Serene serenade

Best is yet to come

Вместе с этой вспышкой на Чонгука наконец снизошло озарение — за эти дни он правда пытался сделать что-то, но не сделал ничего стоящего. Вызвонил Чимина? Когда, через три дня? Надо же, он оказался самым настоящим неудачником, когда речь заходила о том, чтобы вытащить голову из песка и наконец набрать скорость в погоне за Тэхёном. Чонгук хмыкнул с этой метафоры и решил отказаться от неё. Тэхён не был добычей, чтобы устраивать за ним погоню. Да и охотник из Чонгука был никакой. Колеса крутились с бешеной скоростью, оставалось проехать ещё час или полтора, и за окнами становилось всё больше машин, так же едущих в Тэгу. Чонгук бывал в этом городе несколько раз, каждый раз — у Тэхёна, хотя пару раз они заглядывали ненадолго и к Юнги. В этом городе было довольно красиво, многие сажали большие цветущие кусты перед домом, и летом улочки окрашивались в нежные и яркие цвета. Особенно красивым был дворик бабушки Тэхёна: она любила гортензии и высадила много разных перед тем, как умерла несколько лет назад. После этого за гортензиями стала ухаживать мама Тэхёна, а потом она развелась с мужем и все вещи перевезла в дом матери. Тэхён, конечно, мог быть и у отца, но, скорее всего, он поехал в дом бабушки — здесь он вырос, в этот дом он приезжал с друзьями, в этом доме ему было бы легче справляться со всем, с чем бы он ни столкнулся. «Наверное, Юнги-хён тоже там», — подумал Чонгук, поэтому нахмурился и прибавил громкости, даже если и не слышал практически, что играло из динамиков. Хотелось доехать поскорее, но вместе с тем не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. Было страшно. Начинал накрапывать дождь и ночь плавно опустилась на мир, когда колёса плавно затормозили перед домом Тэхёна. Как и ожидалось, перед воротами стояла машина Юнги. Залаяла собака, но в окнах не загорелся свет, и могло бы показаться, что никого нет, если бы лампа во дворике тоже была выключена. Тем не менее, было ясно, что гостей тут никто не ждёт. — Тише, Суншим-и, я к Тэхёну приехал, — сказал Чонгук, опустившись на корточки перед большим пушистым белым псом. Суншим-и насторожился, принюхался, даже порычал немного, но узнал Чонгука. Гладиться не стал, вместо этого утопав в свою будку. — Ну и ладно. За год с момента, когда Чонгук в последний раз был здесь, вдоль стены взвились петуньи и настурции, и двор стал выглядеть ещё сказочнее. На качелях напротив входа в дом лежали старый свитер и чонгукова ветровка, которую он потерял. Что ж, Тэхён её нашёл, видимо. Тогда, пару лет назад, они приезжали сюда ненадолго, пока Тэ и Юнги были на каникулах, и Чонгук одолжил её кому-то из хёнов. Они развели костёр, и вокруг него вилось много комаров и мотыльков, которые то и дело падали в угли, обжигаясь об искры, подскакивающие в небо. Тэхён тогда смеялся, обнимая своего пса, Юнги наигрывал что-то на гитаре, Чимин прятался в свой свитер, тёплый на вид, но не на ощупь. Сокджин сидел, засыпая на плече Намджуна, а Хосок разбирался с чем-то в своём телефоне, что позже оказалось сообщениями от Дахён. Воспоминания навевали странное настроение. Время никогда не стояло на месте, и каждый менялся, а вместе с этим менялась и вся компания. Даже если было немного страшно, больше было интересно и весело, особенно когда удавалось собрать любимых людей вместе. Жаль, что ума со временем не прибавлялось, хотя где-то на закоулках всегда мельтешила идея, что уж с возрастом-то ошибок станет меньше. Глупости, как показала жизнь. Иногда выходило, что один год жизни стоил пятнадцати. Чонгук, например, повзрослел за несколько месяцев, когда Тэхён наконец вернулся со своих