Amor vincit omnias

      Сандор Клиган проснулся от того, что ему прямо на лицо упала с потолка большая жирная ледяная капля воды и забрызгала глаз и щеку.       - Седьмое пекло – сипло пробормотал он, разлепляя глаза. В комнатке было темно хоть глаз выколи – очаг давно прогорел и угли остыли – и тихо. Здесь почти не было привычных звуков любого места, где живут люди – стуков, шорохов, лая собак, мяуканья кошек. Ни колотушки ночного сторожа, ни звуков песен, драк или продажной любви. Только вой и свист ветра в ставнях, скрип дерева да стук колодезной цепи. Клиган поворочался и понял, что мочевой пузырь сейчас лопнет – нагрузился элем вчера вечером. Он закряхтел и сел – шрамы ныли от холода, обожженная щека чесалась. Кое-как одевшись, он вышел на улицу, спустился по лестнице снаружи башни и с наслаждением пустил упругую струю в грязный сугроб, глядя на небо и втягивая в себя холодный сырой воздух. Луна шла на убыль, небо затянула легкая рябь – похоже, он проснулся в час волка, самый мерзкий – до утра слишком мало времени, чтобы выспаться, но и еще слишком рано, чтобы приниматься за дела. Час убийц, шлюх и предателей. Глаза привыкли к темноте, и он оглядел двор – стены, лестницы, помосты, ящики, колеса, разный деревянный хлам, который должен будет пойти на растопку очагов. Взгляд его скользил по стенам и окнам – везде темно и, наконец, остановились на королевской башне, противоположной той, где спал он сам – там теплилось слабое пятно света, еле видное в темноте. Пташка – с силой стукнуло сердце в груди – такая близкая и такая далекая.       Вот уж полгода они торчат здесь в Черном замке. И все полгода она – как секретная шкатулка с острыми углами и краями, которые ранят в попытке ее открыть, а он как неудачливый вор, который все же не оставляет попыток в надежде найти сокровище. Поначалу, когда он лежал большей частью в забытьи, она была рядом почти всегда – отирала лицо, поила разбавленным вином и маковым молоком, когда боль крутила его, точно тиски палача, перевязывала, мыла, кормила с ложки, когда он наконец смог есть, выносила за ним ведро, расчесывала волосы, всего не упомнишь. Потом вдруг пропала – вместо нее за ним стал ухаживать один из черных братьев, а на вопросы (Сандор уже мог связно говорить) только сказал, что миледи-де заболела и слегла, но больше ничего не сказал. Он не спал ночами от тревоги, пока к нему не пришел Джон Сноу, а с ним была одичалая девица, одетая во все белое – мех, шкуры – и не сказала, что с Сансой все хорошо, но ей нужен покой, и поэтому лечить его будет она. Тут-то Клиган и узнал, что такое настоящие муки. Для начала Вель – ее имя он узнал позже – раздела его догола, несмотря на холод в комнате, ощупала всего, неодобрительно качая головой, а потом позвала того самого брата, что ходил за ним и сказала, что одна нога у него срослась неверно, и если ее не сломать и не сложить заново, она начнет укорачиваться. Когда он попытался спорить, она просто велела его связать. И его связали, как свинью на убой, в рот сунули кляп, а потом… Седьмое пекло, вот уж что он не хотел вспоминать, так это. Раны в бою – одно дело, это часть службы, тем более, что в горячке боя боли поначалу и не чувствуешь, а когда вот так, беспомощного… Он даже головой тряхнул, отгоняя воспоминания. Правда, потом эта ведьма лечила его исправно – на ногу надели лубки, остальное тело она растирала и разминала, к ранам она прикладывала вонючие примочки и заставляла его пить мерзкие на вкус горькие травяные настои, но Клиган чувствовал, что крепнет с каждым днем и терпел их, не жалуясь.       Когда он начал вставать с постели, она тоже пропала – к тому времени из разговоров с Клидасом, так звали дозорного, и с Джоном Сноу, он уже узнал, что ее имя Вель, что она вольная женщина, а это значит, что она ходит, куда захочет, и делает, что пожелает, и никто ей не указ. Первый раз в Черном замке она появилась вскоре после того, как туда приехала Пташка, везя с собой его бездыханное, как все думали, тело, и потом то приходила, то уходила со своими собственными загадочными целями. Вель держалась гордо и независимо, но без напускного высокомерия, разве что с Джоном Сноу была чуть более дружелюбна, что выражалось в словесных уколах и подшучиваниях, впрочем, по всему было видно, что она совсем не дура, и прекрасно знает, как и с кем можно себя вести. Пестрый сброд, заселивший эти древние стены в последние несколько лун – остатки черных братьев, наемники, выжившие после битвы, крестьяне, чьи земли и хозяйства разорила последняя война, одичалые, оставшиеся без роду-племени, иными словами, все, кому было некуда приткнуться, и у кого не было сил или денег пробираться на юг, в теплые края – все прибивались сюда, под ветхие крыши и черный плащ Джона Сноу.       