Кто летал и кто падал

События после разворачиваются одновременно в двух измерениях. В первом Тарасов проводит им ознакомительную экскурсию по методам противника, демонстрируя смонтажированную хронику. Из методов там − только грубые приемы, и кто-то присвистывает полушепотом "вот повезло так повезло, громилы какие-то". Валера молча соглашается: медведи и есть, но его не столько пугают "вышибалы противника за бортик", как то, что происходит вне учебной киноленты. Потому что во втором измерении Харламов обрывает телефонные провода тщетными попытками дозвониться до внезапно ставшего нужным человека. "Алло, Ира?... А можно Иру?", "Извините, а вы не знаете, где... Позже? Хорошо", "Ира, я... Нет еще? А когда будет? Не сказала, понятно". "Обиделась", отстукивает в голове. Может, не стоило тогда про Канаду и матч, девчонка же, им вечно кажется, что спорт − это просто игра, и это проходит. А это жизнь: не видоизменяется, только чередуются ледовые площадки, и, конечно же, не проходит. А еще не проходит прибой, заевшая стихотворная пластинка в голове и сам Тарасов, который случается не только в полутемном зале, где Валера не знает, что рассматривает внимательнее: черно-белые кадры или же силуэт человека, вокруг которого в последнее время сплелось слишком много всего, − но и закономерно − на льду. Они тренируют обводку. Здесь уже не спасает вольный стиль и импровизация, счет идет на количество. Двоих − это совсем просто, с тремя игроками проблем тоже не возникает, а потому счет продолжается дальше, до поставленной тренером планки в пятерых. Пятерых − и все это одному. Своеобразная проверка на прочность и кредит доверия сразу − "ты же хотел сам шайбу вести? Ну, давай, показывай, на что способен". И он показывает. Обходит первого, игнорирует явную подсечку от второго, уходя вбок, завершает маневр с третьим, с четвертым они просто разлетаются в разные стороны, хотя игрок вроде бы летел по встречной... пятого обойти Валере не удается. Падать уже привычно, после стольких-то тренировок, и совсем не больно: восприятие притупилось. Больно не успеть подняться до нотации, которую выслушиваешь, глядя на тренера снизу вверх, потому что и так − слишком, можно было не добивать. Но кого он об этом просит, пусть и молча? − Ты должен читать их мысли, ты должен понимать, что у них на уме раньше, чем они сами это поймут. А ты я вообще не понимаю, о чем думаешь! Об Ире. Вот сейчас, соскребая себя со льда в вертикальную позицию, ловя прищуренный тарасовский взгляд и краем глаза − ободряющий кивок Кулагина, который, видимо, считает, что кто-то пережимает с выставлением планок и сроком реализации перелета через них − он до невозможности четко думает об Ире. И ни о чем другом, даже тренировка отрабатывается механически, диалог поддерживается на автомате, хотя его, по счастью, сегодня никто особо не теребит. Вечером Харламов снова звонит, уже из дома, но получает все тот же вежливый ответ "еще не вернулась", звучащий примерно как "извините, связь прервалась ". Валера не понимает, откуда у него предчувствие, что работать ловцом во ржи уже поздно, потому что пропасть случилась раньше, чем заметил кто-либо из них двоих: и ловец, и ловимый, хотя роли успели поменяться не раз за время перелистывания страниц, и не скажешь теперь однозначно, каковы они сейчас. Так что остается только свободное падение без страховки и парашюта. Несколько секунд, в которые не вклиниться, не успеть. Но он все равно пробует и когда, наконец, Ира снимает трубку, забывает и про обучающую хронику, и про лед, да вообще про все. Стартует, не оглядываясь: буркает что-то Гусю, игнорирует привычный металл в знакомом голосе "Харламов! Куда?", не отвечает на молчаливые вопросы, написанные на лицах других игроков − просто бежит к главному корпусу МГУ, едва успев прихватить по дороге цветы. Роз не оказалось, пришлось брать гвоздки, зато их много. Ира не смотрит на гвоздики, зато смотрит ему в лицо. Не спасает привычное объяснение "стою и стоп себе думаю, ну не дурак ли я? Я тебе звоню, звоню..." Не спасает и то, как Валера пытается ее обойти, уходя от взгляда, как недавно − от подсечки: Ира поворачивается вместе с ним, как стрелка компаса, реагирующая на колебания. − Скажи, я может что-то не так сделал? − почему-то с ней он никогда не умел спрашивать прямо, и эта уточняющая вежливая форма подходит диалогу так же, как ему − любимая куртка на плечах. − Да, нет, просто по учебе завал, − легко отвечает Ира. Как будто не больно. Как будто то закрытие двери означает больше, чем простое соприкосновение дерева с косяком, случающееся по десятку раз на дню. "Все как-то одновременно: Канада, матч, тренировки, ты, я-дурак, ну не молчи, не отворачивайся от меня, Ир, ну