Я просто хотел понять...

— Так, я высокий? — Конкретно ты, Саш, сомневаюсь. А вот тот, кто на лбу у тебя — очень даже! — отшутился Гарик на вопрос Саши. Они сидели дома у Серёжки и играли в угадывание персонажей. — А я одушевлённое вообще? — Не-а! Бездушная тварь ты, Сашка! — загоготал Светлый. — Та-а-ак, я следующий, да? — спросил Ургант. — Это вопрос пришедшего в свингер клуб, Иван! — продолжал накатывать Гарик. — Это вопрос пришедшего в свингер клуб, но оказавшегося в бесплатной поликлинике. И что характерно — ничего от этого не изменилось! — добил Ургант. Он уже как-то подстроился под Мартиросяна и привык к постоянному соревнованию — его добивка должна была непременно быть смешнее захода армянина, — Так… Я одушевлённое, мужчина, живой… А я к нему хорошо отношусь? — Если б у тебя жены не было, я бы подумал, что ты влюбился в него! — сказал Серёжа. Саша мягко улыбнулся. Они все пришли с мороза и как на коже, так и изнутри у всех теперь разливалось тепло. Но у Цекало внутри, прямо у сердца, было и ещё что-то согревавшее куда сильнее центрального отопления. Они наконец-то вот так запросто сидели вместе и играли в какую-то дурацкую игру. После всех ванькиных шипов, холода, неожиданных, хотя зачастую и приятных, но редких выходок — наконец-то всё было просто спокойно. Ведь и сам Цекало исстрадался от непонимания того, что между ними происходило. Он понял, как было плохо, только сейчас, когда вдруг стало хорошо, потому что как известно — всё познаётся в сравнении. Теперь с каждым установился свой, уникальный контакт, не только с Ваней. С Серёжей всё было как-то легко, без напряга, на юморе. Гарик был его идеалом мужской дружбы. Между ними не было ни проектов, ни каких-либо скандалов в жёлтой прессе. Только чувство постоянной поддержки со стороны друг друга. Мартиросян был тем самым человеком, которому можно не писать несколько месяцев, но быть совершенно уверенным, что общение не сойдёт на нет, а при первой же возможности вспыхнет с силой, с которой обычно вспыхивает только в первые пару месяцев знакомства. А Ваня… Между ними сохранялась та допустимая степень нежности и трепета, которая никогда и никому не позволила бы обвинить двух мужчин в нетрадиционности. Ваня, однако, всё ещё явно от чего-то страдал рядом с Сашей, и бережность, внимание, волнение за него никуда не делись, зато стали для Вани обычным делом. Он уже не был тем ранимым, стеклянным мальчиком, как пару лет назад. Он стал настоящим мужчиной, при том от него так и веяло утончённостью, стилем, манерами. Но всё это только внешне, как выяснилось совсем недавно; выяснилось в тот момент, когда Саша уже начал думать, что Ваня его исследовал до последней капли, и он стал для Урганта скучным. 2015 ознаменовался для Саши выходом «Золушки», по поводу чего ему поступило предложение прийти в «Смак». Отказываться было глупо. Видеться они с Ваней стали существенно меньше: и «Прожектор», и «Большую разницу» закрыли. После программы они сидели в пустом зале, ожидая Гарика, с которым договорились поехать на закрытый показ сашиного фильма. Минут пять сидели молча и улыбались. — Сашур… А расскажи, что ты сейчас чувствуешь, о чём думаешь? — вдруг попросил Ваня, — То есть, не прямо сейчас, а в последнее время. — Зачем ты спрашиваешь? — удивился Цекало. — Я… потому что я очень скучаю. Раньше я тебя каждый день видел, каждый день мог обнять и поговорить. Знал что с тобой и где ты. А теперь… — Ну, обнять и сейчас можешь. Иди сюда, — Ваня сел ближе, свалился головой Саше на плечо, и почувствовал, как его крепко-крепко прижимаются к себе и гладят по спине, — Я тоже скучал, Ванюш. Мне без тебя вообще скучно. Я как будто не нужен никому, даже Вике. Вот о чём я думал в последнее время. Полное одиночество и то, за что оно мне досталось. — А ты звони мне, когда тебе плохо, — предложил Ваня, — Сашенька… — с той же дрожащей интонацией, как три года назад, прошептал Ургант и точно так же поцеловал его в голову. Только уже не двинулся с места, даже стал крепче обнимать друга. И Саша, вспомнив их игру, ответил поцелуем в висок. — Ты самый лучший человек, которого я знаю. Мне без тебя жить тошно, Саш. Я не могу без тебя. Звони, пожалуйста! Не забывай меня! — Да чего ты, чего ты? Какой же ты… не могу прямо! Вань, я никуда от тебя не денусь. Буду звонить, обещаю! Торжественно клянусь! — Хорошо. Потому