Serene serenade

Из тысячи возможных он всегда не выбирал никого.

Он не выбирал то, что чувствовал. Оно просто брало и случалось, поэтому он чувствовал, что попало, но чаще всего ничего и не случалось, а он и не показывал ничего из этого. Все вокруг боялись чего-то, он же был посреди этого, одинокий в своём бесстрашии, и чувствовал себя обделённым. Это было странно, пожалуй, особенно если брать в расчёт, что все вокруг считали его едва ли не всемогущим. Сильным, красивым, умным, добивающимся того, что хочется. Успех не воспринимался как мечта, он просто шёл с ним в комплекте и позволял идти вперёд. Вот он и поступал, сдавал, получал, тренировался. Между этим люди вокруг него, однако, упускали из виду одну маленькую деталь. Он не знал, чего бы ему хотелось. У него было всё, но не было того, что он боялся бы потерять. По крайней мере, именно так он и думал, когда всё произошло. Он почти ничего не почувствовал, просто растерялся, а потом решил поменять рутину, чтобы не чувствовать этого дискомфорта, внезапно поселившегося в груди после того странно к месту прозвучавшего грубого «you lose». Но дискомфорт рос, превращался в тревожность, множился на два, на пять, а потом он наконец понял, чего боялся так долго. Глупый до ужаса, он боялся потерять одного единственного человека, но ощутил весь ужас только когда он, этот самый человек, второй раз исчез. Чонгук всегда боялся, что потеряет его, но, вот незадача, не знал об этом, пока Тэхён не уехал в Америку второй раз. Чонгук боялся, что Тэхён никогда не вернётся, навсегда останется с Юнги среди высоких зданий, в многонациональном котле, где каждый день рассказывались тысячи историй, которые были интереснее, чем был Чонгук. Там, где не было Тэхёна, Чонгука тоже не было. Они шли вместе, как какие-нибудь зубные щётки по акции в ближайшем магазинчике, и не было смысла рассматривать их по одиночке, но однажды пришлось. Авантюра, в которую он ввязался после отъезда старшего, казалась удобным способом продержаться до его возвращения. Чимин был похож на своего лучшего друга достаточно сильно, чтобы Чонгук мог обсуждать с ним те же темы и смотреть те же фильмы. Даже еду они заказывали одинаковую, разве что больше не нужно было просить добавлять поменьше специй, чтобы… Тэхён не любил острое, терпеть не мог кофе, чаще был тише, чем остальные могли бы подумать, и нежности в нём было в разы больше. Он меньше говорил, но никогда не терялся в их компании, он не танцевал так, как это делал Чонгук, но когда танцевал, Чонгук мог смотреть только на него. Улыбался он тоже по-другому, больше делая это глазами, нежели ртом. У него были длинные и тонкие пальцы, так красиво переплетённые венками, но кольца он носил редко, предпочитая браслеты из бусин. У него на кухне всегда был такой же бардак, как и в голове, кровать всегда оставалась не заправленной, а на тумбочке рядом стояло несколько кактусов, напоминавших Чонгуку о доме. Тэхён был похож на дом, и Чонгук остался на улице. Было холодно, морозно даже. Чимин был ярче, но холоднее, совсем как какой-нибудь люкс в пятизвёздочном отеле. У него было всё, и Чонгук решился на эту глупость. Чимин позволил. Так они и простояли, опираясь друг на друга, пока не осталось несколько дней до приезда Юнги. — Чонгук, давай расстанемся, — сказал Чимин. В последние дни он был весь на взводе, заламывал пальцы и просто молчал, сжимая челюсти так, что линия подбородка выделялась особенно резко. Чонгук поднял глаза с конспекта и удивлённо взглянул на Чимина. — Ты