь. На этом моменте Валера, наконец, понимает, что все еще стоит под дверью, и решает, что одного подслушанного разговора с него достаточно. хватит, с тем контекстом еще разобраться не успел, куда новый запоминать. Только в голове все равно бьется "и вот в это вот я", шуршит половинкой газеты, которая совсем не стыкуется с продолжением про "вкладываешься". Потом начинается дождь, он ловит Иру на полпути между институтом и местом встречи, и они долго стоят под козырьком чужого подъезда, пережидая грозу и рефренное "и вот в это вот я", то есть, конечно, последнее пережидает Валера, Ира же думает, что он просто переутомился на тренировке и никак не может перестать махать клюшкой внутри себя. Позже, уже в квартире: она сушит на бельевой веревке промокшую кофту, он − кидает мокрые носки на батарею, один удачно, второй сползает, приходится наклониться и положить повторно − слегка отпускает, заморозка в виде дождя и Иры начинает действовать. Действует она и дальше, когда они вместе, когда он старательно не ищет в чужих глазах того, чем там нет, когда наконец-то можно не думать даже отдаленно: ощущения берут свое. А потом происходит ночной разговор с Ирой, неловкий и сумбурный, в основном потому, что каждый из них говорит о своем. Она, спрашивая его: "А сам ты о чем мечтаешь?", на самом деле задает вопрос "Валер, вот то, что у нас с тобой сейчас − это надолго?" Он, отвечая "И я, конечно, мечтаю", не попадает ни в один из вопросов, потому что нет уточнения, нет конкретики ни про матч, ни про них. Просто факт − да, мечтаю, категория фантазирования на тему мне свойственна. На какую тему? Ир, тебе же не нужно это знать, ты бы и рада понять, но не выйдет, раз даже я стою себе между стогами "и вот в это вот я" и "кто-то раскручивает спираль, кто-то − просто в сторонке следит за этим" и не знаю, к которому подойти. И Валера говорит вместо стогов о хоккее, потому что это универсальная тема, потому что Ира же должна понять, что для него, как и для любого игрока команды, важен этот столько лет ожидаемый матч, куда попасть бы, стать частью тех, кто привезет домой победу или хотя бы воспоминания о достойной игре... И в какой-то момент настолько увлекается, что не слышит вопроса за ириным "Ну а кроме канадцев?", прозрачной интонации "А я-то насколько тебе нужна в этой распланированной жизни?": внутренний транслятор сбоит, тумблер не передергивается, вот Валера и отвечает честно и не задумываясь "ну а кто там еще?", где слова совсем о другом: "я бы хотел, чтоб сильнее, но не могу". И Ира соскакивает с подтекстов на прозаическое "построить дом, посадить дерево", чтобы наверняка, чтобы в лоб и без трактовок, но слышит все то же − "после финиша". И понимает, что у таких, как Харламов, финиш оканчивается вместе с жизнью: слишком далекоидущие цели ставит, вся жизнь − череда матчей, половину из которых придумываешь себе сам за нехваткой важных игр в графике. Значит, сын и нормальные отношения − после финиша, после Канады. Для Иры Канада − всего лишь страна в Северной Америке, которая может забрать больше, чем в состоянии принять, страна, которая далеко и совсем не про нее. Но даже если бы не было этого матча, Валера нашел бы себе новую Канаду и помасштабнее старой, в которой для него сплелись такие вечные вещи, как мечта и цель, и планка, выше которой прыгнуть, и результат, которым жить потом до новой цели. А Ира слишком эфемерна, чтобы стать для него такой Канадой. Губы дергаются, чтобы сложиться в понимающую улыбку, вот только кому здесь врать, если их всего двое? Неоконченное движение не остается незамеченным, и поцелуй в висок − это почти удар указкой по пальцам как в школе, когда делаешь что-то неподобающее: отвлекаешься, не слушаешь, занят другими мыслями. "Вот только не нужно говорить, что есть любовь и все такое" − ведь даже не удар еще, так, легкий щелчок по коже, пробный шар, уходи, пока по ногам не прилетело. "Не моя история" − это, казалось бы, прямее некуда, но добивает Валера иначе: "мне вообще кажется, что кроме хоккея мне в этой жизни ничего не надо". И тянется к ней, чтобы спасла, чтобы доказала обратное, она же может, ведь получалось раньше, получится и теперь, только верь, пожалуйста, за двоих, я вручаю тебе ключи и право отпирать дверь, когда потребуется. А Ира смотрит на его зажмуренные глаза и понимает, что спасать тут надо ее, ошибившуюся дверью. Продолжения фразы она, к счастью, не слышит, выйдя за неправильную дверь раньше, чем получила бы контрольный в висок. Потому что там больше правды, чем за все время их отношений. И Валера говорит действительно про хоккей, не подменяя понятий. Что с того, что это слово для него с некоторых пор вмешает в себя куда больше, чем просто игру с клюшками и шайбами? Он ведь не думает об этом, пока не накатывает прибой.