Serene serenade

Он дал мне шанс засиять, не попросив взамен ничего, поэтому я готов отдать ему всё, о чём он только может прошептать.

***

Он был смешной и немного неловкий, с налётом детской непосредственности и щебетливости, когда они познакомились, поэтому Юнги бы никогда не подумал, что Тэхён провернёт что-то у него за спиной. Особенно такой Тэхён, который неделями пялился на свою ладонь, будучи освобождённым от экзаменов. На его ладони был шрам. Немного косой, шершавый по краям, пока всё ещё довольно красный, но со временем белеющий, он напоминал Юнги их самих. — Наверное, если мне будут когда-нибудь гадать по ладони, они состроят презамечательную рожицу. Этот шрам ведь всё пересекает, куда ни посмотри, — Тэхён, как обычно, уже сидел в уголке, пока Юнги пытался готовиться к экзаменам, хотя, если честно, больше времени вспоминал уроки сольфеджио, которые он чуть ли не тайком брал в средней и старшей школе. — Зато, если тебя похитят, будет нелегко инсценировать твоё убийство: для опознания нужен будет шрам, — кинул Юнги. В кафе, куда они стали часто ходить вдвоём, старушка-владелица по вечерам всегда включала какие-то детективные сериалы, и Юнги всего за неделю поднабрался выражений. — Зачем им инсценировать моё убийство, если они меня похитят? — не понял Тэхён. Спрятав ладонь под бедро, он теперь легонько раскачивал ногами в такт какой-то прилипчивой мелодии, которую крутили уже три недели из каждого шкафчика. — Будешь им играть, а они будут продавать билеты привилегированным дядечкам и тётечкам, чтобы им не было так скучно по вечерам после дня в офисе, что за вопросы, Тэхён? — Скажу владелице, чтобы при тебе больше свой сериал не включала, — хохотнул Тэ. Юнги тоже слегка улыбнулся, напомнив этим себе басовый ключ. — Я обязательно подарю ей билет на такое выступление. Думаю, ей понравится, — Юнги продолжал мысленно листать страницы своей потрёпанной тетрадки, которую когда-то давно закинул под кровать и вот недавно достал. — Если я скажу, что без твоего ведома отправил «Edge» на конкурс начинающих композиторов, ты не будешь скучать по мне, когда меня украдут? — Тэхён закусил верхнюю губу и смотрел на Юнги своими невозможными большими глазами. Когда Юнги приподнял брови, Тэхён уставился куда-то на салфетки в клеточку. — Куда ты отправил «Edge»? — Юнги поперхнулся соль мажор, когда стало очевидно, что ситуация была явно не выдуманная. Впрочем, Юнги даже задумываться не стал, махнул рукой и запихнул тетрадь в рюкзак, а потом решил, что седьмую серию слишком часто ставят на повтор. Тэхён не стал развивать тему дальше, вместо этого загадочно промолчав. Через несколько минут он снова уставился на свой розовеющий шрам. Так просто невпопад брошенные слова крутились в голове, как новомодная пластинка. Они растягивались и сжимались, устремлялись вниз и вверх, как будто в замедленной съёмке дрейфовали айсбергами где-то на задворках сознания следующие пару дней. — Ты так морщишь нос и хмыкаешь, будто сам себе противишься. Что такое? — спросил Намджун, когда в очередной раз поймал Мина на фырчащем «хмык». — Да так, глупости всякие в голову лезут, — Юнги пожал плечами и попытался вникнуть в то, что профессор так хотел донести до студентов. — Самое то для пары по философии. Что ж, поразмышлять и правда было о чём, но Юнги не хотел думать. Зачем Тэхён вообще только такое выдал? Да, это вырвалось из Юнги неожиданно, копилось в нём все эти четыре года, загнивало, самоудобрялось и росло, но с чего бы этому чему-то… Если честно, это даже льстило. Тэхён, который был до жути талантливым в музыке, играл его композицию на сцене. Ему хлопали, а значит, хлопали его композиции. Хлопали Юнги. Какие же глупости лезли в голову, как бы Юнги им ни противился. И всё равно он сидел на паре, без пяти минут экономист. В нём не было ни таланта, как в Тэ или Чимине, в нём не было ни стремления, как в Чонгуке. В нём ничего не было, хотя всегда хотелось, чтобы кто-то да нашёл в нём это пресловутое что-то. Нереальные сценарии, где его композиция удостаивается вообще какого-то внимания на конкурсе, били по сердцу, как его мать по запылившимся коврам. Жёстко и беспощадно, планомерно и глухо. «Ты бес-то-лочь», — выстукивалось где-то на подкорке. Толку от того, что Тэ закинул его композицию на почту организаторам? Её даже не заметят среди кучи писем от других, сражавшихся с миром за