Кто летал и кто падал

Смена кадра − это совсем не переключение одной черно-белой спортивной хроники на другую. Это именно момент, когда из диапроектора вытаскивают слайд и не успевают поставить новый: тот не найден, оказался бракованным, нечетким или же вовсе еще не смонтажирован, приходите через неделю. И ты все ждешь следующего эпизода ленты по заданной тематике, ерзаешь на месте, оглядываешься, а вместо картинки видишь и видишь пустой экран, на котором ничего, вообще ничего нет. − Валер, − пихает его локтем в бок Гусь. − Ты чего смурной такой? С Иркой что? − С Ирой, − автоматически поправляет Харламов, потому что не любит и никогда не любил никаких производных имен и их изобретательных сокращений. − Не, Саш, нормально все. И вообще, и с ней. Правда, нормально, не смотри так. Заходила вчера. − Заходила и осталась? − понимающе тянет Гусев и на вопросительное выражение его лица реагирует простодушным пояснением. − Вы же вечно с ней по графикам не совпадаете, а позавчера ты так стартанул, никому ничего не сказав, что и без того понятно было, куда коньки навострил. Хотя Тарас, конечно... − А что Тарас? − Валера вдруг понимает, что забыл поинтересоваться, как вообще закончился тот день. Только про превышенный лимит на самовольное устранение с тренировок выслушал постфактум и все. − Да ничего. Еще полчаса тогда погонял и тренировку свернул. Говорит, если у вас сегодня вместо ног и головы работают другие инструменты, все свободны, все по девочкам, − Саша слегка хмурится, пытаясь, наверное, припомнить еще какие-то детали, но потом бросает это занятие. − Прям так и сказал? − Ну, может, не слово в слово, но да, так, − Гусь пожимает плечами, мол, что такого-то, потому что не слышит за повторенными словами интонации и акцентов. Валера − слышит. − У него как-то заметно настроение упало еще на десяток градусов, да оно у Тарасова в последнее время вообще никакое, заметил, наверное, но хоть на нас не срывает, сам разбирается. И вообще понимающий он, сказал, "развлекайтесь, молодняк" и отпустил. − И всё? − утоняет Харламов, когда продолжения не следует. − Угу. А чего еще-то? Отпустил и прекрасно, а то тренировки уже на износ пошли, приходишь домой − и на горизонталь, чтобы через шесть часов по будильнику снова круги наматывать. Канада Канадой, но жить-то когда... Дальше Гуся Валера уже не слушает, потому что "А чего еще-то?" звучит подозрительно похоже на другую фразу. "Ну а что еще тебе хочется знать о Тарасове?" − с интонацией человека, уставшего ждать ответа, всплывает в мыслях вопрос, который настойчиво бьется в голове уже которую неделю подряд. Впрочем, ответ не меняется тоже. "Не знаю. Что-нибудь живое". Живое − это вырезать слова в собственной эпитафии, заранее и красивым почерком. Или просто выхлопнуть их вместе с очередным выдохом. Или сдерживаться, долго, устойчиво, а потом все равно сказать. И надо же такому случиться, что быть услышанным, да еще тем, кому адресовалось, пусть и случайно. "Развлекайтесь, молодняк, а у меня из доступных развлечений − только сублимация на льду, да и та приедается, так что вы по девочкам, а мне − в кабинет, схемы замыкать: рутина убивает лишние мысли лучше всего на свете". "Нет, тебе явно недостаточно чужих откровений. Думай лучше о хоккее, если Канада и если поедешь, лучше знать заранее, на что рассчитывать. Думаешь, там все так просто будет?". − Ну, это драка, комментировать не буду, − вторит его мыслям знакомый голос. − Просто, ребят, будьте готовы. И льются речитативом простые слова, в которых, как внезапно понимает Валера, участия и переживаний не больше, чем может позволить себе Тарасов, а ведь все равно прорывается: в интонации ли, в намеренно спокойном тоне. Хорошо, что озвучка кадра всегда запаздывает. Плохо, что она все же наступает. Диапроектор, ручку которого кто-то неутомимый крутит с вышколенным упорством, зажевывает пластинку, и смена эпизода происходит с опережением. "Ира", − думает он. Ну не могло так все за пару дней, неправильно, невсерьез. Отойдет, вернется, наладится. "Тарасов" − наслаивается новый