My Life Symphony

Примечание: дорогие читатели, спасибо всем, кто все еще со мной и продолжает читать этот фанфик. Извиняюсь, что заставила вас ждать с: В этой главе было запланировано много деталей, которые требовали более глубокого исследования, поэтому, если получите передоз от информации здесь, заранее прошу простить меня :) Спасибо за ваше терпение, я ценю это. Желаю приятного чтения!

I've never had a yearning quite like this before Now that you are walking right through my door Никогда прежде я не тосковал так, как сейчас, Когда ты заходишь в мою дверь… Lenny Kravitz — Again

— Кит, вот только не говори мне, что у вас ничего не было. Следующее утро началось именно с этой фразы, когда Джоанна обнаружила меня и Пита, спящих вместе в одной постели, да еще и под одним одеялом. Наверное, то, что мы переспали — это первое, что пришло бы в голову любому, кто застал бы нас вот так. Но это не было правдой. — Джоанна, ничего не было, — твердым тоном сказал Пит, зашнуровывая ботинки. — Китнисс немного перебрала накануне, поэтому я довел ее до общежития. — Ты хотел сказать «до постели»? — усмехнулась Джо, расчесываясь. Похоже, она уже успела принять душ, пока мы тут пытались проснуться. Пит бросил на нее хмурый взгляд, но ничего не сказал. — Джо, чего ты прицепилась? — спросила я с раздражением в голосе. — Нууу, — протянула Джо, делая театральную паузу, — просто я не считаю это нормальным, когда у двух молодых и привлекательных людей, которые в отношениях уже, хмм, почти четыре месяца, до сих пор не было секса. — И что же в этом ненормального? — Как минимум, это не полезно для здоровья. Гормоны там шалят, химия играет, все такое. Я скрестила руки на груди, одарив Джо тяжелым взглядом. — Что, не убедила? — в ответ я отрицательно покачала головой. Джо пожала плечами, словно говоря: «Ну и ладно», и удалилась в гардеробную. — Эм, Китнисс, — позвал Пит и я повернулась к нему, — я пойду, не хотелось бы нарваться на неприятности, пока я здесь. По идее, парням в женском общежитии находиться нельзя. — Хорошо, — я вышла вместе с ним в коридор, прикрыв за собой дверь. — Прости за Джо, ей не стоило… — Не бери в голову, — Пит смущенно улыбнулся. — Большая часть моих знакомых согласилась бы с ней. Ну, а мое мнение ты и так знаешь. — Да, — мое лицо почему-то стало пунцовым. — Пит, я… не хочу, чтобы ты уходил. Пит заключил меня в объятия, запечатлев легкий поцелуй на щеке, вызывая этим целый рой мурашек, радостно загарцевавших по всему моему телу. — Китнисс, я не на войну отправляюсь. Мы скоро увидимся. А ты, — невесомое прикосновение к самому кончику носа, от чего мои глаза закрылись сами собой, — не забудь о том, что пора готовиться к экзаменам. Не удержавшись, я захихикала. Хоть кто-то не забывает давать мне волшебные пинки под пятую точку. Я обняла его за шею, теряясь пальцами в его мягких волосах, а он обнимал меня за талию, и в местах, где были его ладони, расцветали пульсирующие огненные цветы, своими длинными веточками захватывая мое сердце в цепкую клетку, и распространяя по венам нестерпимый жар… — Мне пора, — его тихий голос лился сладкой мелодией, от которой я буквально таяла. С тяжелым вздохом я кивнула и одними губами прошептала: «До встречи», а он в ответ подарил мне ласковую улыбку. Пит отошел назад, медленно выпуская мои руки. Кончики наших пальцев соприкоснулись на мгновение, и все мое тело откликнулось на это расплавленным теплом, какое бывает, когда нежишься у лесного костра в ночной прохладе. Мы провожали друг друга взглядами ровно до тех пор, пока Пит не скрылся за поворотом. Я юркнула обратно в комнату, не переставая улыбаться. Из гардеробной тут же послышался немного отрешенный голос Джо: — Проверь телефон. Я вчера переслала запись признания Марвела тебе. Почувствовав укол совести, я послушно взяла телефон в руки и открыла почту. Да, все так. Джо прислала запись, когда я уже седьмой сон видела, наверное. Не став медлить, я переотправила запись Хеймитчу с припиской: «Осторожно, в письме бомба! Шучу. Извини за эту глупость». — Убедилась? — в голосе Джо послышались