хочешь… расстаться? — предложение Чимина, казалось, было сказано в никуда. — Чонгук, мы исчерпали всё, что у нас было. И ты знаешь, почему, даже если иногда боишься себе в этом признаться. Я всё ещё люблю Юнги, мы с тобой перезимовали, но нам пора, — Чонгук никогда не видел, чтобы Чимин говорил так решительно. Он никогда не произносил вслух, что хранил в сердце, и Чонгук свыкся с этим молчанием. — Он не примет меня, — слова вылетели какой-то воробьиной стаей. Неразборчивые, маленькие, неуверенные. — Не оставь ему выбора. У вас не было того, что у нас с Юнги. У вас получится. — Но что я ему скажу? Я тут, вроде как, случайно понял, что любил не друга твоего, а тебя? Всё это время? — Чонгук смотрел в глаза Чимина и искал ответа. — Скажи, что любишь его, — сказав это, Чимин встал из-за стола и сделал пару шагов в сторону выхода из кафе. — Спасибо, что был рядом со мной, Чонгук-и. Надеюсь, мы больше не сделаем никаких глупостей. Чонгук долго смотрел Чимину вслед и впервые до жути боялся. Он был в ужасе. Чимин не оставил никаких причин отступать, и когда перед глазами замаячила желанная реальность, Чонгук наконец осознал. Что сказать? Как объяснить? Какой повод найти? Он мечтал об этом, но не был готов действовать, чтобы мечты стали реальностью. Он впервые почувствовал себя жалким.

***

— Открыва-а-ай, я пришёл! — Тэхён подошёл к двери, по которой младший тарабанил. — Меня тут немножко бросили, — сказали ему в лицо. Чонгук был пьян, от него пахло виски и немного бергамотом, словно он пил дорогой алкоголь. Тэхён растерялся, глядя на это пьяное чудо, и даже не знал, что сделать — впустить или отправить домой? — В смысле? — Сказал, что мы нас исчерпали, и вообще, пора… — на этом Чонгук споткнулся о свои же шнурки и упал на Тэхёна. Руки неловко взметнулись вверх, пытаясь предотвратить падение, но в итоге Тэхён только едва ухватился за чужую куртку, немного повернул корпус в полёте, и двое шумной кучей упали на белый пол. Чонгук ударился головой, но почти не почувствовал этого. Тэхён же ощутил всю тяжесть мышц младшего, руку передавило. Щёки покраснели, когда Чонгук обнял его крепче и спрятался в том месте, где шея переходила в плечи. Было немного щекотно, жутко неловко, а Чонгук усилил хватку, в алкогольном тумане плохо контролируя силы, и Тэ стало почти больно. — Чонгук! Вставай, ты тяжёлый, пол холодный… — на это Чонгук только сжал его крепче и глубоко вдохнул. — Ты вкусно пахнешь. Ты всегда пахнешь, как будто я вернулся домой, а меня там ждут. Тэхён, ты ждал меня? — это было похоже на откровенно пьяный бред, но сердце не слушало и не слышало, выбивая неровные ноты о рёбра. — Встань, пожалуйста, Гук-а, — Тэхён не мог сдаться, не мог остаться на полу, принимая такое лёгкое поражение, и младший наконец подвинулся, скатился с тела Тэ и прислонился к стенке. Из-под густой чёлки поблёскивали два агата, и этот блеск немного пугал. Какой-то дикий, снова совсем несдержанный, наполовину отчаянный. Дыхание сбилось, и Тэ чувствовал себя маленьким котёнком, которого вот-вот кинут в лужу. Его словно схватили за шкирку, подняли в воздух, внимательно изучая — оставить жить или пусть тонет? Тэхён барахтался без опоры, размахивал бесполезно острыми коготками, а его судьба всё равно решалась только одним человеком, который поднимал его всё выше и выше от земли. К агатам, к бесконечности, к холоду пустоты… — Тэхён, — Чонгук приподнял голову, и теперь чёлка не скрывала ни самих глаз, ни того, какое пьяное отчаяние в них оттанцовывало одному Чонгуку