кадр. И он точно не будет ждать, пока старый окончательно поблекнет. − Харламов! − гремит от бортика недовольный голос. И Валера едет через все поле, замирая у самого края, не доезжая до границы какой-то метр, а все легче: не вплотную, вне зоны досягаемости фоновых вопросов. − Я предупреждал, что здесь ты должен заниматься хоккеем, а не собиранием мозаики из себя? − словно между делом интересуется тренер. Таким тоном спрашивают о погоде и прочих прозаических вещах. − Да, − кивает Валера. Предупреждал, предупреждение проигнорировано, мера пресечения не замедлит последовать: − В таком случае, раз тебе все ясно, то коньки со льда, будь любезен. Иди, прогуляйся, разберись с важными делами, ради которых не всегда с тренировки сбежишь, маму вон навести, чем ты там еще занимаешься... На сегодня свободен, на завтра − посмотрим, − звучит расширенная версия посыла "все по девочкам" с детализацией вариантов специально для него. Вот только куда сбегать? К себе в Тушино, чтоб там постепенно высохнуть в экспозицию для гербария, потому что никто не придет, занавеску не отдернет, не переставит ближе к свету, не польет вовремя? Или к маме, которая будет проникновенным голосом интересоваться, что случилось, потому что настроение у него на лице написано? Или к Гусю, которому рассказать можно еще меньше, чем маме? Хотя нет, ровно столько же дозированного "все в порядке". Потому что то, что Валера тут подумал на досуге, а что будет, если Тарасова вдруг выключить из его жизни и понял, что Иру отпустить и Ире его отпустить было возможно, а здесь − нет, уже нет, − так вот, эта информация сама по себе ничего не стоит. Её легко можно списать на уважение профессиональных качеств тренера, привычку и придуманную взаимосвязь между льдом, победами и третьим звеном. А взаимосвязь есть. И совсем даже невыдуманная. И привычка, конечно, тоже есть. Вот только не ко льду и не к ассоциации игры с тренером, а просто к человеку, который лепит, как может. И, странное дело, его методы больше не кажутся странными, скорее, обоснованными вполне понятной логикой, неясной только если не знать ее подоплеки. Так что сбегать некуда. И не к кому. Да и бежать − внезапно понимает Харламов − больше не хочется: это его мир смены ледовых площадок и разных команд на льду. Не меняется только судейский состав, который сам себе назначил. − Я лучше тут посижу, − качает головой Валера и видит, что к тому, что он захочет остаться, Тарасов был совершенно не готов. Потому что каждый из них думает, что уже изучил другого. А потом случаются непредусмотренные сюрпризы, сужающиеся круги, сбивающие выставленные настройки по манере поведения с собеседником. И недоумение по этому поводу у них тоже общее, одно на двоих. − Пассивная отработка навыков? − поднимает брови тренер, маскируя удивление под напускным спокойствием. − Раньше, помнится, ты ей не увлекался, ненавидел и всячески избегал... В осязаемом отточии стынет вопрос о причинах таких перемен. Валера предпочитает дать другой, абстракто-общий, о синониме слова "когда-то". − Раньше я много чего не делал, − например, не смотрел на вас иначе, чем на тренера: как на человека. Вы же этого хотели? Точнее, не совсем этого, но о прочем умолчим. − Ну, посиди, если со скамейкой еще не сросся, − саркастически замечает Тарасов, вот только сарказм вместо того, чтобы настояться, за эти месяцы поизносился и развевается сейчас за спиной у тренера потрепанной шалью. Зато эти слова оказывают отрезвляющее действие: Валера действительно следит именно за тренировкой, а не за причудливой вязью собственных мыслей. Отмечает, когда плановая отработка заканчивается, и вместе с остальными движется в сторону раздевалки. − Харламов, зайди на минуту, − останавливают его четыре слова, и тренер кивком головы указывает на кабинет. Валера пропускает команду вперед и заходит в приоткрытую дверь, гадая, какие новости по сложившейся традиции, связанной с локацией, он услышит сегодня здесь. Вот только новостей ему никто сообщать не спешит: Тарасов перебирает бумаги на столе, сортируя их по одному