нотки горечи. Неужели обиделась?.. — Да, — ответила я, закрывая почту. — Слушай, Джо… — Не нужно, Кит, — Джо со вздохом опустилась на край кровати рядом со мной, — это ты меня прости, мне не стоило… лезть вот так. Надеюсь, Пит не в обиде? — Нет, что ты, — я повернулась к ней, чувствуя облегчение: злость как рукой сняло, — он точно не обиделся. — Ну, а все-таки, — глаза Джо как-то странно заблестели, — когда вы собираетесь? Я покачала головой, начиная краснеть: — Понятия не имею. Если честно, мне не хотелось бы загадывать. — То есть, ты… вообще никогда об этом не думала? — Ну, — замялась я, — иногда я об этом думаю. Я же девушка. Вроде как. Надеюсь, ты не считаешь, что со мной что-то не то? Джо отрицательно помотала головой и хотела что-то сказать, но я опередила ее: — В любом случае, думать об этом я пока не в состоянии. Мою голову занимает другое: предстоящие экзамены. Если я не наберу высокий балл, то о магистратуре можно забыть. И нет, это не звучит, как самая банальная отговорка в мире! — быстро добавила я, заметив прищуренный взгляд Джоанны. Девушка хитро улыбнулась: — Ладно, твой ответ принят. Но не затягивайте. От возмущенной тирады, которую в этот момент я хотела выдать Джо, меня спасло письмо Хеймитча: «Молодцы. Теперь можете выдохнуть, остальное я возьму на себя». Прочитав сообщение, я последовала его совету: выдохнула, закрыв при этом глаза. — Хорошо, — сказала я, послав Джо мрачный взгляд, — но сначала я скажу лекции по истории США, что с нашими встречами придется подождать, потому что моя личная жизнь важнее, чем какая-то там учеба. — Ох, хорошо-хорошо, я тебя поняла, — Джо подняла обе руки в защитном жесте и пересела на свою кровать, забравшись на нее с ногами и беря в руки «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесса. — Зануда. Я показала ей язык и затем улыбнулась. В ответ Джо швырнула в меня подушку со смешком: — Сходи-ка ты лучше на свидание с душем для начала. А то лекция не оценит твоих стараний. Я засмеялась, вспоминая со стыдом, что уже почти час дня, а я до сих пор не привела себя в порядок. Ну… зато с Джо не поссорилась. Успех! ***

No change, I can't change, I can't change, I can't change But I'm here in my mold, I am here in my mold But I'm a million different people from one day to the next Но не жди перемен, я не смогу измениться, нет, не смогу измениться. Такова моя сущность. Такова моя сущность. Каждый день я предстаю в новом обличье. The Verve — Bitter Sweet Symphony

Экзамены начались уже спустя пару недель, прямо перед началом мая, который дышал в спину сладко-пряными ароматами одуванчиков, васильков и сирени. Цветочные запахи забивали голову совсем не теми мыслями и мешали соображать здраво. Взгляд то и дело блуждал мимо учебников и конспектов, мечтательно устремляясь за окно, в мир тепла и насыщенной зелени, так и манящей выйти наружу, вдохнуть поглубже солнечные лучи и отпустить все предстоящие тревоги на вольные хлеба. И вот, настало то самое время тестов, которого все так страшились. И неудивительно — ведь от результатов этих тестов зависело то, продолжим ли мы обучение дальше или… все завалим и нас исключат. Но, не будем заранее о грустном. Я была готова — вооружена знаниями до зубов и полна решимости. Казалось бы, что может пойти не так? Уже час, как мы корпели над письменным экзаменом по истории в аудитории на первом этаже. Поначалу полнейшая тишина нарушалась лишь шелестом бумаги, да скрипом грифелей карандашей. И только я успела дописать ответ на последний вопрос, как вдруг послышался подозрительный шум в холле. Джейден Мун, наш преподаватель, который сидел за столом, внимательно следя за нами, чтобы не списывали, недоуменно посмотрел в сторону двери. Шум, похожий на какой-то странный отдаленный гул, повторился. Уже ближе. — В чем дело? Мистер Мун прошел к двери и, распахнув ее, выглянул наружу. В аудиторию тут же ворвался хор сотен голосов студентов, которые выбежали в холл узнать, что происходит. По всему Колледжу вдруг прокатилось эхо безумных криков: — Какого черта?! Вы не имеете права! Мы, не дожидаясь