Сеньорита Ла-Пас

POV(Автор)

      — Я хочу сказать, профессор, что всё вышло из-под контроля. Ситуация накаляется. Токио играла в «русскую рулетку» с привязанной к стулу Ла-Пас и Берлином, — говорит Найроби в трубку, смотря в видеокамеру. Профессор обессилено наблюдал за тем, как Фейн помогает его брату, пока тот лежит в бессознание. — Они сдали её полиции. А затем, Рио сорвался, и Берлин чуть не расстрелял его, как в гребаном Вьетнаме, — далее, Найроби обернулась к Хельсинки. — Хельсинки задушил Осло, — вот чего профессор ни как не ожидал. Он этого не знал.       — Он убил его?       — Он был овощем. Хельсинки сказал, что это было бы его желанием. Как видите, сейчас мы на грани катастрофы, профессор. Поэтому, я вынуждена была принять командование на себя, пока дела не наладятся.       — Спроси, что он там делал с полицией, — говорил Денвер, стоя рядом с Найроби.       — Я был в доме Толедо, — ответил Серхио, потирая переносицу. — Это входит в план.       — Профессор, мы хотим знать, в каком мы сейчас положении?       Это был понедельник, 21:00. 83 час ограбления.       — Есть пару нерешенных проблем.       И эта проблема была, если говорить честно, самой большой: помощник инспектора — Анхель, узнал о профессоре. У него его отпечатки. И как только он выйдет из комы, то легенда о том, что профессор — это Ребекка Фейн, распадется на маленькие осколки. И тогда, профессору не долго останется. Как и остальным.       — Здесь ситуация мало отличается от вашей, — продолжил профессор.       — Слушайте, делайте что должны, а я тем временем разберусь здесь. Так, заканчиваю звонок, копы звонят.       — Нет, — остановил её профессор. — Говорит Ла-Пас с ней. Не забывайте, пока что она профессор для всего мира.       Найроби протянула трубку Ла-Пас. Та уже успела перевязать рану Берлину на голове. Она подошла и взяла трубку, включая кнопку. Вызов был принят.       — Инспектор, — произнесла спокойно Фейн, садясь на стул.       — Прежде, чем перейти к делу, я должна кое-что прояснить. Как мне называть тебя? — Ракель делала паузу, чтобы как-то напугать Ребекку, но, видимо, она очень плохо знала её. — Профессор?.. Ребекка? Или мисс Фейн?       — Для вас я могу быть профессором. Под этим именем мы познакомились. Но, я могу пойти вам на уступки, если вам неудобно меня так называть. Зовите меня, как вам угодно, — губы Фейн расплылись в улыбке. — Но вы останитесь для меня всегда инспектором Мурильо. Даже, если будете меня казнить, — Ла-Пас сделала паузу. Ракель терпеливо ждала, ожидая от Ребекки Фейн чего угодно. Она успела уже навести справки и прямо сейчас в Испанию летит один детектив, который занимался по её делу в Великобритании и даже ради неё летал в Америку. — Помните, когда в первый раз занимались любовью? — вежливо спросила девушка. Ракель улыбнулась, переглядываясь с Суаресом.       — Конечно, подобное сложно забыть.       — Что ж, а это мой первый раз, когда я работаю с командой. И, чтобы не случилось, я буду… вспоминать этот опыт с теплотой.       — Вы — энтузиаст, мисс Фейн. И миру нужны такие люди как вы. Надеюсь, когда вы выйдите из тюрьмы, то послужите на благо страны. Ведь, правда в том, …       — Где это случилось? — перебила её Ребекка, кидая взгляд на Найроби.       Ракель оторопела от такого внезапного вопроса и то, как нагло Фейн её перебила.       — Что?       — Ваш первый раз.       Ракель заулыбалась, оглядываясь по сторонам. Правда в том, что, если бы сейчас Ребекка находилась с ней рядом, то Мурильо не задумываясь выпустила бы ей пулю в лоб. И сомнений не оставалось — Ребекка Фейн и есть профессор.       — Эм… В палатке.       — Чудесно. Отличное место для первого раза. Звуки природы, костер…       — Да, верно, — усмехается инспектор. — А ещё, это было… экспериментально и … быстро.       Ла-Пас улыбнулась, а после засмеялась.       — И так, профессор, — это слово Ракель произнесла с натяжкой в голосе, — я звоню сообщить, что Силена Оливейра отправилась в предварительное заключение без права залога.       — Чем она вас так разозлила, что пропустила семьдесят два часа задержания?       — Хотела выглядеть умной. Со мной это не пройдёт. Почему вы выдаете своих людей, а не заложников?       — В коллективе возникли разногласия. Вот и всё.       — Скоро вам всем конец, вы это понимаете, мисс Фейн?       — Я признаю, что проиграла, инспектор, но лишь одну битву. В сравнении с победой в войне — это ничто. И видимо вы меня плохо знаете, инспектор, как я и говорила, я везунчик.       Ла-Пас с улыбкой положила трубку.       Когда проводишь годы, находясь в одержимости, это становится для тебя всем. Идеальным миром. Но сейчас план принадлежал не только профессору. Он принадлежал всем, кого он собрал полгода назад. Впервые, профессор чувствовал себя уязвимым. И объятия Ракель представлялись сейчас лучшим спасением для него. Единственно возможным.       В это время, Рио был в одной комнате с заложниками, становясь тем самым одним из них. И именно тогда, Артуро Романо вновь поднялся на бунт. И идею, как можно сбежать, подложил им сам Рио, сказав, что, если они достанут бутафорское оружие, то можно будет подменить его на настоящий.       — Признаюсь, у Найроби тяжелая рука, — улыбается Ла-Пас, перевязывая Берлину голову, так как старые бинты были уже все в крови.       Они сидели в одном из офисов, где заложники пересчитывали деньги. Берлин морщился от боли.       — Она не знает, что творит.       — Её можно понять. Ты задел её чувства своим сексизмом.       — Вот только ты не начинай.       Ребекка усмехнулась. Дверь открывается и внутрь заходит Найроби с Денвером.       — Берлин, наши дела плохи. Самое главное, наша задача — выбраться отсюда живыми, и, не допускать новых ошибок.       На этих словах, Найроби закрыла жалюзи, чтобы заложники из другого офиса их не видели. Они открыто пялились на Ребекку, так как впервые увидели её лицо.       — Скажи, — обернулась она к Андресу, — ты со мной? Или против меня?       Берлин задумчиво на неё смотрел.       — Дора, дора, помидора, — медленно произнес он. Найроби закатила глаза и подошла к нему, садясь на край стола перед ним. — Мы в саду поймали вора, — произнесли они вместе.       Найроби поставила ногу между его ног.       — Ух… — произнес Берлин, смотря на этот жест.       Ребекка улыбнулась и села на стул, наблюдая за реакцией Берлина. Он же, перевёл на неё взгляд, мол, что она думает. Ребекка пожала плечами, делая жест, что, как бы у него нет выбора.       — Я с тобой, Найроби, — произнес Андрес, смотря на девушку. — До конца, — она усмехнулась. — Я поддержу твой переворот и даже признаюсь, что меня заводит мысль служит такой богоподобной женщине, — Берлин засмеялся.       — И лучше бы тебе молиться этой богине, — добавил Денвер. — Ведь у неё твой морфин, не забывай.       Берлин скривился, смотря на него. Ребекка улыбалась и думала про себя: «Ну и идиоты же».       И пока происходил этот разговор, в соседнем офисе, Артуро во всю составлял план, предлагая именно Монике подложить поддельное оружие Денверу. Та, нехотя, согласилась, а Артуро ввёл себя как мудак с ней. Было решено, что именно она достанет пистолет.       — Нет, — засмеялся Берлин.       — Что такое план «Чернобыль»? — спрашивала Найроби.       Андрес переглянулся с Ребеккой.       — «Чернобыль» — это… дерзкий и замечательный план. Он заключается в том, чтобы выпустить воздушные шары с деньгами через крышу, расстрелять шары и вызвать волшебный дождь. Созвать телевидение, радио…       — Как на рождественском параде, — подытожил Денвер. — Только с купюрами в пятьдесят евро.       Берлин улыбнулся.       — Это и есть план «Чернобыль»? — спросила Найроби, смотря на Ла-Пас.       — Тысячу людей кинутся собирать деньги, — произнесла торжественно она, — внося хаос в ряды полиции. Только представьте… Дождь из миллиардов евро.       — Да… И нас, исчезающих в обезумевшей толпе, — добавила Найроби.       Берлин засмеялся, а Фейн улыбнулась.       — Прекрасно.       — Ты знаешь, что профессор идеалист, — произнес Андрес. — Его больше волнует послание, чем деньги. И я молчал, поскольку нужно было соблюдать график.       В это время прямо за их дверью проползал Артуро, с ключом от офиса, где лежало оружие. Он успел уползти, когда мистер Торрес постучал в дверь.       — Заходите, мистер Торрес, — открыла дверь Найроби. — Можно ли увеличить объёмы печати?       — Ну… Это возможно, но очень рискованно. Если пресс заклинит, то его придется чинить три или четыре часа.       — Рассчитайте, на сколько можно увеличить печать.       Сеньор Торрес вышел. Найроби закрыла за ним дверь. Когда Торрес зашел в кабинет с оружием, то поймал Артуро с поличным и хотел его сдать, но Романо его переубедил, шантажируя. И вот, когда он вернулся, то ничего не рассказал об этом инциденте.       — Мисс Найроби.       — Что такое?       — Мы можем увеличить объемы до двух миллионов в час, — Найроби улыбнулась, переводя взгляд на Ла-Пас, которая продолжала улыбаться. Она скала в её взгляде согласия и когда уловила его, то сказала: — Действуйте. Технологический перерыв каждые шесть часов. Ведь это два миллиона сверх нормы.       — Хорошо.       Найроби похлопала его по плечу, и тот вышел.       — Я наведу порядок. Запомните мои слова.       В комнате раздался смех Денвера, пока Артуро возвращался обратно с бутафорским оружием.       Время спустя.       — Я не допущу, чтобы кого-то ещё убили или арестовали. Найроби, слушай, — профессор мерил комнату широкими шагами. — Вы уже добились грандиозных результатов. Примите мои самые искренние поздравления. Слушай, я вытащу вас оттуда, ты поняла меня? Прежде, чем вас схватят. Во-первых, отпустим заложников из подвала.       — Спасибо. Мы и так не в силах наблюдать за ними. И кроме того, мы обещали им свободу. Пусть уходят.       — Мы их отпустим, но дайте мне час. Это слишком большой спектакль для такой маленькой аудитории.       Никто не знал настоящей причины спешки профессора. Всё дело было в том, что он хотел уехать с Ракель далеко, отдыхать куда-нибудь. Вот поэтому он так и спешил, как и сама Ракель, собираясь закончить с ограблением за 24 часа.       — А теперь, передай мне Ла-Пас.       Ребекка взяла трубку. Она тоже находилась в кабинете и слышала всё.       — Профессор.       — Предложил инспектору выпустить заложников с одним условием: пусть журналисты будут там. Ты знаешь, что делать. И обязательно шантажируй её тем, что ваши разговоры записываются.       — Конечно, профессор. Конец связи.       Ребекка переключила волну и набрала номер. Раздались гудки.       — Да, — раздался голос Ракель.       — Я освобожу одиннадцать заложников, но с одним условием. Мне нужен репортер и оператор, чтобы показать это в прямом эфире.       Инспектор медлила.       — Послушайте, я бы с радостью помогла с вашей пропагандой, но… Я не могу заставить гражданских пойти туда.       — Да, — согласилась Фейн, — вы правы, инспектор. Не надо никого заставлять, лучше… — Ла-Пас сделала вид, что задумалась, — предложите им. Я уверена, что немало журналистов вызовется на такое интервью. М?       — Я подумаю, — в её голосе была слышна нотка проигрыша. Ведь и правда, Ребекка смогла убедить её в своей правоте.       — Конечно, подумайте… Но помните, — эти слова она произносила так, чтобы было сразу понятно, что это шантаж, — что я записываю наши беседы и когда в прошлый раз вы отказались выпустить заложников, общественность приняла это не слишком хорошо. Но, конечно, не спешите, — на этих словах, Ла-Пас положила трубку.