понятный бредовый вальс. — Ты ведь… — Боже, Чонгук, вставай! — Тэхён не выдержал, вскочил на ноги и оказался на кухне быстрее, чем сам это понял. Ему словно дважды выстрелили в виски из пистолета с одной жалкой пулей, и такая лотерея ему не нравилась. Он никогда не выигрывал в таких боях, он умел только играть и слушать, поэтому так хорошо подходил Юнги и Чимину, но с Чонгуком было сложнее. Его нельзя было любить, но нельзя было не любить, и Тэхён умолял себя держать это в секрете от младшего. Что ему делать, когда такие внезапные касания обжигают и пугают одновременно? Сердце билось где-то в трахее, и Тэхёна почти тошнило. Запахи алкоголя и средства для окон с лимонной отдушкой смешивались, из форточки тянуло автомобильными выхлопами, Чонгук же пах как виски с самой верхней полки в пафосном баре где-то в Итэвоне. — Прости, — Чонгук притащился следом на кухню, как виноватый щенок, сел за стол и положил голову на белую поверхность. — Там же… крошки, — Тэхён терялся, и младший продолжал загонять его в угол. — Прости, — выдавил Чонгук ещё раз. Тэхён отвернулся к плите, глубоко вдохнул и постарался сделать выдох длиннее вдоха. Испуг медленно проходил. Где-то в шкафчике оставалась бутылка, притащенная Сокджином несколько недель назад. Она ощущалась в руке мечом, способным разрубить любой Гордиев узел, поэтому крышка с неё слетела быстро и с приятным звуком упала на стол. — Я не совсем понимаю, почему ты напился так сильно, но я теперь тоже хочу выпить, — сказал Тэхён, и через секунду горло обожгло. Волнение не снималось как по мановению волшебной палочки, и Тэхён почувствовал, как голос отказался слушаться. — Чон... Чонгук-и, я не могу ничего сделать с тем, что решил Чимин, но, может, он пере... — горло сжало спазмом, и сам Тэ не хотел продолжать, но младший всё ещё прятал лицо, и даже если в собственной груди жгло, всё ещё важнее было помочь, окружить заботой младшего. — Может, он передумает. В ответ на это Чонгук только слегка пошевелился, давая понять, что нет, не передумает. Тэхён чувствовал, как его начинает потряхивать от волнения. Было больно. Он топил себя в бессилии несколько лет и всё ещё не мог отказаться от того, чтобы чувствовать что-то по отношению к этому… дураку. Слепому, эгоистичному, сильному, красивому, нежному идиоту. — Не надо. Правда, не надо. Тэхён, — Чонгук поднял на него взгляд, — может, пойдём в гостиную? Посмотрим что-нибудь, сопливое… Я устал, боюсь чувствовать, знаешь? О, это было жестоко. Тэхён знал это чувство больше и полнее всех, пожалуй, отдалившийся от всех ребят, закрывшийся где-то в студии вместе с Юнги-хёном. Этих чувств было много, все они были желанными, но справляться с ними было безумно, невозможно тяжело. Иногда они подкатывали, как тошнота, и руки тряслись, не позволяя нормально играть на инструменте. Стоило ли хранить это всё где-то на закоулках сердца? Тэхён не знал, но выкорчевать их никто бы не смог. Даже Чимин, даже Юнги. Даже сотни километров и тысяча дней, миллионы минут — этого не хватало, чтобы похоронить неназванное, замолчанное нечто. — Знаю, Гук-и, — Тэхён заполнил стакан виски, и широкими шагами двинулся в гостиную, слыша за собой шаркающие шаги. Когда становилось тяжело, но Тэхён не мог заставить себя плакать, на помощь ему приходили несколько вещей. Сегодня выбор пал на «В лес, где мерцают светлячки». Включив фильм, Тэхён сел на диван, сделал пару глотков и закрыл глаза, вслушиваясь в происходящее. Пальцев коснулось мягкое тепло — Чонгук потянулся к стакану, забирая