разрешения преподавателя, сорвались с мест и, чуть не создав давку в проходе, тоже вырвались наружу. От увиденной картины маслом мне захотелось смеяться. Причем не просто смеяться. Мне хотелось хохотать так, будто бы я была сумасшедшей: во все горло, до слез, до болезненных колик в животе. Хотелось умереть от истеричного смеха. По холлу шел красный, как лобстер, Марвел, сопровождаемый двумя полицейскими, которые вели его под руки, закованные в наручники. Ну как, шел. Брыкался и орал, а офицеры его тащили, словно дикого, неуправляемого жеребца. По дороге они зачитывали ему Правило Миранды, согласно которому во время ареста задержанного необходимо уведомить о его правах, а задержавший его офицер обязан получить положительный ответ на вопрос, понял ли он сказанное. — Вы имеете право хранить молчание. Все, что Вы скажете, может быть использовано и будет использовано против Вас во время судебного процесса. — Ублюдки! Да я вас всех пересажаю! — во все горло вопил Марвел с перекошенным от злости лицом, но полицейские были невозмутимы, продолжая, как ни в чем не бывало, зачитывать ему его права. — Вы имеете право быть со своим адвокатом во время допроса. Если Вы не можете нанять адвоката, для вас будет назначен государственный адвокат. Понимаете ли Вы свои права? — Вот погодите, узнает об этом отец… — Вы понимаете свои права? — Идите все к дьяволу! — Будем считать это положительным ответом. Вся процессия вышла на улицу, где крики Марвела, захлебнувшись, утонули в диссонансе тысяч голосов. Выйдя наружу, я замерла в замешательстве. Это созерцали ВСЕ. Не только наш Колледж. На глазах студентов ВСЕГО Принстонского университета совершалось социальное убийство. Полное моральное уничтожение, и всеобщее порицание, умноженное на сотни, нет, десятки тысяч пар глаз. Полицейские подвели все еще сопротивляющегося Марвела к черной машине, припаркованной почти что у ступенек Колледжа, и «помогли» ему сесть внутрь. Вернее, они его туда затолкали. Словно вещь, так некстати не помещавшуюся в уже переполненный походный чемодан. В одно из этих мгновений затесался весьма интересный момент. Когда голова Марвела почти исчезла в машине, он вдруг посмотрел на меня. На секунду наши взгляды встретились, схлестнувшись, словно острые мечи на дуэли. Похоже, он заметил мою злорадную ухмылку, поскольку тут же начал орать: «Ты! Ты за все ответишь! Слышишь?!» Я же не нашла ничего лучше, чем показать ему средний палец, при этом мило улыбнувшись. Марвел практически с ума сошел от ярости, когда это увидел. Подняв столб пыли, машина покинула территорию университета, оставив аудиторию шокированных студентов переваривать увиденное. Выискивая глазами Пита, я вдруг увидела Хеймитча, который шагал мне навстречу. Видимо, я его не заметила во всей этой галдящей толпе студентов, которая и не думала редеть. — Хеймитч! — Сделай вид, что ужасно рада меня видеть. Но делать вид не пришлось. Я и правда была рада, что он здесь. Мы обнялись с радостными лицами. Хеймитч приблизил лицо близко к моему уху. — Китнисс, слушай меня очень внимательно, — тихо сказал он, не выпуская меня из объятий. — У меня получилось добиться судебного слушания. Но сначала Марвела посадят под домашний арест, где он и будет находиться вплоть до суда. Прокурор и адвокат могут поставить нам палки в колеса, предложив ему сделку: если он признает свою вину в менее тяжком преступлении, то взамен с него снимут более тяжелые обвинения, по которым ему грозит значительно больший срок. Я нахмурилась. — Но ведь… — Китнисс, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но таковы правила. Все судебные разбирательства через это проходят. Естественно, это не будет нам на руку, но я не могу этому препятствовать. Слушай дальше: перед судом состоится предварительное слушание — заседание Большого жюри, на котором решится, достаточно ли оснований для обвинения. Потом — судебный процесс. Его обвинят по двум статьям: в непреднамеренном убийстве и причинении тяжкого вреда здоровью. Слушание через три дня в Федеральном окружном суде Нью-Джерси в городе Камден. Будь готова. — Хорошо, — ответила я, наблюдая, как разбредаются студенты по зданиям и двор постепенно пустеет. В голове прокручивалась на повторе информация, вонзившаяся своими цепкими когтями прямо в мозговые клетки: «будет слушание». — Я встречу тебя прямо у здания суда. — Договорились. ***