признание, людей, которые шли за музыкой, ведомые трудом и талантом — тем, что Юнги в своё время позволил закрыть в самый дальний уголок. Не стоило и надеяться на что-то. То, что он вообще услышал, как музыку, написанную им, играют со сцены, было уже уму непостижимо. Он слышал, как каждая нота, что до этого время от времени звучала только в его голове, достигала всех сидящих в зале. По рукам пошли мурашки, когда кто-то из первых рядов, где сидели профессоры, встал и захлопал в ладоши. По ушам словно били молотком, эти хлопки навечно остались где-то в конце концертного зала, в углу, в тени, где Юнги стоял и слушал, как по инструменту Тэхёна струятся первые капельки крови из разошедшейся раны. Это было невозможно игнорировать, и буквально через пару часов Юнги, сбежавший с концерта, куда пришёл незаметной тенью, забрёл в ближайший музыкальный магазин. В нём пахло малиной и тёплым зелёным чаем, а работники весело сновали меж рядов, приводя магазин в порядок, и переговаривались, как выразились подростки, стоявшие рядом с Юнги, «на чём-то музыкальном». В углу стояло фортепиано, которое было безумно похоже на то, что Юнги пришлось продать четыре года назад. Оно было чёрное, а сами клавиши теплели белизной на солнце, почти светясь изнутри. Юнги помнил это ощущение лёгкости под пальцами, эту энергию, которую высекал, как искры, из клавиш, отыгрывая стаккато. Хотелось тишины, прозрачности в будущем, но вместо этого Юнги стоял, ещё более потерянный, чем несколько дней назад, и впервые слышал, как кружит вокруг него воздух. Конечно, это было похоже на выдумку, на простую и совершенную в своей невозможности глупость, но фортепиано стояло в этом углу, бесценное, так похожее на то, с которым… Юнги подошёл к инструменту и не поверил своим глазам. — Здравствуйте! Это фортепиано не продаётся, но Вы можете на нём сыграть, если хотите! — за спиной внезапно раздался чей-то звонкий голос, Юнги вздрогнул от неожиданности. Парень, на бейдже которого было написано «Ёнбок» стоял, улыбаясь, и веснушки на его щеках танцевали. — Напугали! — только и сказал Юнги. — Простите! Я иногда слишком увлекаюсь, — парень неловко почесал затылок, но потом снова лучезарно улыбнулся и ушёл, когда Юнги вежливо отказался от помощи. Он знал, что именно ему было нужно, и сейчас ему нужно было подойти к фортепиано. Это было оно. Именно оно, никакое другое. И даже если реставраторы загладили все трещины и заново покрыли лаком все царапины, даже если заменили все неисправные детали, это всё ещё было оно. То самое, на боку которого когда-то были отметки о росте Юнги, которые ни с того ни с сего решил делать Намджун, как только они познакомились в начальных классах. Юнги почти засмеялся от того, насколько неправдоподобной казалась ситуация. Тем не менее, отреставрированное фортепиано будто манило его к себе, звало прикоснуться, и кем был Юнги, чтобы отказаться? Первый звук был робким, напоминая в чём-то Тэхёна, второй же получился слишком резким — как будто Чимин снова кричал, думая, что никто не слышит. По очереди, покрываясь мурашками от каждого движения пальцев, от каждого прикосновения к прохладным клавишам, Юнги отыграл всех в их компании, и каждый звучал по-особенному. Это была магия, не иначе, и ничто не могло бы поменять этого. Пальцы двигались, и Юнги покачивался в такт, наигрывая давно забытые короткие мелодии, которые так откликались в сердце. Последняя нота повисла в воздухе, оставляя за собой тонкую горечь, и за спиной Юнги раздались хлопки. — Я никогда не слышал, чтобы на этом фортепиано играли так, как это сделали Вы, — Юнги обернулся и увидел мужчину, который на вид был лишь немного старше его отца. Он смотрел на Юнги почти с восхищением и продолжал нежно хлопать. — Оно словно было создано для того, чтобы на нём играли именно Вы. — Я предал его, но оно всё равно звучит так, словно скучало по мне, — глухо ответил Юнги, поглаживая потеплевшие клавиши. Владелец магазина — а это был он — слегка наклонил голову, явно не понимая, что Юнги имеет в виду. — Я продал право играть на нём, когда позволил забрать его, и теперь… — То есть… — мужчина приподнял брови, и взгляд его наполнился волнением. Юнги промолчал, только сгорбился ещё больше. — Это больше не моё фортепиано, — глухо закончил Юнги. Глаза заслезились, но Юнги продолжал смотреть на золотистые буквы, написанные на крышке. — Даже