его, и тоже сделал несколько глотков, прежде чем растянуться на диване, и так Тэхён снова оказался погребён под чужим телом. Хотаро плакала на экране, но впервые за всё время Тэхёну было совсем не жаль маленькую девочку. У него на груди, притихнув, лежал Чонгук, и Тэ вспоминал, как он сам часто обнимал младшего, когда на вечере кино кто-то выбирал снова оказаться на карнавале в волшебном лесу. Сердце успокаивалось и болело меньше, Тэхён почти задремал. Между ними было столько тепла, что хватило бы растопить Антарктиду, но между ними было столько спрятанного и невысказанного, что хватило бы ещё на одну Атлантиду. В такие моменты представлялось так и не случившееся будущее. Сотни закатов вдвоём, едва ли слышный вой ветра зимой, в которую руки прятались бы в чужих карманах. Зачарованный, Тэхён иногда терялся в своих миллионах «если бы»: если бы поцеловал первым, если бы признался до вечеринки, если бы он не влюблялся совсем. Ему хотелось любить проще, без падений, без порезов, без комков в горле. Он терялся в своём зачарованном лесу, пока Юнги не надевал на него маску реальности. Фестивали не имели счастливого конца, и дважды оборачивались лишь слезами и ещё более разбитым сердцем. Он падал, но никто его не ловил.

***

Чонгук стал дышать реже, вслушиваясь в стук неровно бьющегося чужого сердца. Своё тоже билось в беспорядке. Выходило всё как-то совершенно по-глупому, абсолютно не по плану. Был ли план вообще? Вроде бы. Подождать день, заявиться в гости, поговорить. Всё просто, но в дело вмешалось волнение. Чонгука почти тошнило, хотя он знал, что всё, что от него зависит, он сделать сможет. Но в этой ситуации он был тем, кто сдавался на милость своему лучшему другу, которого случайно полюбил. Забавно, что и на экране лучшие друзья случайно полюбили друг друга. Пока маленькая Хотаро обхаживала неизвестные тропинки, Чонгук протаптывал старые. Сделав пару глотков виски, он мог перестать думать о «а вот раньше» и просто делать, что хотелось. А хотелось просто полежать рядом с Тэ. И нет, ему не было жаль, что диван такой узкий, что «полежать рядом» превращалось в «полежать на». Тэхён был тёплым, его волнение выдавали только слегка обрывистое дыхание и невпопад бьющееся сердце. Словно пойманная пташка под лапой глупого кота. «Кот глупый-глупый-глупый», — думалось Чонгуку, и он всё больше трезвел, пока Тэхён стремительно опустошал стакан и становился горячее, но немного спокойнее. «И я тоже глупый-глупый-глупый», — думалось Чонгуку, и он неспешно водил указательным пальцем по чужим ключицам. Собственные пальцы были холодными, словно он только что зашёл с улицы, на деле же прошло уже больше часа. Тэхён едва слышно шмыгнул носом, и по его щеке покатилась слеза. Прозрачная, она сияла как светлячок, и Чонгук поймал её указательным пальцем. Тэхён зашевелился, немного дезориентированно покачал головой и сел. Экран сиял, показывая бирюзовые искры, и Чонгук смотрел, как маленькая солёная капля тоже таяла бирюзовой искрой на его пальце. — Ты всегда выбираешь эту историю, — сказал Чонгук. Его глаза тоже немного слезились, но не из-за сюжета. — Одна из лучших. Прости, что плачу я, хотя плохо тебе, — ответил Тэ, вытирая мокрые ресницы. Чонгук немного завис, рассматривая эти тонкие длинные пальцы. — Сыграешь мне? — желание родилось само по себе, стоило только представить, как эти пальцы красиво смотрелись бы в его руке. — С чего вдруг такая просьба? — ему удалось застать Тэ врасплох. — Ты красивый, когда играешь, — Тэхён смутился, но