Флешбэк

      Найроби несла бутылки с пивом к столу. Вся банда расположилась за круглым столом в столовой дома.       — Давайте поговорим о другом, — предложил профессор. — Как же объяснить. ну… Вы любите футбол?       Токио стояла, упершись об стену, и курила, когда Найроби предложила ей бутылку.       — О… Да, — ответил сразу Хельсинки. — Футбол. Профессор, в моей стране любят футбол.       — Тогда представьте футбольный матч, — на этих словах Найроби села за стол, передавая бутылки Москве, Ла-Пас и Денверу.       — Опять про футбол? — спросила она.       — Найроби, слушай. Матч за мировой кубок. Бразилия играет против Камеруна. Кто победит?       — Ясно, кто, — засмеялся Москва.       — Нет, не так, — остановил его профессор. — Кто бы вы хотели, чтобы победил?       — Победит Бразилия, — покачал головой Москва, Говоря, что это глупый вопрос и ответ на него ясен. — Но я бы болел за Камерун.       — Камерун, — согласился профессор.       — Да.       Профессор перевел взгляд на Найроби, которая сидела рядом с Москвой.       — Я за Камерун.       — Только за Камерун, — согласился Денвер.       — Да, — добавил Хельсинки.       — Видите? Инстинктивно, человек всегда занимает сторону более слабого. Сторону жертвы. И, если мы покажем миру нашу слабость, наши раны и, что мы уже готовы сдаться… от этого, они… содрогнуться.       — Думаю, что любой, кто не из Бразилии, станет болеть за Камерун, — добавил Москва.       — И даже некоторые бразильцы, — произнесла Ла-Пас, сидя рядом с Найроби и Берлином.       — И бразильянки, — добавила Найроби.       — Да, — согласился Денвер.       — Да, — указал профессор на неё, соглашаясь.       — Итак, господа, за Камерун, — торжественно произнес Москва. Поднимая бутылку с пивом вверх.       — А как там было в этой кричалке? Камерун, Камерун, Камерун, — запела Найроби.       И все за ней начали повторять, чокаясь кто бутылками, кто бокалами или стаканами.       - Камерун, Камерун, Камерун!

Конец флешбэка.

      — Переходим к плану «Камерун», — произнесла Найроби, стоя во главе стола. — Мы опустим заложников из подвала. И… У нас будут журналисты, которые это запишут. Надо выбрать кого-то, для интервью. И, я предлагаю, — Найроби обвела всех взглядом, — тебя, Рио, — она наклонилась ближе к парню. Тот резко поднял голову. — Я знаю, ты зол, но ты нам нужен. Ты способен сделать это без маски и можешь вызвать к себе симпатию.       — Ты думаешь, я соглашусь? Чтобы Токио увидела меня из камеры с улыбкой до ушей, дающего интервью, как-будто ничего не случилось? Я теперь заложник. На меня не рассчитывайте, — Рио наклонился обратно. Буравя стол взглядом.       — А давайте я, — предложил Денвер. — Я же натуральный плакса, сразу видно.       — Ты не плакса, — говорит Хельсинки. — Другие плачут, глядя на тебя, — они оба засмеялись. Ребекка усмехнулась. — Я готов, — поднял он глаза на Найроби. — Только, если не придётся много болтать.       — Придётся, значит нет, — отказала Найроби, качая головой. — Нет, — отказала она и Денверу. — Я это сделаю. В маске.       Раздался смех Берлина.       — В маске? — спросил он. — На интервью, в прямом эфире? Кем мы стали? Террористами? М? — он поднялся на ноги и подошёл к аквариуму. — Нет, нет. На интервью надо идти с открытым лицом, чтобы вся Испания видела наши глаза, — Берлин начал играть с рыбками. — Ощутила наше дыхание. Почувствовала нашу боль и… страдание, — он обернулся на команду.       — Ясно. Ты сам хочешь. Но знаешь в чем проблема? — Берлин подошёл обратно к столу. — Если и существует тот, кто никогда в жизни не страдал, так это ты. Ты, Берлин, — мужчина широко улыбнулся на эти слова.       — Токио нет, Рио не хочет, — начала Ла-Пас. — Я не вариант. Люди, скорее всего, узнали меня, и знают какая я на самом деле. Не отказывайся от того, кто подходит для этой работы, Найроби. Берлин мастер в таких делах, — Ребекка перевела взгляд на мужчину.       — Это правда, — согласился Хельсинки. — Он прекрасно играет.       Найроби задумалась.       — Ладно. Так и быть.       Они кивнули друг друга.       