Some of them want to use you Some of them want to get used by you Some of them want to abuse you Some of them want to be abused Некоторые из них хотят использовать тебя, Некоторые из них хотят, чтобы ты использовал их. Некоторые из них хотят обидеть тебя, Некоторые из них хотят, чтобы обидели их. Emily Browning — Sweet Dreams

Три дня спустя я приехала в город Камден на слушание, которое состоится в Федеральном окружном суде. На улице обитал май, но солнце уже светило по-летнему тепло. Вот только… я ощущала леденящий холод, сковавший все мое тело, словно темные речные воды во время морозного декабря. Внутренне я настолько обмерла от страха, что, казалось, врасту в землю и не смогу сдвинуться с места. Я не чувствовала своих ног. Я шла, но не осознавала, что иду. Руки были холодными и болтались по бокам от тела, будто две сосульки. Все это время я мысленно твердила себе, что судят не меня. Пыталась себя успокоить. Но не получалось. От чего-то мне казалось, что помимо суда произойдет еще что-то. Что-то незапланированное и неподконтрольное мне. Здание суда напоминало типичный музей: бело-серое, кирпичное, на пять этажей, колонны по бокам у центрального входа. Не хватало только вывесок с информацией о текущих выставках. Из здания вышел Хеймитч и поспешил мне навстречу. — Ты вовремя. Слушание через полчаса. Мы обнялись, как старые друзья, и направились ко входу. Тепло руки Хеймитча на моей спине, которой он мягко подталкивал меня вперед, давало силы двигаться. Мы миновали вход, поднялись на второй этаж по широкой мраморной лестнице, и свернули налево в длинный коридор с высокими потолками. От стен веяло холодом и чем-то еще. Безнадежностью. От этих ассоциаций стало крайне неуютно, и я невольно поежилась. Мы прошли еще, наверное, залов пять, прежде чем остановились у закрытых черных дверей. Похоже, слушание будет проходить здесь. Хеймитч указал мне на список, висевший рядом на стене с залом, ткнув пальцем в строчку куда-то сверху. Я присмотрелась: «Слушание по делу Марвела Гекльберри». Да, это точно было здесь. Я судорожно вздохнула, ощущая биение сердца где-то на уровне живота, которое вызывало неприятные, и даже несколько болезненные ощущения. Обхватив себя руками, я мысленно приказала телу успокоиться. Хеймитч мягким нажатием руки на мое плечо помог мне сесть на скамью. Я ничего не сказала — просто не смогла. Только посмотрела на него с благодарностью. Хеймитч едва заметно кивнул. И так все было понятно, говорить было незачем. Мы терпеливо ждали, а время тянулось непозволительно долго. Мимо сновали сотрудники здания, в воздухе витали разговоры разной степени тональности и содержательного наполнения. Я не замечала этого. Для меня они были не более чем надоедливые мухи, недостойные моего внимания. Они ничего сейчас не значили. Пару минут спустя подтянулись Катон, Диадема и Мирта. Они опустились на скамью напротив, и мы обменялись взглядами, не проронив ни слова. Тем лучше. Моральных сил на обычный дежурный разговор не было, а на обмен любезностями — тем более. Еще через минуту появился Пит и, когда он взял меня за руку, мне стало немного легче. Теперь я могла сказать себе, что смогу это пережить. Тут двери зала суда распахнулись, приглашая всех зайти. Пора. Мы вошли внутрь. У входа нас встретил полицейский при параде и с оружием. Он смерил нас подозрительным взглядом, и я быстро отвернулась. Хеймитч тихо комментировал все, что видел. Видимо, боялся, что мы, а, в особенности, я, вообще ничего не поймем. — Посмотри туда. Видишь? Там место судьи, оно как раз напротив входа. А рядом — судебный пристав и секретарь. — Неужто они хотят запротоколировать этот ужас? — спросила я с нервным смешком, за что получила неодобрительный взгляд от Хеймитча. В судебном зале все было более чем типично: за местами