вот же он я, ото всего сбежал к тебе, хотя Тарасов мне потом голову открутит и на месте водрузить забудет, так что есть час, не больше, давай погуляем, давай же, не отдаляйся от меня", − думает Харламов, озвучивая только половину из этого, ту, с предложением о прогулке и наплыве ряда событий на него одного, потому что произнести вслух остальное почему-то стыдится: то ли не солидно, то ли боится, что не поверит, он же обычно сдержаннее, даже с ней, даже когда вместе, а тут как прорвало. Так что лучше молчать и дозировать фразы, медленно всыпая их в разговор. − Валер, вот ровно в этот час я сегодня очень занята. − А завтра? − не сдается он. − А завтра еще хуже − экзамены. Ира разворачивается, договаривая фразу на ходу, и Валера спрашивает даже не ее, а спину в синем пальто: − Это что, предлог, чтобы меня послать? Гуляй, хоккеист, свободен? И она сбивается с шага. Отвечает, все еще не поворачиваясь обратно, давая возможность догнать-обойти, но сегодня он глух к подсказкам. − Нет, Валер. Это правда. Не особо верится, но ладно, у нее действительно может быть завал, все же Ломоносовский, с ириной-то ответственностью к зачетным мероприятиям и упорством, граничащим с перфекционизмом. − Но тебе ведь было бы проще, если бы это было обычное, как там у вас, мальчишек, называется, − динамо? − а вот это уже говорится ему в глаза, причем не с расстояния, и когда только успела вернуться на исходную? − Ира... − И-ра! − вклинивается в их разговор чей-то бойкий голос. Он не присматривается особо, какая то девушка за ее спиной, одногруппница, наверное. − Ир, ты долго еще? − Иду! − отзывается та, а потом снова смотрит на Харламова. Как-то жалостливо даже, его ощутимо передергивает. − Знаешь, зря все это, − она поднимает руку, не давая Валере закончить, что бы ни начинал. − Все − зря, видишь? − Зря? − нет, Харламов ничего не видит, абсолютно ничего. − Ир, это как понимать? − Просто понимать, − она прячет руки в карманах пальто, хотя на улице совсем не холодно. − Бывает, что люди сходятся, потом расходятся. Ну не подходят они в чем-то друг другу, и на это что-то невозможно закрыть глаза. Просто ты зря случился, Валер, − вздыхает она и как-то автоматически поправляет ему воротник рубашки, забывая про оборонительную позицию "руки в карманах". − Поэтому прекрати. − Случаться? − у него очень ломкий голос, потому что Харламов боится услышать "да" и знает, что услышит именно это. Потому как такая фраза − надо же, она у них одна на двоих была, оказывается − иначе окончиться не может. Ира кивает, не произнеся ни звука, а дыхание все равно пресекается. Ей повезло, наверное. С характером, с выдержкой, с внимательностью и с природным умением ставить точку, стирая отточие. Всем бы так повезло. − Ир, ну опаздываем же! − снова подает голос та же одногруппница, и Валера понимает, что вот сейчас она развернется и если когда-нибудь и вернется в его жизнь, то уже в другом качестве. Понимает и не хочет понимать. Не хочу. Не надо. − Извини, − пожимает плечами Ира, словно не понимая, почему она еще здесь, и смотрит как-то вскользь, по касательной, будто прямой взгляд уже не годится ни как оружие, ни как указка − приподнять подбородок, повернуть голову, выяснить что-то, − но у меня институт. − Да, конечно. Он несколько секунд провожает ее глазами, потом разворачивается, чтобы вернуться на тренировку, с которой так поспешно сбежал, но все же оглядывается, не пройдя и пяти шагов. Конечно, Ира уже внутри, ее не видно. Только отчего-то кажется, что сейчас на ее лице нет этой вежливой улыбки. Впрочем, Валера не может знать этого наверняка. И, наверное, даже предполагать не может, потому что внезапно понимает, что совсем не чувствует человека, с которым провел столько времени. Как же он плохо разбирается в людях. С Ирой они расстаются, будто и не сходились вовсе. Никаких общих футболок, потерянных носков в ее квартире и лишней зубной щетки в стаканчике − в его. Наверное, люди и вправду выключаются из жизни друг друга с одним передергиванием тумблера, если никто из них и в самом деле другому не нужен. Есть только брошенное на бегу "я у тебя вчера накидку оставила, заберу завтра вечером, можно?" И вот это "можно" окончательно говорит обоим о том, что всё, финиш. Потому что иначе бы даже вопроса не возникло. Следующий день проходит как в тумане: Валера не может сосредоточиться, играет из рук вон плохо даже по собственным ощущениям, и Тарасов не выдерживает: "Мне все равно, где ты шатаешься в свободное время, но чтоб таких самоволок, как вчера, больше не было, или вон собирай вещи и катись отсюда: мне не нужен хоккеист, которого по кускам надо собирать не из-за травм, полученных на льду. Понятно тебе, Харламов?" Понятно, Анатолий