И в тот момент, Ракель придумала план. План, который подразумевал обман. Она приказала показать по новостям, что Анхель Рубио вышел из комы. Она была просто уверена, что человек снаружи банка сто процентов придёт. Тем самым, она решила устроить засаду.       Пока проблемы набирали полный оборот, появилась ещё одна. Моника сумела подменить бутафорский пистолет на настоящий так, что Денвер это даже не заметил. И теперь, спустя пару минут, Артуро держал в руках настоящий пистолет, победно улыбаясь. Но он не знал, что его ждет. Он не знал, что будет с ним, когда засовывал деньги в комбинезон заложникам, которые были в этот момент с ним в офисе. Его одолевала его будущая слава.       Репортеры приближались к монетному двору. Дверь начал открываться. Девушка репортер начала подниматься одна с оператором по ступенькам, подходя к самой двери. Они зашли вдвоем, оставаясь наедине с грабителями, когда дверь за ними закрылась. И только тогда Берлин снял маску.       — Возвращайтесь на посты, — приказал он и подошёл к репортеру.       Берлин вежливо общался с журналистом, показывая свою слабость. Ребекка же, была в это время на втором этаже, намереваясь сделать сюрприз для репортеров, а потом — для всего мира. Она знала, что все ждали увидеть её в ленте новостей. Её ожидала увидеть и Ракель.       Берлина хорошо играл свою роль, но Ракель не верила ему, но общество — верило. И тогда, когда Берлин наигранно попрощался с заложниками, он выпустил их, сказав, что они свободны. Андрес, на всю ленту новостей признал, что ситуация стала критической. «Это начало конца» — как сказал Берлин. Прието победно улыбался, но не инспектор.       В одном из кабинетов, на кушетке лежал Осло, который уже не дышал. Он лежал с закрытыми глазами и со скрещенными руками на груди. Он также был и в маске. Ребекка стояла рядом, когда зашла репортер с оператором и Берлин с Найроби и Хельсинки. На последних двоих были маски.       — Добрый день, — вежливо произнесла Фейн, пожимая руку журналистке.       — Добрый день, — более нервно ответила девушка, замечая «якобы профессора».       Берлин встал возле головы Осло и с грустной физиономией смотрел на его маску. Репортер хотела уже что-то спросить у Ребекки, но Берлин её перебил, начиная свою тираду:       — Не знаю, видели ли вы труп когда-либо, — он посмотрел на репортера, а после обратно на Осло, сглатывая слюну. — Для некоторых из нас это тоже впервые. Вы пришли, чтобы рассказать правду, — и пока Берлин всё это говорил, инспектор с затаенным дыханием наблюдала за спокойным лицом Ребекки Фейн, которая держалась подальше от Берлина, но камера все равно попадала на неё. — Вот она, — Андрес указала на Осло, — эта правда. Нас избивали. Нас убивали. И, крайне важно, чтобы вы подтвердили это. Пожалуйста.       Камера медленно перевела на Осло. Журналист поднесла руку к его шее, измеряя пульс.       — Да, пульса нет, — подтвердила она. — Он мертв.       — Бежавшие заложники, — продолжил Берлин, с опущенными глазами, — ударили его по голове, — Хельсинки на этих словах склонил голову, как и Ребекка, что не ускользнула от внимание камеры. Ракель подумала, что это наигранно, но не знала, что это были настоящие эмоции. — Умер через пару часов. Может быть, для людей снаружи он просто вор… но для нас… он наш товарищ. К такому нельзя подготовиться, — Берлин то и дело переводил взгляд с Осло на журналиста. — Нельзя, — он покачал головой. — Это одна из причин, почему мы решили отпустить заложников. Некоторые из нас понимали, что живыми отсюда не выберутся, но я не думал, что это будет он.       — Хотите сказать, что среди вас были те, кто желал пожертвовать собой? — спросила репортер. Она расчувствовалась. Это было видно очень хорошо.       — Нет, нет, — Берлин покачал головой. — Нет. Совсем нет. Мы обычные люди. И… Прошли через много трудностей… На своём веку. Как и все остальные. Включая смертельные болезни. И, мы были вынуждены пойти на такие отчаянные действия, чтобы оставить хоть что-то нашим семьям. Нашим любимым, — Андрес закрыл глаза, будто сдерживаясь. Он извинился и отошел в сторону, делая вид, что не может справиться с этим. Журналистка пошла за ним. Она кинула взгляд на Фейн, которая внимательно следила за ней. От одного её взгляда ей стало страшно.       — Следует отметить, что у меня дегенеративное заболевание. Миопатия гельмера. Полиция это знала, — репортер стала записывать это в блокнот. — И это не помешала им распространять ложь обо мне, — и тогда Ракель испугалась. — Я расскажу вам кое-что. Я вор. Всегда им был. Я грабил банки, ювелирные лавки. Вламывался в дома. Но я никогда никого не продавал. Никогда не продавал женщин. Я не сутенер, торгующий людьми, — и вот только эти слова Берлин говорил искренне. Ребекка это видела. — И не насильник. Я не такой, — глаза Андреса наполнялись влагой. — Спросите полицию, когда выйдите, где у них эти дела.       — Хотите сказать, что полиция врала общественности?       — Они врали. Врали людям. Врали моим друзьям, очернили имя моей семьи. Да, я вор, но это не значит, что меня можно оболгать. Я имею такое право умереть, как и все остальные. С достоинством. Я не могу, хватит, — Берлин помахал рукой, чтобы камеру выключили. — Выключайте.       В то утро, грабители монетного двора стали главной мировой новостью. Люди замолчали в кафе и такси. Они были камерунцами, вышедшие против бразильцев. И все болели за них.       — Срочная новость: помощник инспектора Анхель Рубио вышел из комы, — оповестила ведущая новостей. Профессор замер. — Он находился в искусственной коме после аварии. Помощник инспектора пострадал в аварии на дороге М-506.       Серхио берет свои наушники и набирает в монетный двор. Найроби берет трубку.       — Профессор. — говорит она, держа в пальцах сигарету.       — Найроби, я хочу, чтобы мы были единым целым, как команда гребцов. Передай Рио, что как капитан корабля, я клянусь, что вытащу Токио из тюрьмы.       — Вот это профессор. Которого я знаю.       — Позови Ла-Пас и Берлина.       — Ла-Пас, — позвала Найроби Фейн.       Та подошла к подруге и взяла трубку.       — Слушаю.       — Ребекка, первое, что скажу: ты справляешься отлично, — Ла-Пас могла поклясться, что сейчас на губах профессора улыбка.       — Благодарю. Но не подлизывайся, прошу.       Серхио засмеялся, как и Фейн.       — Я собираюсь вызволить Токио из тюрьмы и мне нужна твоя помощь.       — Слушаю, — Ребекка мигом стала серьёзной.       — Думаю у тебя есть друзья снаружи, которые бы могли напасть на машину, перевозящую Токио.       — Поняла. Значит так, записывай номер, — Фейн продиктовала номер. — Трубку поднимет мой друг. Ему можно доверять. И скажите ему, что вы друг пчёлки.       — Пчёлки?       — Не задавай лишних вопросов, — усмехнулась Ла-Пас.       — Хорошо. А теперь, передай Берлину.       Фейн протянула трубку Берлину, и тот её любезно принял. Найроби уже давно ушла.       — Да.       — Помощник инспектора Рубио вышел из комы.       — Велика вероятность, что это не ложь?       — Не знаю.       — В чем дело? — спросила Ребекка, стоя рядом с Берлином.       — Анхель Рубио вышел из комы. Что думаешь?       Фейн пожала плечами и произнесла:       — Большая вероятность, что это уловка полиции. Сказать, что он очнулся, чтобы заманить человека снаружи, то есть профессора.       — Это не сработает даже в сериале, — добавил Берлин. Серхио слышал слова Ла-Пас.       Он думал. Придумывал план, шагая по комнате.       — А если это правда? Только он знает, кто я. Он помеха.       — В какой он палате?       — Сто девятнадцать.       — Это ловушка, — заключил Андрес.       — Да, — задумчиво произнес профессор, смотря на шахматную доску. — С вероятностью девяноста процентов.       — Девяносто девять процентов.       — Девяносто девять… И мы будем рассчитывать на один процент успеха?       — Нет. Надо узнать наверняка, и если это не западня, прикончить его.       — Пойти в больницу, где меня почти точно ожидает пятьдесят полицейских?       — Серхио… Думайте. Думайте. Вы пол детства пролежали в больнице. Как бы вы спаслись из ловушки, не попавшись при этом, зная, что вас атакует целая кавалерия?       Профессор думал и думал, думал… Он поднял коня вверх.       — Я бы обратил кавалерию в бегство…       — Всегда восхищался своим братом, — улыбнулся Берлин, кладя трубку.       — Думаю, что у него был уже план до вашего разговора, — усмехнулась Фейн. — Кстати, отличная речь. Наигранно, но думаю, что они поверили.       — Но зато, я спас свою репутацию.       — Конечно, — поморщилась Ребекка, и усмехнулась. — Ты так трогательно говорил, что меня чуть бы на слезу не пробило. Так трогательно, — Фейн взялась за сердце.       Берлин засмеялся, следом и Ла-Пас.       — Знаешь, мы оба хорошо поработали. Можно и отвлечься ненадолго, — Андрес хитро сощурился и улыбнулся.       — Хм, — Ребекка сжала губы и оттолкнулась от стола, подходя ближе к Берлину. — И что же ты предлагаешь? Фильмы посмотреть?       Они внимательно смотрели друг на друга, не отводя глаз. Это был обмен взглядами сообщников, соединенных чем-то общим. Одержимостью. Одержимость друг другом. Как воздух, который нужен человеку каждую миллисекунду его жизни, так они нужны были друг другу.       Андрес впивается в губы Ребекки и прячет одну ладонь в её волосах, откидывая её голову назад. Он страстно целует её шею, и из губ Фейн вылетает стон.       — Андрес, — стонет Ребекка, — думаю, что нам нужно переместиться в более укромное место.       Они не успевают одуматься, как преодолели коридор и оказались в том кабинете, где недавно танцевали. Дверь была закрыта на замок, а тело Ребекка прижато к стене. Берлин целует с новой страстью, с новой настойчивостью, сгорая от желания. Пальцы запутываются в её волосах. Руки Фейн стали снимать его комбинезон, пробираясь пальцами под майку. Андрес повторил за ней, и через пару секунд Ребекка была без майки, в одном бюстгальтере. И в следующую секунду, Берлин поднял девушку за ягодицы и положил на стол, оказываясь сверху. Ребекка находит края его футболки и тянует вверх, он приподнимается и быстро снимает её, затем снова прилипает к столь желанным губам, жадно целуя. После, начинает спускаться ниже, делая дорожку к груди, опускаясь всё ниже, пока не доходит до нижней части комбинезона. Издав рык, он начал стягивать штаны Фейн, она ему помогла, немного приподнявшись на локти. И когда она избавилась от комбинезона, оставаясь в одном нижнем белье, Ребекка перешла к оставшейся одежде Андреса. Когда они оба остались в нижнем белье, Берлин откинул Фейн обратно на стол, ложась сверху между ногами девушки, прижимая правую часть бедра к себе, не давая возможности ей двигать ногой. Он проводит дорожку языком по её шее до подбородка и впивается в губы. Их языки переплетаются, не давая возможности глотнуть воздуха. От нехватки воздуха, Ребекка впивается ногтями в спину Андреса, делая красные дорожки, и Берлин сразу же выгибается, но не отрывается от губ. Они задыхались и всё же оторвались друг от друга, чтобы восстановить дыхание. Фейн не ослабляет свою хватку, как и Фонойса, продолжая прижимать ногу Ребекки к себе. Она чувствовала его пах и оттого становилось ещё жарче. Казалось, что в кабинете было градусов под сорок. Берлин издает негромкий стон. Их дыхание восстановилось быстро, и он снова набрасывается на Фейн с поцелуем. Андрес вцепляется в бедра девушки, притягивая к своей возбужденной плоти. Из губ обоих вырвался стон, пока Ребекка не поднялась и не сняла бюстгальтер, бросая его куда-то в сторону. Она легла обратно и сразу же почувствовала руку Берлина, сжимающую грудь. Последняя часть нижнего белья тоже полетела куда-то в сторону, как и его. Берлин отстранился от губ Ла-Пас и посмотрел ей в глаза, как и она. Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Он вновь приближает лицо к лицу Фейн, и та чувствует, как он направляет член во влагалище. Грудь Ребекки вздымалась вверх. Дыхание участилось. Он резко входит во всю длину и одновременно впивается в её губы. Сквозь поцелуй, Ла-Пас издала стон, немного отстраняясь от губ Берлина, как и он. Сначала он двигается медленно, а после, когда стоны уже раздавались на весь кабинет, он начал двигаться быстро. Ногти Фейн продолжали делать красные дорожки на спине Берлина. Приподнявшись на руки, разогнув локти, Андрес продолжал набирать скорость, смотря на Ребекку сверху вниз. Найдя её руки, он завёл их за её голову, не давая ей возможности прикоснуться к нему. Одной рукой он держал руки Фейн, а другой слегка надавил на её шею. Берлин любил доминировать, и Ребекке это нравилось. Сделав ещё один толчок они оба громко застонала, прижимаясь к друг другу.