если оно больше не рядом, оно всё равно навсегда будет принадлежать Вам, молодой человек, — на плечо опустилась тяжёлая рука, — только верьте, что оно дождётся Вас, а я обещаю сохранить его. Если хотите, конечно. Юнги поднял глаза, и по правой щеке покатилась первая слеза. Спустя столько времени, спустя столько дней, полных ненависти, ему сказали, что его подождут, его всегда останется его. Это было так же горько, насколько сладко, и Юнги позволил себе ещё раз прикоснуться к инструменту уже мокрыми от слез пальцами. Он шмыгнул, по-детски помотав головой, и с благодарностью поклонился владельцу. Всё ещё в поклоне он попросил: — Пожалуйста, подождите, пока я вернусь! Владелец мягко потрепал Юнги по голове и ушёл.

***

Юнги так и застыл с кедом в руке, когда пришёл спустя два дня к Тэхёну, а вместо приветствия услышал: — Мы получили гран-при. Тэхён стоял посреди коридора, в котором валялось слишком много вещей для обычного беспорядка. Это была пятница, но Юнги и Тэхён в который раз решили никуда не идти. — Ложь. Они, наверное, что-то напутали, — Юнги бросил обувь на пол едва ли не со злостью. — Тэхён, пожалуйста, не шути так. Тэхён покачал головой, умчался в свою комнату, а через несколько секунд тыкнул в лицо Юнги своим телефоном. На экране чёрным по белому было написано на обоих языках, на английском и на корейском, что Ким Тэхён и Мин Юнги приглашаются для обучения в Америку. Они правда выиграли, получили грант, сыграли так, что не услышать было невозможно. Всё это время крик был не в пустоту, всё это время то, что они делали, было не зря, и Юнги почувствовал, как подгибаются колени. Он рухнул на пол, закрыв лицо своими белоснежными ладонями, лишь бы не заплакать. Сердце било по рёбрам, как молоточки по струнам, и в горло будто запихали кучу шипов. — Я не позволю тебе отказаться, Юнги. Я отправил наши документы сегодня утром, а они после этого выслали нам билеты. Мы улетаем через две недели. Юнги замотал головой, не веря едва ли не механическому тону Тэхёна. — Как ты… а университет… Я же заканчиваю через три недели, я ведь… Стажировка… — стены вокруг зашатались, голова закружилась, и Юнги почти перестал чувствовать, как кожа начинает болеть от бесконечных мурашек. — Не отказывайся от музыки снова, хён. Особенно пока она зовёт тебя за собой. Хён, ты никогда не будешь счастлив, если не будешь достаточно сильным сейчас, — Тэхён взял его за ладони, отвёл их от лица и посмотрел Юнги прямо в глаза. — Пожалуйста, хён, тебе ведь тоже тут плохо. Поехали вместе, я не хочу умирать от тоски в этой серости. Ты сияешь, позволь себя огранить, пожалуйста! Так Юнги оказался в Нью-Йорке, так он улетел, оставив слабости в бездушном городе, где не находил себе места последние четыре года. Решение не давалось легко, и это было понятно, но Тэ не давал отказаться от… мечты? Юнги никто не верил, в Юнги никто не верил, даже он сам считал себя бесполезным, пустым, но счастливый случай в его жизни изменил всё. Всё изменил побелевший окончательно в Нью-Йорке шрам и тёплые взгляды прозябающего на набережной Тэхёна, который постоянно промокал под дождём, а потом тряс головой, как собака. Где-то среди этой внезапно завертевшейся кутерьмы Юнги потерял из виду свои эмоции. Они мешали, продолжая напоминать о себе время от времени, и Юнги часами бегал по Центральному парку, слушая каких-то андерграундных рэперов. Оказывалось, Юнги всегда сиял достаточно ярко, чтобы по нему могли скучать. Оказывалось, его тоже могли хотеть, при этом сам себе Юнги всё ещё не признавался, что давно стал достоин любви и признания. Шаг за шагом, он отдалялся от прошлого себя, и с каждым выдохом распрямлял плечи, вырастая в кого-то, кем мечтал стать несколько лет назад. Молодым, успешным, красивым, с самым лучшим неожиданно приобретённым в лице Тэхёна другом. Первый месяц оказался самым сложным: нужно было вспоминать всё, начиная от того, как слушать, до того, как дышать. Слушать себя, в прах разругавшись с родителями. Дышать, запираясь в ванной, когда из сна его выдёргивал очередной кошмар. Тэхён был рядом, жался к нему, как продрогший котёнок, и Юнги вновь ощущал себя немного сильнее, с теплом под боком выхватывая ещё несколько часов сна. Ему снился Чимин, их неловкие переглядки и ещё более неловкие касания. В такие ночи он лежал, переплетая пальцы с так же тревожно спящим Тэхёном, и вспоминал.