Владимирович. И что не выгоните, тоже понятно. И что личное на игре отражаться не должно, у вас ведь не отражается. Только куда мне до таких высот, я еще играть не выучился, чтобы практиковаться в вещах посложнее. Он ждет вечера как спасательного круга. Накидка давно найдена, чайник поставлен кипятиться повторно, напольная лампа существует в двух режимах − включенном и выключенном. Когда раздается звонок в дверь, торшер светится веселым оранжевым светом. Включен. Ира стоит на пороге − именно на границе: зайти в квартиру значит потянуться за ускользнувшей нитью, а быть за ней − нет, еще не настолько разошлись края − и почему-то не спешит забрать протянутую накидку. − Легче стало? − как-то странно спрашивает она. − Ир, − Валера хочет оборвать предложение на этом интонационном обращении, но потом все же договаривает, − ну какое легче, о чем ты? − Значит, станет, − уверенно говорит она. И от этой уверенности, звучащей за двоих, становится жутко. Настолько, что Харламов забывает, что оправдываться не хотел, просто спросить, что это было вчера, у института, просто узнать, так ли понял все. Он больше не стыдится своих слов и готов признать, что сам виноват, если это что-то исправит: − Ладно, послушай, я дурак, но... − Ш-шш, − палец, приложенный к губам в извечном жесте, требующем молчания, и какое-то просительное выражение ее глаз вынуждают Харламова прекратить искать пути и тропинки и просто послушать. − Знаешь, Валер, я ведь не миротворец, − очень медленно подбирая слова, говорит она. − Я человек. Такой же человек, как и ты, и в чем-то − такой же эгоист. Я не умею жертвовать собой ради кого-то другого. Если мне с человеком хорошо, а ему со мной нет, это не та ситуация, где я буду просто смотреть, куда течение вынесет. И если бы был внешний фактор, который мешает приравнять две части выражения − нас с тобой − его можно было бы вывести за рамки уравнения. Ты понимаешь, о чем я? − Да, − ответ срывается с губ раньше, чем Харламов успевает добавить что-то еще. Внешний фактор. Ну, конечно, его невнимательность, постоянное витание мыслями где-то в другом месте, только не с ней, реплики невпопад... Если бы он встречался с кем-то еще, это бы все объяснило, но Ира никого не обнаружила рядом с ним. Потому что смотрела куда угодно, только не на боковые трибуны. − Но такого внешнего фактора нет, − вторит его мыслям спокойный голос. − И здесь мне остается только отойти в сторону. Потому что я не лечу от внутренних демонов, я не спасаю тех, кто желает тонуть. Я не панацея, не универсальное средство от всех твоих проблем, Валера, и я... − она как-то рвано выдыхает и поджимает губы, закрывая глаза, чтобы не видел, не понял, что все-таки больно − придти и вот так вывалить все разом, решиться порвать ненужную нить − самой, но сегодня он улавливает малейшие колебания в ее настроении, потому подается вперед, чтобы успокоить-среагировать-обнять: − Ир, да ты чего... Она не шарахается, просто очень аккуратно и даже как-то бережно отстраняется. Так, что Харламов молча убирает руки, ни о чем не спрашивая. Принимая. − Всё. Всё уже, всё, всё нормально. Накопилось вот, и. Остаточные эмоции накопились. У них обоих. А потом прорвались. Это нормально, это бывает. Потому что вместимость грудной клетки все равно конечна. − Валер, я не хочу вечно быть той, кто тебя вытаскивает, когда ты цепляешься за какую-то опору внутри себя и не хочешь, чтобы тебя держали, − подытоживает Ира, отстукивая незамысловатый мотив пальцами по косяку. − Это не моя роль. − Не вытаскивай, − это не голос, это звук сминаемого листа, сквозь который не различить слова. − Просто будь рядом. − Просто? − полуулыбка-полуусмешка. − С тобой просто не получается. И "быть рядом" и "быть вместе" − это не одно и то же. Ты поймешь потом. Я надеюсь, что поймешь. Потом − возможно, но когда еще наступит это "потом". Нескоро. И навряд ли завтра. Сейчас же Харламов видит только, что Ира разворачивается к выходу и быстро спускается вниз, убегая от его еще не сформировавшегося понимания. Комкает в пальцах накидку, которая весит совсем не как легкая тряпочка, а куда больше, и запоздало спрашивает, выбегая вслед за Ирой на лестничную площадку: − А накидка? − Выброси, − она улыбается ему сквозь лестничный пролет и их ушедшее время. − Но ты же за ней приходила... − Нет, − Ира чуть подпрыгивает в нетерпении, потому что не хочет продолжать диалог, и улыбка ползет на лицо: усиленная, двойная, как экспрессо: невыносимой крепости для одного, − не за ней. Она больше не оборачивается. Он крепче вцепляется в оказавшуюся ненужной вещь и слушает звук каблучков, отстукивающих веселую мелодию по бетонным ступенькам. Где-то на первом этаже закрывается металлическая дверь, врастая в косяк.