нескончаемых стажировок. Это было время, за которое он осознал свои чувства. Перед Юнги и остальными он чувствовал смесь вины и благодарности, а вот перед Тэхёном… Первые недели отношения между ними были по-странному другие. Тэхён был более отстранённым и вместе с тем будто более открытым. Всегда будто настороженный, немного больше в себе, чем обычно. Чонгук скучал по нему, даже если они сидели рядом в кафе и вроде бы даже разговаривали, а потом понял, что это не совсем обычное чувство. Не то, к которому привык. Тогда и появилось ощущение, что он повзрослел или должен был повзрослеть — приходилось осознавать необходимость делать выбор, и от этого выбора зависело будущее не одного человека. Он позволял себе закрывать глаза на сложившуюся ситуацию, даже если она перестала его устраивать. Сейчас поведение в прошлом злило его нынешнего: каждый поступок и каждое необдуманное слово злило. Прошлое казалось сплошным несхваченным шансом не оказаться в настоящем, у дверей в дом, свет в котором не горел ни в одном из окон, и где его явно не ждали. Сейчас он понимал, почему Тэхён мог уехать. Может, он не хотел принимать чувства младшего. Может, он больше не любил его и устал терпеть постоянные задумчивые взгляды младшего. Чонгук хоть и боялся этого, всё-таки хотел наконец поступить верно — открыто признаться, принять отказ, и, может, позволить Тэ и себе пережить эти чувства. Чимин хоть и говорил, что Тэхён его примет, в это часто верилось с трудом. Иначе почему он уехал? Чонгук тогда задремал, устав после нескольких контрольных и переживаний, а через час Тэхён уже выключил телефон. Взявшись за ручку, Чонгук потянул её на себя, и дверь открылась с едва слышным скрипом. Очертания прихожей немного расплывались, но все предметы было видно благодаря включённой на кухне лампе. Рядом со стоптанными сандалиями Тэхёна стояли ещё одни новые, и обуви мамы Тэхёна не было видно. Похоже, в доме были только двое, и Чонгук аккуратно поставил свои кроссовки рядом с обувью Тэхёна и сделал первый лёгкий шаг в сторону гостиной, из которой доносились голоса — кажется, работал телевизор. Всё равно казалось, что в доме никого не было, словно весь мир затопило, и остались только расплывчатые тени. Свет от телевизора мерцал, отражаясь от стёкол в доме, и на стенах словно плавали силуэты рыб. — Чонгук? — раздалось сбоку. Тэхён появился из ниоткуда, вырос, как из-под земли, напугав младшего. — Что ты тут делаешь? Чонгук застыл, уставившись на своего человека. Кудри были кудрявее обычного, уголки губ были измождённо опущены, как и плечи, а пальцы висели, напоминая веточки ивы. Тэхён был одет в просторную футболку, и его колени были острыми, выглядывая из-под кромки домашних тёмных шорт. Губы немного блестели от того, что Тэхён их покусывал. — Я к тебе приехал, — выдавил из себя Чонгук, и Тэхён помотал головой. Глаза засияли немного ярче, губы треснули в странной улыбке. — Не стоило, — глаза почти спрятались, обрамлённые пушистыми ресницами, и Тэхён сделал шаг назад, в тень. — Почему? — Чонгук сделал шаг вперёд. Тэхён, казалось, ускользал, как он всегда умел. — Ты исчез, я так переживал, и твоя мама сказала, чтобы мы тебя не искали. А потом Юнги уехал, и я… На плечо Тэхёну легла чужая ладонь, бледная, ставшая ещё бледнее в сумраке комнаты, но Тэхён не испугался, только повернулся к выплывшему из кухни Юнги и ухватился подрагивающими пальцами за его предплечье. Юнги выглядел как маленькое привидение, как обычно невыспавшийся, до жути бледный и в этом странном свете едва померцывающий. Вдвоём они выглядели так контрастно: бронза Тэхёна и белое золото Юнги, милые кудри и прямые локоны, острые