что я давно хотел сказать тебе… Но в этот момент зашёл Гарик и договорить Ваня не успел. Он застал их всё в той же позе. — Вас что, на парней потянуло? Одного на мальчиков, другого на папиков? — усмехнулся Мартиросян. — О, Гарик! — улыбнулся Ваня и подбежал к нему, тоже обнимая. Саша последовал его примеру. На показ они опоздали из-за жуткой пробки, и садится в итоге пришлось по отдельности. Точнее, Цекало, как-то не подумав о последствиях, сел рядом с Гариком, а Ваню оставили одного. Конечно, после показа следовало ожидать вселенской обиды со стороны последнего. Саша, догадавшись об этом к концу фильма, подлетел к Урганту, как только на экране показались титры. Гарик этого не заметил и, потерянный, вышел из зала. — Ну как фильм? Понравился? Какие эмоции, так сказать? — Как ты там говорил? Одиночество? Такие вот эмоции! — Я вот так и знал! Ну и сложно же с тобой, Вань, ко всему живому ревнуешь. А там, между прочим, Гарик один остался теперь! Предлагаю сейчас к нему, а потом — ко мне домой. Закончим разговор. *** Было около четырёх часов, когда Ваня и Саша вышли из кинотеатра и поехали «заканчивать разговор». Минут тридцать до этого они искали Гарика по всему торговому центру, в котором проходил показ, и ещё почти столько же смеялись над тем, что смешанный астигматизм прогрессирует, и он дальше своего армянского носа уже не видит. Было жутко весело, они даже столкнулись с парочкой общих знакомых, но потребность обсудить всё, что происходило последние года три, не давала покоя обоим — и ведущему, и продюсеру. — Ваня-Ваня… — выдохнул Саша, когда они уже минут десять как ехали в машине, — Знаешь, почему к Серёже и Гарику тебе меня уж точно ревновать не надо? — Ургант при этих словах явно оживился и прислушался, — Потому что с ними я поеду веселиться, к ним приду обсуждать свою очередную жену, которую не буду любить, с ними стану шутить и смеяться. А к тебе, Ванюш, я приду умирать. Я буду знать, что ты мне не дашь, будешь из кожи вон лезть, чтобы я жил дальше. Я сам и сейчас-то уже смысла в этом не вижу, а когда приду — меня ничего не спасёт. Зато умру я спокойно, у тебя на плече, и мне будет хорошо… С ними я просто сошёлся. А с тобой мы друг за друга постоянно боремся, и ещё долго будем бороться. Перестанем — я буду счастлив. Но для этого мне тебя нужно понять, а поэтому договаривай. Что ты хотел сказать утром? — Нет, — улыбнулся Ваня, хотя в глазах у него стояли слёзы от всего сказанного, — Рано. Поборемся ещё. Да, в тот вечер Саша так ничего и не узнал о своём запутанном дорогом мальчике. Зато он теперь знал, как называется то, что происходит между ними, даже сам дал этому имя — борьба. Постоянная война друг за друга, тяжёлая, местами нудная, даже невыносимая. Но именно она и была тем особенным, что жило только между ними. И только так, шаг за шагом, сражение за сражением, они по тонкой ниточке должны были дойти до правды. И оба были согласны идти. Правда оба не знали, что до получения ответов пройдёт ещё пару лет. И всё-таки они уже шли не в темноте, уже знали, что делать, и от этого становилось неизмеримо легче. — Вы что, Сашку мне загадали? — засмеялся Ваня, поймав смущённую улыбку. — Правда влюбились оба, что ли? — снова крякнул Серёжа. — А может, и влюбились! — Ваня привычным уже движением подвинулся на полу, где они сидели по кругу, вплотную к Цекало и опустил его голову себе на плечо, забираясь пальцами в волосы и слегка массирую голову, от чего продюсер жмурился и начинал широко, почти с вожделением, улыбаться. — Всё ещё не знаешь, зачем живёшь? — спросил Ургант, когда игра закончилась и они вышли на балкон, Саша — курить, а Ваня — просто постоять с ним. — Ради звонков тебе. Ради твоих цепких пальцев в волосах. Добился своего, жук ты такой! Тоже без тебя теперь не смогу. — Ну вот и хорошо. Скоро всё узнаешь. И я скоро узнаю, — ведущий выхватил окурок из рук Саши и затушил о его запястье. — Больно! — пожаловался Цекало. — Это не больно. Это воспоминания, которые необходимы иногда, чтобы лучше понять. И Саша в ту ночь снова вспомнил. За те несколько часов, которые он провёл в кровати, он пережил всё, начиная с 2000 года. Ему опять вдруг стало невыносимо стыдно, в голове опять замелькали те самые, по-детски обиженные глаза. И он теперь точно решил узнать, прощён ли он, а если нет — то вымолить это прощение.