помощников судьи в одном углу располагался американский флаг, в другом — флаг штата Нью-Джерси. Над креслом судьи был герб штата. Напротив, с другой стороны — места для присяжных, отделенные загородкой. Перед судейским подиумом было два стола: один для прокуроров, другой для адвокатов. Далее — деревянный решетчатый барьер. Этот самый барьер напомнил мне калитки для горизонтальных заборов, которые бывают, в основном, на ранчо. Загон для лошадок, иначе не скажешь. Посмеявшись про себя, я продолжила слушать болтовню детектива. За барьером были скамьи для посетителей и главного действующего лица — обвиняемого. Марвела еще не было, а зал начал постепенно заполняться посетителями. Я еще заметила, что в дальнем углу стоял человек с камерой. Похоже, семье Марвела не удалось никому дать на лапу, чтобы в итоге избежать огласки. Дело пахло скандалом. И весьма крупным. Прошло какое-то время, прежде чем все расселись по местам. После этого в центр помещения вышел полицейский и начал разъяснять собравшимся правила поведения в зале суда: головные уборы снять, телефоны выключить, посторонними делами, которые могут помешать процессу, не заниматься. В зале тут же послышались звуки выключаемых смартфонов. Пока все были увлечены этим весьма интересным занятием, в зал вошел судья в черной мантии. — Всем встать! — тут же скомандовал полицейский. Судья, которым оказалась женщина с длинными седыми волосами и желтыми глазами, прошла к своему столу и опустилась в кресло, после чего попросила всех сесть. На вид ей было лет сорок или того меньше. Я заметила, что у меня, Хеймитча и Пита были почти вакантные места: мы сидели в середине во втором ряду и могли видеть все действо, сильно не напрягаясь. Именно поэтому я смогла разглядеть, что судью звали Альма Койн. По крайней мере, так было написано на тисненой золотом черной табличке, стоявшей на ее столе. Она поприветствовала всех присутствующих и кратко объяснила всем, что сегодня будет слушаться дело Марвела Гекльберри, который обвинялся по двум пунктам: в непреднамеренном убийстве Руты Лэймент и причинении тяжкого вреда здоровью. По идее, говоря о втором пункте, она явно имела ввиду Диадему и Пита. Только вслух не сказала. Затем судья дала время высказаться защите по поводу решения подсудимого. Адвокат послушно поднялся со своего места, судья привела его к присяге, после чего он сообщил, что в рамках встречи с ним ранее Марвелу была предложена сделка, суть которой была в следующем: подсудимому предлагалось признать вину по второму пункту — причинение тяжкого вреда здоровью, за который обычно давали от десяти лет лишения свободы. Это значило, что за добровольное признание вины наказание будет более мягким и, вполне возможно, что Марвел мог бы отсидеть около пяти лет или меньше, и выйти за хорошее поведение еще раньше. Если бы он вину не признал, то срок был бы более внушительным — от двадцати лет лишения свободы. Тем не менее, Марвел пока не дал однозначного ответа. После настала очередь другой защиты — со стороны обвинителя. Адвокат Катона произнес слова присяги, и затем передал громоздкую папку с материалами судье. Видимо, это все улики, которые удалось собрать нам, Хеймитчу и Катону на Марвела. Да уж, размер вселял некоторую надежду, что не все потеряно. Судья Койн кивнула, сказав, что с уликами ознакомлена, но материалы не помешают. Хеймитч наклонился к моему уху и прошептал: — Семья Руты, кстати, очень помогла. Через них я получил ее медицинскую карту из больницы, где ее лечили. Это огромный плюс — все необходимые доказательства у судьи на руках, и она в курсе дела. — Да, — так же тихо ответила я, надеясь, что эта информация имела хоть какой-то смысл. Тем временем судья обратилась к обвинению. — Я бы хотела выслушать Диадему Уэджэр и Катона Уильямса. Сначала — мисс Уэджэр. Я правильно назвала фамилию? — Да, Ваша честь, — отозвалась Диадема и, понурив голову, встала за кафедру. Судья привела ее к присяге, а затем начались расспросы. Адвокаты Марвела и Диадемы попеременно задавали наводящие вопросы следующего типа: правда ли, что она и Марвел