ключицы и опущенные плечи. Пальцами они словно впивались друг в друга, и Чонгук, кажется, понял. Кажется, он опоздал навечно. Не стоило приезжать. Тэхён уехал от него, и вряд ли он хотел, чтобы за ним гнались, если он держался за другого человека. У него уже был Юнги, и Чонгук никогда не смог бы стать лучше, чем он. Юнги терял шансы, терял людей, но за Тэхёна научился держаться неожиданно крепко, как никто другой не сумел, и раз сам Тэхён делал шаги навстречу только ему, Чонгук был готов уступить. В конце концов, он не имел права настаивать на своем после всего, что они вместе пережили. На языке появилась странная горечь, и Чонгук вздохнул, почти шмыгнул носом, дрожащими пальцами ухватился за края рубашки и отступил. Изнутри поднималась паника. Под ребрами шаталось, билось, и дышать становилось тяжело. Поэтому они были одни, поэтому Юнги уехал, поэтому Тэхён сбежал. Чонгук неправильно его понял, Чонгук всё выдумал! Может, он просто видел, что хотел видеть… Он взъерошил волосы, огляделся, не зная, за что зацепиться. Взгляд останавливался то на сандалиях, рядом с которыми так не к месту стояли громоздкие кроссовки, то на верхней одежде, странно красиво переплетающейся складками. На тумбе перед выходом лежали две панамы, на диване чуть дальше в гостиной лежали две подушки. Чонгук зря приехал, третий тут был не нужен. Может, поэтому и мама Тэ сказала им оставить её сына в покое. Здесь он был лишним, здесь его не должно было быть. Губы задрожали, но в улыбку складываться отказались. Юнги хотел сказать что-то, но не успел. — Я понял, простите. Я тогда… обратно, — голос не слушался, выходя тише, чем Чонгук хотел бы. — Юнги-хён, пожалуйста, будь с ним, как нужно, потому что я его, кажется… На этом моменте воздух в лёгких закончился, зрение стало расплывчатым, слезы разбились о ресницы, и Чонгук вылетел из дома, едва попав в свои кроссовки. Тэхён двинулся вперёд, но застыл, спрятавшись за чёлкой. Дверь в их двор хлопнула, и вместе с этим звуком в плечо ему прилетел лёгкий толчок. — Иди, Тэхён, — сказал Юнги, и ушёл в гостиную. Тэхён шмыгнул носом, ожил, потянулся к ручке, и ноги сами понесли его на улицу, сандалии так и остались стоять рядом с обувью Юнги. В два шага преодолев всё расстояние, что оставалось между ним и младшим, Тэхён ступил на брусчатку перед их домом, пара вдохов царапнула вечерним воздухом горло, и ещё через шаг он ухватил младшего за рукав. Чонгук смотрел на него, слёзы текли по его ставшему детским лицу, и он немного задыхался. — Прости, Тэхён, я… Я уеду, прости, я просто… — он спотыкался, бился об углы недопониманий. — Я не знал, что вы вместе, я бы не стал… — Мы не вместе, Юнги любит Чимина, — перебил его Тэхён, дрожа. Чонгук вздёрнул голову, медленно осел, всё ещё плача, и Тэхён опустился с ним рядом. — Я не понимаю, Тэхён… — голос сел, слёзы мешали видеть. Тогда почему вы цепляетесь друг за друга? Почему не за других? Почему вы постоянно только вдвоем, словно другим рядом места нет, словно никому нельзя оказаться рядом? — А я люблю тебя, — выдохнул Тэхён, и Чонгук громко всхлипнул, руками потянувшись к Тэхёну. Даже на ощупь тот был острым, немного холодным, но Чонгуку было всё равно. Он хватал его за плечи, держался за него, как за якорь, и плакал. Почему было так больно и сложно? Вокруг было столько людей, столько историй, но среди этих людей не было самого главного и самого нужного. — Но почему ты уехал? — Чонгук пытался увидеть глаза Тэхёна, но видел только чужие колени, на которых появились царапины от жёсткого асфальта. От них обоих оставались одни царапины, и отчасти все уже хотели лишь одного — покоя. Спокойствия, ровного, как