ему известному принципу, упражняется в кидании лишних листов в мусорку через плечо и вообще всячески делает вид, что никого тут нет. − Анатолий Владимирович, − напоминает о себе Валера, хотя и понимает, что тренер вряд ли на самом деле о нем забыл. И, действительно, тот прекращает приводить в порядок стол и, резко поднимая глаза от бумаг в лучших традициях жанра, спрашивает: − А скажи-ка мне, хоккеист Харламов, чего бы ты хотел больше всего? Валера теряется. Это − не тот вопрос, на который можно дать мгновенный ответ. − Ну, как, − он никогда не задумывался... хотя чего тут думать, очевидно же. − Играть. Матчи, шайбы на счет, Канада, каждый хоккеист о ней... − Это неправильный ответ, − снисходительная улыбка мелькает на лице Тарасова и держится там ровно столько, чтобы Валера ее заметил, потом лицо тренера принимает привычное отстраненное выражение. − Больше всего, Харламов, надо хотеть жить. Жить − и играть в твоем случае, раз ты эти понятия разносишь, но никак не только последнее. Валере странно это слышать. Тем более от человека, у которого, по собственным словам, Канада − мечта всей жизни. Канада связана с игрой, игра − с тренерством, под грифом тренера ЦСКА проходит вся жизнь Тарасова, куда больше-то жить, куда, когда тот почти достиг своей мечты? Разве это − не жизнь во всех ее красках? Анатолий Владимирович что-то перепутал, это он, а не Валера, понятия разносит. Тарасов подмечает его замешательство и коротко вздыхает. − Думаешь, я не понимаю, что невозможно запирать себя на льду круглосуточно? Что у любого графика систематического натаскивания есть предел? Понимаю. Не поощряю такие отлучки, как ты тут недавно устроил, и сопутствующее витание в облаках, но понимаю. И если бы тебя они как-то переключали с рабочего настроения на нерабочее, а потом обратно − это сколько угодно, не на долгосрочную перспективу, конечно, но если отвлекся от хоккея и тренировок, изволь потом вернуться к работе в нормальном настроении. А тебя, Харламов, включить обратно забыли. Или плохо старались, что ты который день пришибленный ходишь, и мигаешь, как лампочка перегорающая: то ты здесь, то не здесь, − Анатолий Владимирович опирается рукой на стопку собранных бумаг и заканчивает монолог совсем другой интонацией: уже по-деловому, без лишних пояснений. − Это твоя жизнь, лезть не буду, еще чего не хватало, так что переключайся сам, раз по-человечески как у всех у тебя не выходит. − А у вас так не бывает? − внезапно спрашивает Валера, хотя и чувствует, что вопрос из разряда поддержания темы может относиться к совсем другой категории. − Как? − уточняет тренер, вроде с любопытством даже. − Ну чтоб включить обратно забыли. − Нет, Харламов, − подумав пять секунд, отвечает Тарасов с легкой усмешкой. − Потому что я ни на что не переключаюсь, потому и проблем твоих у меня нет и быть не может. Ну, конечно. Поэтому чье-то настроение скачет хоть по Цельсию, хоть по Фаренгейту, и амплитуда колебаний описанию не поддается, но зато "на нас не срывает, сам разбирается". И поэтому, наверное, Валеру накрывает непонятное ощущение, в котором перемешаны кулагинское "тебя же не хватит" и собственное "я бы, наверное, уже в гербарий превратился". Кто вам занавеску отдергивает, Анатолий Владимирович? А прямой свет дает, чтобы листья не желтели от его нехватки? А почву увлажняет? До каких пор можно воду из собственных ресурсов черпать? Собой питаться вы умеете, хорошо умеете, тлеть − тоже, но это может закончиться только затуханием, неужели вы не видите? "Ты же не хочешь стать такой головешкой, Валера" − запоздалое предупреждение, потому что гербарием он тоже быть не хочет. И не хочет, чтобы им стал Тарасов. Это понимание приходит без предупредительного в воздух, с простыми словами "я не хочу, чтобы было так, как сейчас". − Везет, − говорит Валера вместо "я вам не верю", потому что надо же что-то сказать, чтобы закрыть паузу и закрепить новую точку отсчета. − Конечно, − соглашается Анатолий Владимирович вместо "Если бы". И неясно, кто из них с этого момента сильнее упражняется в подтекстах.