уголки его рта дёрнулись вверх, хотя взгляд выражал недоумение. — Я… Ладно, — и он ушёл в комнату, где лежал его саксофон. «Что я только делаю?» — подумал Чонгук и уставился на ковёр. Пальцы вплелись в волосы, но с выдохом он расправился, и когда Тэхён вернулся в комнату, слегка пошатываясь от количества выпитого, его встретил именно тот человек, в которого он когда-то влюбился. Маленький, но сильный, немножко потерянный, но уверенный в том, что добьётся своего. — Я не знаю, что сыграть тебе, но сам слушаю одного умершего певца. Он… страдал от одиночества, но мы вдвоём, и я бы хотел, чтобы его песни не оставались одиноки, — голос Тэ был мягким, сам он нежно улыбался. — Хочешь быть Хотаро для Гина? — Нет, хочу быть Гином для Хотаро, Гук-и. И он заиграл. Ноты скакали, как светлячки, и в темноте гостиной Чонгук дрожащими пальцами хватал эти мгновения, когда весь Тэхён принадлежал только ему. Сияющий, готовый рассыпаться для него, такой… бережно любимый. Вымученно нежный, Чонгук никогда не думал, что почувствует это безмерное тепло по отношению к этому сияющему человеку. Он излучал красоту, мягкость, светился изнутри, сжигая себя, лишь бы осветить другим путь. Ему бы побольше эгоизма, как себе прошлому. Ещё не сломанному Тэхёну. Ещё целому. Ещё самому главному в чужом мире человеку. По запястьям вверх устремились мурашки, пока музыка струилась прямиком в сердце по раздражённым венам. В конце этого долгого дня, проведённого в ожидании, он смог приехать сюда и теперь впитывал происходящее, словно это была та самая главная сцена всего фильма, поворотный момент, за которым чёрными чернилами по тонкому стеклу было написано, сможет ли он добиться для них хэппи-энда. Мелодия вилась, бежала волной, каплями стекала по запястьям, и это было… прекрасно. Задержав дыхание, Чонгук потянулся к Тэхёну. Тот закрыл глаза, как всегда делал, играя, и хмурился. Стоило дотронуться до его напряжённых пальцев, и волшебство рассеялось, оставив в тусклом свете титров на экране двоих напуганных моментом людей. Глаза встретились, Тэхён отвёл саксофон от губ, выдохнул испуганно, но в тот же момент потянулся вперёд, и темнота рассыпалась. Любить сложно, что было давно известно. Это не состояние, а действие, ежедневный выбор, где от перестановки слагаемых сумма постоянно меняется, и в конце одного долгого дня, трёх долгих лет и одной непродолжительной жизни их выбор сошёлся в миллиметрах друг от друга. Как самый нежный шёлк, как маленькие лепестки нерине — поцелуй таял между ними, стираясь в робком движении губ одного напротив губ другого. Как мокрые ресницы, как падающие на воду осенние листья — безмятежный, но отчаянный, такой навсегда долгожданный. Чонгук притянул Тэ ближе, и саксофон повис сбоку, совсем забытый. Оба дрожали сквозь поцелуй, будто плакали в забытый день рождения. Наконец он касался чужих острых ключиц всеми пальцами, немного заходя под ворот футболки, чтобы, оказавшись на задней стороне шеи, притянуть ещё ближе — притянуть и не отпускать его, самого робкого на свете, самого красивого, самого желанного. Выбранного осознанно, даже если Чонгук стал сомневаться в способности принимать правильные решения. Но вот он стоял, бережно целуя того, кого любил всем существом и уже дважды чуть не потерял навсегда. Поцелуи чередовались неглубокими вдохами, и счастье во всём мире принадлежало только ему. Тэхён цеплялся за его плечи, не зная, оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Чувственно, но невинно — так умел только он, безбожно