пульс покойника. — Ты любишь Чимина, а я так не могу. Я устал, Чонгук, — на это Чонгук замотал головой, но Тэхён продолжил. — Я смотрел на вас, я любил вас обоих, и это истощает, Чонгук-и. И если я смогу быть вашим другом, если вы позволите, я попытаюсь смириться окончательно, но сейчас я устал, Гук-и. Ты целовал меня, словно хотел этого, ты купил пионы, которые я люблю, ты звал меня, и я подумал, что ты… Что ты тоже меня любишь, но я ошибся, понимаешь? — Но ты не ошибся, Тэхён-хён, ты не ошибался, ты сказал, что любишь меня, но я ведь тоже… — Чонгук впивался пальцами в чужие предплечья, как крючки впиваются в плоть пойманной рыбы, и воздуха обоим не хватало. Они сами схватили себя за жабры, загнали себя в сети и теперь бултыхались в воде, которая перестала быть спасением. — Чонгук, но я ведь видел кольца, — Тэхён говорил всё тише, становился всё меньше, словно таял. — Там было имя, Гук-и, не моё, как ты можешь после этого… Я устал, я тоже не понимаю? Тэхён наконец поднял взгляд, мотнул головой, и из-под кудрей на Чонгука смотрели с застарелыми ранами, с шрамами. Выкорчеванный, сожжённый, крепкий, как алмаз, помутневший, как зрачки умерших акул, Тэхён толкал себя вперёд, из последних сил. Он мог хотя бы попытаться, если ради него приехали в другой город. Юнги толкнул его к Чонгуку, и Тэхён сделал шаг вперёд. Сколько сил требовалось, чтобы оставаться таким? Открытым, даже если был предан, любящим, даже если сердце трескалось с каждым ударом. Он оставался таким, и всегда был готов остаться, даже если после этого не осталось бы ничего. Ломаные улыбки, опущенный взгляд, на каждый удар — объятие, на каждое предательство — прощение, как в самых наивных комиксах и мультфильмах. — Имена на кольцах? — Чонгук зашептал, а через секунду всхлипы сменились на смех. Его плечи тряслись, и смех звучал, как сломанная музыкальная шкатулка. Хватка на чужих руках наконец ослабилась, и Тэхён опустил руки на свои колени, за запястья его всё ещё довольно крепко держал его младший. — Господи, эти кольца… Ты увидел имя Чимина? — Чонгук вглядывался в глаза напротив, заломив брови, и заплакал сильнее, когда Тэхён несмело кивнул. Это ли была не та самая совершенная глупость, которая меняет жизни? — Ты не видел второго имени? — спросил он наконец. — Я ушёл, — бесцветно сказал Тэхён. Медленно все становилось ясным, и Тэхён чувствовал, как слезы с подбородка капали на поцарапанные колени. — Оно было для Юнги, второе кольцо. Чимин попросил забрать их, он не успевал после работы, и мастерская была рядом с универом, так что я… Я хотел признаться, как подобает. Тебе признаться, но ты уехал, — Чонгук подался вперёд, обнимая одеревеневшего Тэхёна за плечи, и парни распластались на асфальте. Слова закончились. Тэхён лежал, медленно успокаиваясь, и в нём поднималась волна странной нежности. Асфальт был холодным, но Чонгук согревал своим робким теплом, и руки сами потянулись его обнять. Под этим ночным небом, лёжа на холодной земле перед домом, где он вырос, Тэхён наконец тихо плакал. Он плакал много, пряча слёзы в море, в дожде, даже на другом континенте, но здесь, спустя три года, оставшись таким же, каким его застала влюблённость, он наконец плакал от счастья. На вкус это счастье было горьким. Горше, чем можно было представить. И всё-таки, напротив его сердца билось ещё одно, а руки обнимали чужую широкую спину, и по его щекам, скапливаясь на хрящике его ушка, текли чужие слёзы. Чонгук приподнялся на руках, и Тэхён спрятал свои глаза рукой, размазав соль по щекам. — Пожалуйста, не плачь, хён, — сказал он, капая своими слезами Тэхёну на переносицу. Чонгук прислонился лбом