***

Наверное, в первый раз Юнги почувствовал что-то к Чимину, когда тот пришёл к нему на игру. Первые три курса Юнги даже играл в сборной вуза, где заработал себе кличку «Шуга». Шуга на поле был беспощаден, точен и непреклонен. Чимину нравились сильные люди, которые могли обратить на себя внимание других, и однажды Юнги почувствовал себя таким, когда после игры Чимин подошёл к нему, восхищённо оглядел бисеринки пота на чужом теле, а потом крепко обнял, поздравляя с победой. — Ты же промокнешь, — Юнги сморщился, хотя ему было приятно такое искреннее объятие. — Ну и что! Ты был так крут, Шуга-хён! — сказал Чимин, а потом Юнги увели праздновать вместе с командой. После той игры Чимин приходил каждый раз, и, даже если команда проигрывала, искренне обнимал Юнги, так что он даже привык высматривать где-то на трибунах разноцветную макушку. Чимина было не сложно заметить — рядом с ним всегда были яркие люди, но он сверкал ярче всех, кричал громче всех, и это покорило Юнги спустя жалкие пару месяцев. Признаться, странно было, как спокойно Юнги принял то, что влюбился в своего друга. Мир не остановился, звёзды не погасли, бабочки тихо сидели, едва ли хлопая крылышками, и в такой тишине Юнги не заметил, как всё поменялось. Было достаточно очевидно, что Чимину он тоже нравится, и, когда вся их компания собиралась вместе, двое самых тактильных — Тэ и Чимин — прилипали каждый к своему. Чонгук давно смирился с тем, что его лучший друг — та ещё прилипчивая коала, а вот Юнги было сложно не думать о том, как крепко его сжимали в объятиях, иногда касаясь дыханием щёк и губ. Он был недолюбленный, холодный, твёрдый, но для своих со временем превратился в того, кем никогда не думал, что будет. На него могли положиться, на него равнялись. Иногда Юнги сидел и думал обо всём, что происходит в его жизни, медленно дёргая струны старой гитары в квартире Тэ. День шёл за днём, Юнги ходил в нелюбимый университет месяц за месяцем, и, смирившись с невозможностью поменять что-то, решил, что просто будет плыть по течению. Юнги неплохо плавал, как оказалось, и через неделю после того, как начал осваиваться в своей по-новому старой жизни, обнаружил, что довольно талантлив в экономике. Это позволило окончательно отступиться от идеи всё бросить, и так завершился ещё один год. Настали каникулы, а потом снова начался учебный год. Сравнивая себя настоящего с собой прошлым, Юнги должен был признать, что его легко можно было счесть слабым. Юнги не боролся. Наверное, поэтому у него и не получалось стать тем, в ком Чимин мог найти поддержку. Поверишь ли ты человеку, у которого всё не очень хорошо, если он скажет, что у тебя будет всё хорошо? Чимин вот Юнги не верил, и со временем восторг от удач хёна сменился негодованием по поводу того, что Юнги не решился поменять что-то. Чимин вообще узнал, что Юнги до сих пор иногда пишет музыку, случайно, когда Юнги забыл стереть файл с флэшки, и после одной из пятниц между ними окончательно пролегло отчаяние. Юнги был серым, он больше не сиял, он был не алмазом, а элитным булыжником, который, впрочем, стал покрываться мхом, прирастая к рутине день за днём. Это всё было так очевидно сейчас, в гулком городе возможностей, в городе свободы и авантюр. В этом городе не было Юнги-экономиста, в этом городе был только безвольный Юнги, которого вперёд тянуло простое желание снова стать Шугой — сияющим, ярким, уверенным. Сердце билось ровно, изредка шаля только в студии по ночам, когда Юнги не мог спать. Чимин преследовал его во снах, а так и не признанная симпатия между ними ранила не хуже рвущихся струн. Юнги знал, что Чимин в него влюблён, но также Юнги знал, что Чимин не хотел сохранить это чувство, разбивая сразу трёх людей в ту пьяную ночь, когда Юнги возненавидел текилу и