встречались, как долго, может ли его семья подтвердить эту информацию и так далее. Но вдруг произошло нечто странное, когда задали последний вопрос: — Мисс, Уэджэр, Вы можете подтвердить, что побои были нанесены именно мистером Гекльберри и никем другим? — Я, — Диадема замешкалась, густо покраснев и не решаясь сказать дальше хоть что-то. — Я… не могу… — Что? — тихо ахнула я, не веря своим ушам. И ради чего я тогда старалась, когда уговаривала эту идиотку выложить о Марвеле всю правду? Ох, черт… Диадема вдруг, не выдержав, разрыдалась и со словами: «Простите», выбежала из зала, хлопнув дверью. Полицейский хотел было последовать за ней, но судья Койн остановила его жестом. — Не нужно, пусть идет. «Вот так номер», — подумала я с досадой. — «Ее ведь даже не вернут обратно, не будут мучить вопросами, не будут выуживать из нее правду… они ничего не сделают». Дальше за кафедру встал Катон, которому адвокаты так же наперебой начали задавать вопросы. Ничего интересного — нам все и так было уже известно. После вопроса судьи о том, в результате чего наступила смерть Руты, Катон ответил: — Ваша честь, не сочтите за грубость, но вся необходимая информация есть в документах, которые передал Вам мой адвокат. — Хорошо. То есть, Вам нечего добавить, правильно я понимаю? — Нет. Во всяком случае, не сейчас. Судья кивнула, жестом пригласив Катона вернуться на место, что он и сделал. Мой взгляд скользнул по Катону, и затем переключился на Марвела, который что-то увлеченно обсуждал со своим адвокатом. Пусть я не видела полностью лица Гекльберри, но из-за того, что он сидел полубоком, было заметно, что уголки его губ растянулись в гадкой усмешке. Судья Койн обратилась к Марвелу, пригласив его встать за кафедру. Марвел молча встал и прошел на указанное место, после чего судья, нахмурившись, произнесла: — Вы неважно выглядите. Хорошо себя чувствуете? — Да, Ваша честь, — хрипло отозвался Марвел. Я видела только его спину — он стоял лицом к судье, но отметила про себя, что кисти руки, лежавшие на кафедре по бокам, были бледными, как у призрака и дрожали. — Просто перенервничал. — Хорошо. Мистер Гекльберри, — Койн посмотрела на свой стол: похоже, сверялась с информацией в документах, — понимаете ли вы суть предъявленных вам обвинений? — Да. — Была ли у вас возможность обсудить свое дело с адвокатом? — Да. — Удовлетворены ли вы своим адвокатом? — Да, несомненно. Затем судья обратилась уже к адвокату. — Что может сообщить защита? — Ваша честь, мистер Гекльберри согласен на сделку, — не замедлил с ответом тот с широкой улыбкой. Похоже, надеялся, что выиграет это дело. Тут я скорее почувствовала, чем увидела, как рука Хеймитча сжалась в кулак. Я сразу же накрыла его руку своей. Мне не хотелось думать о том, что все это дело не стоило в итоге ничего. И что мы все зря старались, чтобы упечь этого выродка за решетку как минимум лет на двадцать, если не больше. Погруженная в свои мысли, я прослушала часть вопросов, которые судья задавала прокурору. Нет, кажется, я ничего не упустила. То, что Марвел принял сделку и сядет на пять лет по наименее тяжкому обвинению — нанесение вреда здоровью — я и так уже слышала. Судья Койн опять перечислила все конституционные права, от которых отказывался обвиняемый, соглашаясь на условия сделки. После каждого пункта она спрашивала Марвела: — Вы с этим согласны? Тот послушно отвечал, что согласен. Мне все происходящее в зале показалось странным: с одной стороны, я понимала, что настоящие слушания обычно затягиваются очень надолго, с другой — складывалось четкое ощущение, что судья, прокурор и адвокат что-то недоговаривали, и что судья хочет как можно скорее от всего этого отделаться. Смысл тогда в этом слушании? Только лишь формальность?.. Судья снова обратилась к защите, но те покачали головами: заявлений нет. Койн задала тот же вопрос, но уже Марвелу. Но тот почему-то молчал, уставившись в стену рядом с головой судьи. — Мистер Гекльберри? Вам есть, что добавить? Спина Марвела чуть сгорбилась, а голова наклонилась к кафедре. Что интересного Марвел там увидел и почему