к его рёбрам, и медленно успокаивался, слушая сердцебиение. Земля под ними становилась прохладнее, из тишины вырывались звуки ночи — вдалеке лаяла собака, рядом тихо шелестела трава, во дворе едва заметно поскрипывали качели и Суншим-и шевелил своей цепью, ворочаясь в будке. Время стиралось, и когда Тэхён робко погладил его по спине, звёзды над ними медленно начинали гаснуть. — Ты правда меня любишь? — голос не слушался, но Тэхёну нужно было знать. — Меня, такого, какой я сейчас? Младший будто бы сопел у него на груди, но он несмело кивнул, его пальцы шевельнулись, нашли руку Тэхёна и крепко сжали её. — Я хочу любить тебя вечно, Тэхён, — донеслось в ответ. Шёпот разбавился шумным выдохом, и Тэхён улыбнулся, смаргивая остатки горечи длинными ресницами. Внутри взрывались фейерверки. — А я, кажется, люблю тебя уже целую вечность. Юнги раскачивался на качелях, улыбаясь, и смотрел на качающиеся звезды. История начинала распутываться, и Тэхён наконец мог позволить себе не прятать в себе все эти чувства. Оставалось загнать их в дом, чтобы не простудились. Пора было становиться сильным, чтобы отблагодарить этих глупых людей.

***

Он привыкал медленно, будучи наученным жизнью скептиком. Эту реальность ещё предстояло осмыслить, но в целом жизнь понемногу налаживалась. Она становилась такой, какой всегда могла быть: они лежали вместе по вечерам, включая совершенно бессмысленные передачи по телевизору, подолгу смотрели друг другу в глаза, держались за руки, когда возвращались домой, и засыпали вдвоём. Нравилось ли это Тэхёну? Он не знал, но наслаждался каждой минутой. Поначалу казалось, что это всего лишь один затянувшийся сон, поэтому Тэхён просто, как и Чонгук, впитывал чужое присутствие, будто бы запасался на зиму. Они улыбались друг другу довольно робко, почти не разговаривая, и всё впервые было достаточно просто. Просыпаясь, Тэхён видел чужую сонную макушку, и ему больше не надо было одёргивать себя — он мог смотреть, сколько хотел, он мог касаться, сколько хотел, он мог любить, как хотел. В доме они были большую часть дня вдвоём, заново изучая друг друга, и неделя пролетела очень быстро. Жизнь стала стремительно набирать обороты. Наступило время возвращаться в Сеул — там всё-таки оставалась большая часть жизни. Мама Тэхёна приехала из небольшой поездки, посмотрела на держащихся за руки младших с небольшим недоверием, нежно обняла Юнги и со странно лёгким сердцем позволила себе отпустить их без особых напутственных слов. В конце концов, каждый из них знал, что нужно делать. Из нерешённых вопросов оставалась квартира: в старой всё напоминало о не самой приятной части жизни, новую искать было некогда, тем более с Ёнтаном, которого они забрали из Тэгу. Конечно, были друзья, но Тэхёну хотелось жить одному, поэтому свободное время он проводил за поиском подходящей квартиры. Чонгук немного хмурился, но принял это как данность, за что Тэхён был ему благодарен. И всё же, поиск жилья занимал некоторое время, так что было решено, что Тэхён временно поживёт у Юнги, и это было довольно удобно для всех: сколько бы Юнги ни улыбался, все ещё видели, каким тонким он был, а присутствие Тэхёна и маленького Ёнтана сказывалось на нём исключительно положительно. Чимин в этом немом спектакле оставался зрителем, никак не позволяя себе принимать участие в происходящем, и смиренно проводил своё время в глубине танцевальных залов. Тэхён не мог быть счастлив до конца, наблюдая за тем, как Юнги и Чимин разошлись, так и не сойдясь. Почти каждый задавал себе вопросы: может, ещё рано, или, может, время безвозвратно упущено? Но каждый должен был разобраться сам, и Тэхён сосредоточился