красивый в своём существовании. — Прости, что люблю тебя, — шёпот осел между поцелуями, а Чонгук покачал в ответ головой. Едва заметно, но Тэхён расслабился, и при неловком движении тела саксофон ударил Чонгука по запястью. Глаза открылись, и в них мерцала лёгкая насмешка. Нежность была мягкой на ощупь, такой же, как плед на диване, куда оба упали, убрав саксофон на кресло. Слова, казалось, были больше не нужны, осталась только горячая кожа и холодные кончики пальцев, которыми Чонгук скользил по обнажившейся из-под чужой футболки пояснице. Тэхён гладил его по волосам, перебирал пряди и довольно улыбался в робкие поцелуи. Хотелось прижать его ещё ближе, сцеловать все всхлипы, лишь бы он не сломался снова. Чонгук касался его рёбер, оглаживал округлые позвонки, всё ещё так же невинно целуя. Дышать было страшно, но сладко. Тэхён пах тёплым хлебом и немного смолой, со скрытой нотой вишнёвой ванили. — Прости меня, — Тэхён шептал дрожащим голосом, — прости, что всё ещё люблю тебя, как раньше. — Не нужно, — Чонгук тихо отвечал поцелуями-бабочками, пока их сердца каждым ударом перестраивались на общий ритм. — Я не могу отпустить это, — в глазах напротив признание испуганно трепетало. — Не отпускай.

***

Тэхён проснулся на следующий день первым, но не сразу понял, почему так болит голова и так обсохли губы. Рядом зашевелилась макушка с бирюзовыми прядками, и за секунду перед глазами пронеслось всё, что произошло вчера. Запах виски, холодный пол, крошки на столе, блеск в глазах… К щекам прилила кровь, и от испуга сон как рукой сняло. Чонгук прижимался, как маленький котёнок, смешно дёргал носом — ему явно снился приятный сон. Тэхён же почувствовал, что один из его кошмаров стал реальностью — Гук-и узнал о его влюблённости. Боже, они ведь даже поцеловались! Тэхён подскочил как ужаленный и, даже если в глазах потемнело на секунду, постарался поскорее очутиться в своей комнате. Часы мерно тикали, солнце едва взошло, и в комнате было прохладно. Надо было переодеться, подготовиться к длинному дню, но, когда Тэ на автомате открыл шкаф с вещами, он просто снова завис, глядя на струящиеся с вешалок рубашки и кофты. От вещей приятно пахло кондиционером, но в носу стоял запах младшего. Неудивительно — они проспали бок о бок всю ночь. Пальцами закрыв лицо, Тэхён странно пискнул. Неужели он правда это сделал? Неужели они правда это сделали? По рукам и ногам прошлись мурашки, и на место неверию пришёл страх. А что дальше? Голова болела, и вся реальность казалась вязкой кашей с комочками — выглядело нормально, если не трогать, но Тэ закопался в это с головой. Хотелось просто спрятаться в свежести шкафа, закрыть створки и вернуть на место безмятежную пустоту. За окном кто-то громко посигналил, и вместе с этим гудком вздрогнул и Тэ. — Молодец, очень по-взрослому, прятаться в шкафу! — пришлось достать белый кардиган, натянуть его даже без футболки и пойти на кухню. Мимо спящего младшего пришлось прокрасться на цыпочках. На то, чтобы подготовиться к встрече с реальностью, оставалась одна сваренная чашка кофе. Будить не звуком, не касанием, а запахом казалось самым верным решением. По крайней мере, на Юнги работало практически безотказно, поэтому тихонько достав пачку кофе, которая была задвинута на самую дальнюю полку только для визитов Юнги, Тэхён звякнул туркой и поморщился. Для себя хотелось заварить чашечку белого чая с персиком. Кофе немного прокалился, а потом спокойно принял воду. Тэ делал всё почти на автомате, думая о своём. Хотелось