Клиган сам не до конца понимал, как это получается, но без всяких собраний и советов все они безоговорочно признали его своим вождем, командующим – тем, у кого власть, как ее ни назови. И, хотя он сам считал себя не более, чем преступником, и был таким же неприкаянным, как все остальные, в этом бастарде, даже сломленном, ощущалась сила, дар привлекать к себе людей и повелевать ими. И, как бы он от того ни бежал, его все время находили те, кто нуждался в том, чтобы ими повелевали – Клиган и себя к ним причислял. Он всю жизнь кому-то прослужил, и, если так посмотреть, Джон Сноу был далеко не худшим, чтоб не сказать – лучшим. Он не приносил никаких обетов – да и они лишились теперь всякого смысла, - а в черном расхаживал потому, что его прежняя одежда превратилась в такие лохмотья, что даже при здешней нищете их без колебаний сожгли.       Все эти люди скучились в Черном замке, толкались, переругивались, временами вспыхивали и свары, и драки – и будто ждали чего-то, копили в себе силы, как земля в конце зимы впитывает в себя талую воду, чтобы потом быстро прорасти свежей травой и цветами. Жизнь эта была, если вдуматься, не так уж плоха – вся служба состояла в том, чтобы охотиться, рубить дрова в Зачарованном лесу да охранять замок от разного сброда – тех же одичалых, которым привычнее было украсть оленью тушу, чем прийти и попросить еды – никому ведь не отказывали – недобитков всех мастей, просто уродов, озверевших от крови и убийств, которые убивали, насиловали, калечили, а то и людоедствовали просто из одной жестокости. Иногда они ходили в небольшие походы на юг или на север от Стены – и всегда находился хутор, стоянка или деревня, которую надо было защитить от набегов.       Одно его мучило, как незаживающая рана – Пташка. Что с ней произошло? Почему она сидела у его постели день и ночь, а теперь делает все, чтобы держаться от него как можно дальше, избегает и разговоров, и встреч наедине? Чем он успел перед ней так провиниться? Клиган пытался и так, и эдак, и гневом, и лаской, но он даже злиться не мог подолгу, глядя на нее – бледную, худую, замотанную в старую дырявую шаль. В Черном замке больше не было повара и Санса взяла на себя обязанность кашеварить на всех, взяв в помощь нескольких женщин, которые пришли на Стену с юга, потеряв мужей, детей и дома. Кроме этого, она скребла столы в трапезной, мыла посуду, шила, стирала и, на взгляд Клигана, загоняла себя непосильной работой до изнеможения, как будто наказывала себя за что-то, но за что? Он спрашивал и Джона Сноу – тот мог сказать только то, что тоже боится за сестру, но Санса с ним не более разговорчива, чем с самим Клиганом и на все расспросы просит только оставить ее в покое и позволить жить здесь. Вель, к которой он подошел, надеясь, что Санса будет с ней откровеннее, только покачала головой и сказала, что в свое время он все узнает, и, докучая ей расспросами, он лишь отдаляет этот срок. Разозленный и огорченный, он только сплюнул и ушел – разговоры не прояснили для него происходящее и не уменьшили душевную боль. Она даже помогать себе не позволяла! Один раз, когда он увидел ее с тяжелым ведром помоев из кухни, которое она тащила к отхожей яме, он подошел и предложил свою помощь, но Санса только отвернулась и пошла дальше. В ярости он попытался выхватить у нее ведро, но дернул слишком сильно, она поскользнулась и упала в грязный снег, а ведро опрокинулось, и вонючая жижа залила ей подол платья. Пташка, будто так и надо было, поднялась на ноги, не замечая, что он протягивает ей руку, оттерла снегом платье, подхватила ведро и ушла – а он остался стоять столбом, казня себя за глупость. В другой раз он увидел ее одну на заднем дворе – она набирала воду из бочки, рядом в деревянной лохани были замочены какие-то тряпки. Клиган встал так, чтобы его не было видно, и смотрел на нее, не дыша – спокойное, грустное и все такое же красивое, несмотря на худобу, лицо, на усталые движения. Она вытащила ведро с водой из бочки, вылила в лохань, вернулась к ней, но, вместо того, чтобы набрать еще одно, остановилась и поникла, глядя в воду и бессильно уронив руки на край бочки. Тут-то он и решился.       