почти признался вслух. Тогда ему казалось, что он достаточно успешен, чтобы подходить кому-то вроде младшего. Но нет, тому нужен был такой, что пойдёт всем наперекор, покорит Эверест и засияет так же, как он сам. Юнги не подходил под это описание и считал, что никогда не подойдёт. Юнги было больно, Юнги винил себя в том, что Тэхён так несчастен, но не мог признать, что в настоящем места сомнениям не было. Юнги хотел, чтобы его любили просто так, а не потому, что он смог уйти. Потому что нет, не смог — оставил душу в Сеуле, только кусочек отдал на хранение Тэ. Сердце болело, болела голова, и жить иногда больше… не хотелось. И это было страшно. Признаваться себе в этом было тоже страшно, особенно когда моментами при готовке он засматривался на остриё ножа и свои тонкие вены-деревца. Если бы не Тэхён, наигрывающий новые мелодии в соседней комнате, если бы не шепчущий в тишине Чимин… Молчать обо всём, притворяясь, что не разрушился, жить в пустоте, наполняясь смыслом только наедине с нотами — Юнги вновь научился казаться сияющим. «Как чёртов Каллен под солнцем», — думалось Юнги, когда его белые кисти двигались в такт бегу где-то в рассветном тумане. Иногда он засматривался на далёкую водную гладь под мостом, иногда поднимался на крыши и смотрел на проезжающие внизу машины, которые бы растащили каждый оставшийся от Юнги кусочек, шагни он вниз… Приходил Тэхён, брал его за руку и обнимал, благодаря просто за то, что Юнги есть, и Юнги становился более целым. Его любили. Не так, как Чимин — болезненно, не так, как друзья и родители — стискивая, иногда почти душа. Просто брали и вверяли свои эмоции, вверяли своё существование, принимая все его слабости, и Юнги учился быть целым и наедине с собой. Через год неспешных шажков Юнги и Тэхён решились поехать домой на пару недель. Теперь у Юнги был он, его талант, его музыка и его семья в лице маленького медвежонка, который тоже учился справляться с трудностями в одиночку. Пока Тэхёна таскали по всему Сеулу, Чимин приходил к нему в квартиру и настороженно молчал. Юнги думал, почему это происходит, и его пугало, насколько ничтожно слабо оказалось время против чувств. Они молчали, едва касаясь друг друга своим теплом, и Юнги подрагивал, чувствуя, что хочет назад, в ту рутину, где Чимин сиял иначе. В Сеуле он был ослепительным, потрескивающим, как разряд электричества, даже когда они сидели по разным углам комнаты, читая что-то. Юнги было странно дышать, странно всё ещё быть живым, и он глупо позволил себе надеяться, что стал достаточно сильным, чтобы справиться. Когда в ночь перед отлётом Чимин пришёл к нему, один и без предупредительного сообщения, а потом поцеловал, вложив всю горечь нежеланных чувств, Юнги рассыпался. От него не оставалось ни капли, ни крошки. Он рвался, как связки танцоров, трещал, как ломающееся фортепиано, пока его целовали. Это было больно настолько, что он заплакал, и когда Чимин отстранился, Юнги не знал, от чьих слёз щеки младшего были мокрыми. Они продолжили молчать об этом, и Юнги понял, что ему отказали, даже не позволив предложить, когда Чимин пришёл провожать их с Тэ, держа Чонгука за руку. Они смотрели друг другу в глаза, почти ненавидя друг друга за то, что ломали и ломались, звуча как противная секунда* в их скудной септиме*. Тэхён ломано улыбался рядом, вонзая ногти во вновь воспалившийся шрам. У них было ещё полгода, чтобы починить себя, подлатать нитками, сшивая по кусочкам из себя того, кем хотели бы стать. Юнги окончательно перестал спать, падая от переутомления в своей студии. Тэхён с головой ушёл в работу, а Юнги выписывал, что чувствует, лишь бы швы не разошлись, обнажая стеклянную крошку. Получалось. И всё равно его не хватило, когда, вновь вернувшись, он осознал, что его успех стал значить для