сыграть пару песен, хотелось покричать, вспениться, как эта живительная жижа цвета горького шоколада (горький шоколад Тэхён не любил почти так же, как кофе). Снаружи казалось, что Тэ спокоен и всего лишь немного не выспался, но внутри он бурлил. Послышались шаги, и Тэ снял турку с огня. В холодильнике было прохладно, и хотелось остаться в нём навсегда, как какой-нибудь соус для спагетти, но Тэхён ограничился тем, что достал молоко. Щёлк — упаковка открылась. — Эм, доброе утро, — послышался голос младшего. Тэхён не оглянулся, хоть и сочувственно свел брови, понимая, насколько неприятно должно быть для Чонгука находиться на его яркой кухне с похмельем. Поэтому в кофе медленно растворялось молоко, и напиток заполнял чашку. «А что, если он не помнит?» — глаза Тэхёна остекленели, рука дрогнула, а вдох получился слишком долгим. — Тэхён, молоко! — если бы не Гук-и, кофе бы полился на стол, но Тэхён одёрнул руку, и на стол попало лишь несколько белых капелек. — А, да, доброе… — Тэ был уверен, что он выглядел, как пойманный с поличным маленький наркодилер. Чонгук хмыкнул, умилившись. Даже если голова раскалывалась, настроение было хорошим. Прислонившись к прохладной стене, он спросил: — Как давно ты пьёшь кофе? — все знали, что Тэхён предпочитает какао или чай, но Чонгука разбудил совсем другой, хоть и знакомый запах. — Это для… Тебе, я кофе не пью, но Юнги иногда просит сварить ему, и ты тоже его любишь, вот и… Чтобы голова меньше болела, тебе ведь на пары, — если люди не умирали от милоты, то Чонгук был готов стать первым таким. Забота, такая же карамельная, как глаза Тэхёна на солнце, топила. — Спасибо, хён, — Чонгук улыбнулся, немного сморщился от головной боли, но благодарно кивнул, когда рядом с кофе Тэ поставил стакан с шипящим лекарством. — Кто ты, ангел? Тэ смутился, сделал себе такой же шипящий стакан и плюхнулся на диванчик. — К какой тебе? — К первой, она в восемь, а сейчас... — Гук-и посмотрел на часы, — а сейчас без пятнадцати выходить, чтобы успеть со звонком. Может, прогулять? — Вот уж нет, пей кофе и вылетай, профессор Кан тебя к экзамену не допустит за низкую посещаемость, — Тэ поправил лезущие в глаза кудряшки и выгнал младшего с кухни, словно маленькую курочку. В ванной Чонгук счастливо улыбался, пока чистил зубы (даже его щётка в этой ванной ждала его пробуждения), но улыбка медленно сошла на нет. «А что, если он не помнит?» — щётка застыла, и Чонгук отвёл взгляд от своего отражения. Он помнил всё: от маленького синячка на кисти до дрожащих ресниц, от мурашек на ребрах до коротких кудряшек на затылке. Помнил ли Тэхён? Когда он вышел из ванной, Тэхён уже ждал его в коридоре. Кофе был перелит в стаканчик с крышкой. Помнил, смущался и спешил выпроводить, или не помнил, поэтому говорил о банальщине вроде посещаемости? Кончики пальцев похолодели, но Тэ развеял сомнения младшего: — Я тоже буду собираться в университет, мне к следующей, поэтому, наверное, схожу в душ, подготовлюсь, — он не выглядел виновато, скорее смущённо — щеки покрывал румянец. — Да, а я тогда… пойду, — Чонгук мотнул головой, откинув чёлку с глаз, надел шапку и повернулся к двери. Взявшись за ручку, он обернулся. — Увидимся на перемене? — Конечно, Чонгук, — Тэхён искренне, но немного устало улыбнулся, и Чонгук махнул ему рукой на прощание. Как-то по-особенному нежно. Тэхён закрыл дверь на внутренний замок и тут же осел, спрятав лицо в ладони. За дверью Чонгук на трясущихся ногах сбежал по ступенькам, искренне счастливый и сильно сбитый с толку.