на том, чтобы не упустить то, что зависело только от него одного. И время летело, пока он ходил на пары, снова играл на своём инструменте, обнимал Чонгука и учился целоваться. Целоваться ему нравилось, особенно когда Чонгук провожал его домой после маленького свидания и они прятались от взглядов прохожих где попало, лишь бы своим видом не бередить раны Юнги. Он, конечно, всё понимал, даже злился, что с ним так обращаются, но предпочёл позволить Тэхёну насладиться всеми прелестями начального этапа отношений. Тэхёну было всё ново, и Юнги не хотел портить ему долгожданную взаимность своим несчастным видом. — С возвращением, хён, — говорил Тэхён, если он уже был дома, когда Юнги приходил из студии. Юнги улыбался, гладил Тан-и и чувствовал, что, наконец, действительно абсолютно по-настоящему дома. Иногда в гости заходили другие ребята, даже несколько одногруппников Тэхёна, когда он заболел в октябре, и Юнги попросил Тэхёна перестать подсматривать себе подходящие квартиры, на что тот легко согласился с условием полностью взять на себя вопрос с пропитанием. Юнги любил то, как о нём заботится Тэхён, но не любил, как вокруг него ходили на цыпочках остальные. Чонгук никогда не оставался с ночёвкой и приходил явно реже, чем мог бы, и иногда получалось, что разговоры замолкали, стоило Юнги вернуться в комнату из кухни. Он сразу понимал, что ребята говорили о Чимине. Тэхён немного злился, когда Чимин проводил слишком много времени вдали от компании, но понимал, что каждый из них справлялся с жизнью по-своему. — О чём ты думаешь? — спросил его Юнги в какой-то из вечеров. — Осталось три месяца до конкурса. Будет большой концерт, все будут выступать со своими выпускными работами, придёшь? — Тэхён носил эту мысль в голове больше недели. Он уже пригласил всех остальных и маму, но немного переживал, когда думал о том, что Юнги тоже придёт. — Приду, почему нет? — хён легко дал согласие, скинул с колен плед и пошёл на кухню. — Чай будешь? — Да, — сказал Тэхён, встал за ним вслед и на пару с шпицем пошёл за старшим. — Юнги-хён, перед моим выступлением будут ребята с танцевального, и там будет… — Чимин, я знаю, — перебил его Юнги, — но я в порядке, если ты волнуешься об этом. Тэхён сел на мягкий стул, поднял Ёнтана с пола и вздохнул. Шпиц смотрел на него своими маленькими сияющими глазками и дышал, высунув язык. — Вы так и не поговорили? — спросил Тэ, прижав Тан-и к себе. Юнги возился у плиты, заваривая чай в две кружки, и на вопросе никак не поменял ни движений, ни выражения лица. — Не хочу об этом, ТэТэ, — ответил он, когда поставил кружки на стол, посмотрел Тэхёну в глаза, мягко извиняясь, и тема на этом была закрыта. Ёнтан перелез на колени к Юнги, и Тэхён тихо проворчал себе под нос что-то о предателях. Юнги подхватил пса на руки, взял кружку и, как деловой человек, умеющий менять темы, кинул, выходя из кухни: — И да, Тэхён, — на этих словах Тэ насторожился, — скажи Чонгуку, что он может оставаться на ночь, только не шумите сильно. Тэхён покраснел, но принял к сведению. Из гостиной донёсся очень довольный «гавк». Кому: мой Кажется, в прошлый раз Юнги-хён всё же видел, как ты одёргивал свитер вниз, когда уходил

Кому: ТэТэ-хён НЕТ

Кому: мой Ещё он сказал, что ты можешь оставаться на ночь И ещё забрал у меня собаку! Тан-и предатель ТТ

Кому: ТэТэ-хён Скажи ему, что в этом не будет нужды, если я умру со стыда