людей больше, чем он сам. Если в Америке они с Тэ жили, обособившись, и ни с кем особо не контактировали, в Корее их окружили люди, отворачивавшиеся от них раньше. Родители попросили прощения, бывшие одногруппники звали на вечеринки, профессора, обозлившиеся после отказов от стажировок, называли гордостью университета, который Юнги тогда, кстати, всё-таки смог закончить. Посреди этого хаоса было двое уставших людей, но Тэхён больше не был рядом. Его забрал Чонгук, которого Чимин… …бросил. Перед самым приездом Юнги, отдав младшего в руки безотказного Тэ. Тэхёна ослепила нежность Чонгука, который всё искал тепла, будто прозябая на тёплом летнем ветру. Почему? Неужели, Чимин был готов дать ему шанс? Ему, Юнги? Юнги, который всё ещё справлялся сам с собой наедине? Чимин снова приезжал к нему, пусть и пьяный, и когда Юнги уговаривал себя смотреть на него как на друга, прижимался к нему, обнимая. Это било по сознанию, это раздирало. Кто ему был нужен? Шуга? Известный композитор? Его сильный хён? Разрушенный Мин Юнги? Когда Чимин выцеловывал ему ключицы, согревая холодное сердце своим жаром, когда он позволял прикасаться к себе так, словно отдавал себя всего Юнги в руки, когда выгибался в удовольствии, жмурился от ощущений, Юнги казалось, что его наконец выбрали. Таким, каким он был — слабым, позволяющим брать от себя всё. Именно таким, более закрытым, чем раньше, повзрослевшим, но всё ещё искренним. Чимин брал то, что Юнги был рад ему вручить — ласку, касания, признания, просьбы, шёпот о том, что никогда не произносилось вслух. Поэтому, когда Чимин вновь ушёл куда-то, ответив на звонок Чонгука поздно ночью, Юнги скинул все немногочисленные вещи в рюкзак, сел в машину и уехал в Тэгу, где его ждал Тэхён, которого снова не выбрали. Юнги тоже не выбрали, оставив в остывшей постели только лёгкий запах цветов и сандала. К чёрту эти чувства, если они только сводят все усилия на нет. Чимин решил взять от Юнги его музыку? Юнги писал для него, никому не признаваясь в этом. Его славу, которую он выплакал над листами, когда не мог заснуть третью ночь подряд? Неужели его деньги и авторитет? Чимин не мог. Тогда бы он не ушёл. Значит, ему нужно было… Поставить точку? Закрыть рамку, почувствовать, каково это — поддаться искушению и позволить себе чувствовать что-то по отношению к ничтожному Мин Юнги? Тогда было понятно, почему он приходил. Вываливал накопившиеся чувства прямо Юнги меж рёбер, заполняя без остатка? Вытряхивал сомнения, решил удостовериться, что слабаки ему не нужны? Юнги не мог так больше. Швы расходились, и Юнги устал. Он устал. Его не осталось. Он купил чёртову текилу, посыпал пальцы солью, выпил несколько шотов. В Тэгу? Ещё несколько шотов без завтрака, пару кусочков лимона. Повторить дважды. Трижды. Машина заводилась нехотя, словно противясь тому, чтобы быть искорёженной. Юнги и был искорёженным. Сломанный, окончательно выпотрошенный, он просто хотел… Хотя, он не хотел ничего. Ничего, никого. Мир тонул в темноте, пока Юнги, слегка виляя по трассе, удалялся от города. Юнги втопил педаль газа в пол, стрелка на спидометре дрожала, уперевшись в трёхзначное число. Ничего не было видно, перед глазами были только слёзы и тени. Он одним лишь чудом остановился где-то посреди поля на обочине. Заснул, как поломанная кукла, даже сквозь опьянение и сон чувствуя, как его кожа пахнет цветами. Тэхён выглядел ужасно, когда чудом не разбившийся и всё ещё немного пьяный Юнги свалился на него, как только открылась входная дверь. Но Юнги впервые не винил себя ни в чём. Юнги просто не было. Юнги не существовало, как не существовало ни Шуги, ни композитора Мина. Он устал, и лишь Тэхён снова принялся собирать паззл из того, что ошмётками плоти спало в его кровати, укрытое старым серым пледом.