все еще молчит? Мучительные минуты спустя подсудимый подал голос: — Вы знаете, Ваша честь… я передумал. Я отказываюсь от своих слов. — Что это все значит? — опешила судья. По залу прокатился громкий шепоток непонимания. — Я невиновен, — ответил Марвел ровным голосом. — Мистер Гекльберри, Вас привели к присяге, поэтому Вы не можете отказаться от своих слов. — А мне все равно, Ваша честь, — в голосе Марвела прозвучал странный смешок. Полубезумный, на грани с истерикой. Что-то тут явно было не так. Судья Койн нахмурилась. Недобро. Я внутренне сжалась от непонятного мне предчувствия чего-то дурного. — Китнисс Эвердин, — голос подсудимого, взвившись вверх, отскочил от стен словно мячик, и полетел в меня с прицелом в голову. Пит машинально сжал мою руку в своей. Вздрогнув, я посмотрела в сторону Марвела, и встретилась с ним взглядом. С ним, определенно, творилось что-то необъяснимое: он побледнел еще сильнее и, казалось, сейчас потеряет сознание, а глаза… налились кровью, да так, что со своего места я могла видеть практически каждую красную прожилку, испещрившую его глазные яблоки, словно паутина. Из-за его взгляда, каким он буравил меня, даже захотелось сползти под скамью — настолько он был убийственным. — Ты думала, что поймала меня? В его голосе сквозило неприкрытое презрение. Где-то на подкорках сознания я поняла, что в зале стало слишком тихо. Судья смотрела то на меня, то на Марвела, выжидая, что будет дальше. — Советую наблюдать, Эвердин. Тебе ли не знать, как ведет себя загнанный в угол зверь. Не так ли? «Что?», — подумала я, чувствуя, как внутри меня все холодеет. — «Так ты в курсе и о моих прошлых увлечениях? Неужели думаешь, что все знаешь обо мне?» Сказать что-то вслух я бы не смогла: язык словно отнялся. Зато постаралась вложить в ответный взгляд всю свою ярость, что я чувствовала по отношению к нему. Одними губами произнесла: «Я ненавижу тебя». Но Марвел лишь улыбался. Криво, сверля меня взглядом жутко красных глаз. Я заметила, что все его тело начало трясти, и ощутила нотки злорадства. Потому что понимала — ему больно. Наконец-то. Ядовитая улыбка тронула мои губы, медленно растягивая их. Я почувствовала себя… охотником, наблюдавшим, как его несчастная, но все еще сопротивлявшаяся жертва, медленно гибнет в импровизированной ловушке. С нескрываемым удовольствием я смотрела, как перекосилось лицо Марвела в бессильной злобе. Я наслаждалась этим мгновением. — Смотри, что ты сделала со мной! — крикнул вдруг на весь зал Марвел, сжав края кафедры так, что костяшки пальцев посинели. Следующие мгновения были как в замедленной съемке: глаза Марвела закатились, изо рта пошла желтая пена, окрашенная в розовые и красные оттенки, и он, страшно задергавшись в конвульсиях, начал оседать на пол, попутно сильно ударившись лбом о край кафедры. Потом упал ничком, больше не двигаясь. Весь зал застыл в немом шоке. Бездействие грозило затянуться, пока судья не спохватилась и не отдала приказ полицейскому привести врачей, который тот исполнил почти со скоростью звука. Благо, врачи на всякий случай дежурили тут же, за дверью. Марвела обступило трое в форме санитаров. Пытаясь привести его в чувство, они делали массаж сердца, прощупывали пульс… ровно до тех пор, пока один из них не поднялся с колен, обратившись к судье: — Ваша честь, боюсь, он... мертв. Зал ошеломленно ахнул. Затем наперебой заговорили голоса, постепенно повышаясь, и создавая целую какофонию. Судья подняла руки, успокаивая всех. — Прошу посетителей и обвинительную сторону выйти. Слушание досрочно закрыто, нам необходимо… принять меры. О результатах происшествия вам сообщат. Хеймитч сгреб меня и Пита в охапку и под шумок вывел из здания. Я все еще не верила в то, что только что произошло. Конечно, я никогда не желала Марвелу смерти в реальности. Я хотела только наказать его. Нелегко было это признавать, но я была… довольна. Другого объяснения тому, что злорадная, норовящая перейти в безумную, улыбка все еще не сходила с моего побледневшего лица. Мной завладело чувство полного удовлетворения, словно… это я его убила.