И всё-таки, время от времени не верилось, что он правда встречался со своим другом детства и, господибожемой, был причиной его красных щёк. Чонгук доказывал, что любовь — не прихоть и не мимолетное влечение, и делал это медленно, но верно — ровно так, как этого и хотел Тэхён. Он замечал самые незаметные мелочи, и это помогало справляться с трудностями. Тэхён хранил в себе неизмеримое количество нежности и боялся отпугнуть этим младшего. Чонгук заметил это на их третьем свидании, когда Тэхён пытался не задерживаться взглядом на деталях образа своего парня. Он смотрел то на воротник рубашки, то на скулы, то прямо в глаза, но то и дело возвращался к губам. Чонгук понимал, поэтому поймал чужой взгляд и нежно улыбнулся. — Ты пялишься, — сказал он, и Тэхён смутился, закусил губу и уткнулся взглядом в свою тарелку. — Но это мило. — Боже, ты просто невозможен, — Тэхён улыбался, его щёки покрывал очаровательный румянец, и Чонгук был счастлив. — Я тоже хочу тебя поцеловать, — немного тише признался младший. Тэхён заозирался по сторонам, покраснев пуще прежнего, когда Чонгук поймал его пальцы и не отпустил. — Но тут же люди. Смотрят. — Мы тоже люди, — ответил Чонгук, потянулся через стол и поцеловал Тэхёна в щёку, а потом принялся есть, как ни в чем не бывало. Тэхён сжал губы, пытаясь сдержать улыбку, но счастье вырывалось, и он захихикал, поднося ложку ко рту. В зеркале по утрам теперь отражались горящие глаза, по коридорам университета он не ходил, а парил несмотря на тяжёлый чехол с инструментом за спиной, и кудри были теперь более растрёпанными от такой прыгучей походки. Он чувствовал, что будто бы искрился, заряжая окружающих своим приподнятым настроением, и это делало его ещё счастливее. Сложности не исчезали по мановению волшебной палочки, впрочем, и иногда он был вынужден вести войны, одному ему известные. Чонгук такое состояние замечал почти сразу, и в такие дни они говорили ещё меньше обычного, больше просто аккуратно касаясь друг друга. Тэхён старался не зацикливаться на своих переживаниях, чтобы не додумать лишнего, начинал спать на несколько часов дольше обычного, уходил с головой в ноты и вместе с Юнги работал над выпускной композицией. Ему хотелось показать, как сильно на него повлиял его выбор, как сильно он был не властен над своими эмоциями и как он справлялся с этим. Игралось тяжело, но вместе с этим на душе становилось легче. Копить эти переживания, закапывая их подальше, было нельзя. Иногда утром он просыпался от кошмаров — обычные красочные утренние сны превращались в большое серое нечто, и Тэхёну казалось, что он тонул. В такие моменты он часто-часто дышал, но маленький пёс был рядом и начинал его будить, отчего во сне волны начинали бушевать всё сильнее, в итоге погребая под собой целые города, в которых жил один Тэхён, но ужас быстро отступал, стоило открыть глаза. Наступала пора быть, а не казаться, и Тэхён возвращался к истокам — думал, вспоминал, смотрел на себя прошлого. Больше всего он был благодарен себе за людей, которых он выбрал. В настоящем, в котором он открывал глаза по утрам, после всех этих невозможно долгих дней он был собой, похожий на витраж от Тиффани: красивый, светящийся, яркий, будто хрупкий, но научившийся быть сильным. Собой быть было легко, даже если иногда не верилось, что он — правда он, что реальность — не сон. Любовь всё ещё казалась источником почти всех проблем, но, взглянув на ситуацию под другим углом, Тэхён мог сказать, что она оказалась в большинстве случаев и решением. Любви в его жизни было много, как он ни пытался это отрицать: мама, Юнги, друзья, музыка, Чимин, звуки саксофона, путешествия и, наконец, Чонгук. С таким набором Тэхён каждое утро благодарил жизнь и просил её быть добрее, чтобы и люди вокруг могли быть счастливы. — Я люблю тебя, — говорил ему Чонгук на прощание, и Тэхён улыбался. — Я люблю тебя, — теперь всегда звучало в ответ.