Когда он приблизился, она не подняла головы и продолжала стоять неподвижно, то ли не заметив его, погруженная в свои мысли, то ли надеясь, что, если она не будет обращать на него внимание, он просто уйдет. Но Сандора было так просто не сбить: ему нужно поговорить с Пташкой, и он с ней поговорит – всю душу вытрясет, если надо.       - Нужна помощь, Пташка?       Она вздрогнула, быстро посмотрела на него и покачала головой. Взгляд Сандора упал на ее руки – натруженные, красные, с короткими неровными ногтями, совсем не похожие на руки леди – но чего бы он только ни отдал за возможность коснуться этой руки, прижать ее к лицу, перецеловать пальцы, согреть своими ладонями. Рукава простого черного платья были закатаны, и он вдруг увидел то, чего не было раньше – запястье Сансы обвивала узкая красная полоска с неровными краями и шла выше. Он знал, что это. Клиган почувствовал, как его заливает яростью – на нее, на того, кто это сделал, на себя, что его не было рядом, и он не смог ее защитить. Он грубо схватил ее за руку и задрал рукав: руку Пташки от запястья до почти плеча точно обвил огненный хлыст, оставив свой след – грубый красноватый шрам, слегка распухший и матово поблескивающий. Некоторое время он молча стоял и держал ее руку, не зная, что сказать, и только глотая воздух. Затем Санса молча вырвала у него руку и убежала.       С тех пор Клиган не пытался вновь заговорить с ней – увиденное, вместо того, чтобы разрушить стену между ними, будто сделало ее еще крепче. Он мучился от невысказанного, от злости на нее и на себя, от жалости к ней, от тоски и желания – но держал это все глубоко внутри и внутренне радовался хотя бы тому, что ничего, крепче пива в Черном замке не было, иначе он давно валялся бы, пьяный, как свинья.       Клиган завязал портки, еще раз огляделся и потянул носом, размышляя, чем ему заняться до побудки – спать уже смысла не имело. Предрассветный ветер взъерошил ему волосы, и на лицо снова упала капля – на сей раз с небес, чтоб им провалиться. Сбоку он заметил полыхнувшую вдалеке белую вспышку, пока беззвучную – и нахмурился. Еще одна буря? Пару раз такое здесь уже бывало – дождь, град, снег, ветер, молнии – все одновременно. Это не походило на зимнюю вьюгу, от которой хочется лишь спрятаться поглубже – несмотря на то, что ледяной дождь бил в лицо наотмашь, и человек промокал до костей, если ему негде было от нее укрыться, в воздухе пахло весной. Хоть бы не пришлось в такую дерьмовую погоду тащиться куда-то на помощь очередной вдове, которая слишком труслива, чтобы бросить свою хижину, или кучке одичалых, слишком гордых, чтобы просить о помощи. Если Джону Сноу так надо спасать всех сирых и убогих, пусть едет сам…       Еще одна белая трещина молнии прошла по небу уже ближе к Черному замку, и в ее слабом отсвете Сандор вдруг заметил на балконе королевской башни светлое пятно. Нет, не может быть. Клиган застыл, напряженно вглядываясь во тьму и пытаясь убедиться, что ему не привиделось. Полыхнуло еще раз, и он разглядел – это была женщина в одной сорочке. Какого хрена она там делает? Этот сраный балкон может обвалиться со дня на день они ведь только три дня назад обсуждали с Джоном и Тормундом, что надо его укрепить или уж разобрать совсем?       Страх потек по жилам, как хмель – и так же быстро. Оскальзываясь на раскисшей земле и отмахиваясь от косых капель дождя, которые так и норовили ослепить его, Сандор понесся через двор к башне, рывком открыл разбухшую от сырости дверь и побежал наверх, прыгая через три ступеньки, а его губы безостановочно бормотали:       - Твою-мать-твою-мать-твою-мать…       У выхода на балкон он остановился, тяжело дыша. Женщина, стоявшая спиной к нему, была неподвижна и, кажется, не услышала его шагов. Только бы ее не спугнуть. Клиган двинулся вперед, медленно и осторожно, как во время весенней охоты на птиц, приблизился к ней сзади – молний больше не было, зато редкие капли дождя уже превратились в ливень, заглушивший его шаги по скрипучим трухлявым доскам – и, обхватив ее за талию, резко оттащил от края. Пташка яростно вырывалась – точно ястреб, пойманный в силки – но затем, увидев, кто ее держит, успокоилась, сильно задрожала и вся как-то обмякла. Она была холодной, как мертвец, а глаза – несчастные, ну точь-в-точь как у брата. Гребаные Старки, етить их в дышло.       - Ты что, мать твою, дура, делаешь? – он втащил ее в башню, поставил на пол и с силой тряхнул за плечи, пытаясь привести в чувство.       Она молчала, глядя на него снизу вверх и дрожа, как осиновый лист. Махнув рукой на душеспасительные разговоры, Клиган поднял ее на руки, перекинул через плечо, точно куль с мукой и потащил вниз. Забыв о том, что ее собственная комната находится внизу башни, он понес ее через двор к себе. Почти не ощущая ее веса – только дрожь, слабое тепло и холодные мокрые пальцы, которые вцепились ему в затылок – он поднялся по мокрой лестнице снаружи башни, пнул дверь в свою комнатушку, потом также ногой закрыл ее за ними и только после этого поставил свою ношу на пол. Торопливо сквернословя, он кинулся к очагу, и, царапая пальцы кресалом, не с первой попытки разжег огонь, сунул туда пару поленьев из заготовленной кучки, потом резко обернулся – но нет, он не убежала, как бывало раньше, она стояла так, как он ее поставил – неподвижная, только дрожала вся от холода. Клиган отшвырнул кремень, в два шага оказался перед ней и сам ненадолго застыл, а потом решительно потянул вверх ее мокрую сорочку. Санса вяло, точно кукла подняла сначала одну, затем вторую руку, чтобы он ее снял. Рубашку он бросил на пол и растерянно огляделся: здесь не было ни чистых простыней, ни полотенец. Взгляд упал на сундучок в углу: Сандор достал оттуда сменную сорочку – починенную и выстиранную ей или кем-то из других горемычных баб – и стал растирать ее с головы до ног – жестко, без нежности. Вытерев Пташку с головы до ног, он неумело промокнул ее мокрые волосы. Огонь в очаге разгорелся, а за окном рассвело, и в комнатке стало теплее. Только тут он ее и увидел. Его возлюбленная, его жена, главная заноза в его заднице, стояла перед ним такой, как вышла из матери, и желтоватое пламя очага освещало ее всю – от все еще темных и влажных от воды волос до середины бедра до нежных белых ступней, от запавших от усталости синих глаз до розовых торчащих – от холода, конечно – сосков – и он не выдержал. Снова подойдя к Пташке, на сей раз медленно, он встал перед ней на колени, обхватил руками бедра и уткнулся лицом ей в живот, закрыв глаза.       Сандор вдыхал ее запах, чувствовал щекой, губами и веками ее нежную кожу, а ладонь сдвинул на изгиб поясницы, и вдруг почувствовал, что она снова задрожала – крупно, до судороги, как умирающее животное – и тут же отругал себя. Вот же осел безмозглый, она ведь замерзла, жира в ней не больше, чем в канарейке! Он резко встал, осторожно взял ее за плечи – она все так же смотрела в пол и не сопротивлялась – подвел к постели и заставил лечь, после чего накрыл одеялом до шеи и, чувствуя себя псом, место которого на полу у двери, повернулся, чтобы уйти, как вдруг почувствовал, что его что-то удерживает. Клиган опустил глаза: Пташка схватила его за рукав и все так же молча смотрела на него снизу вверх. Он вгляделся: в ее глазах был и страх, и стыд, и неизбывная тоска. Но ни следа нежности или желания. «Ты узнаешь все ответы, когда придет время» - вспыхнул в голове ответ одичалой Вель. Что, если это время пришло? Или ей просто все еще холодно, и он нужен только для того, чтобы ее согреть? Ну и хвала богам, если он нужен ей хотя бы так, то он в лепешку расшибется, чтобы сделать ей хорошо.       Сандор быстро разделся – скинул сапоги, натянутые по лени прямо на голые ноги, куртку и ветхие шерстяные штаны, оставшись в рубашке и холщовых подштанниках, откинул одеяло, лег и придвинулся к Пташке, взяв ее холодные ладони в свои. Несколько мгновений они лежали так тихо, что он мог слышать свое и ее дыхание, но, чем теплее становились ее пальцы, тем больше огонь охватывал его самого. Седьмое пекло, он и тогда-то в Браавосе не был евнухом – только идиотом с дурацкими мыслями в голове, а теперь после двух лет почти полного воздержания – и подавно. А он и забыл уже, как тонко и приятно она пахнет, какая у нее гладкая шелковистая кожа, как ощущаются ее груди и бедра, прижатые к его телу – и даже ее худоба не убавила для Клигана ее прелести, только усилила желание защитить от всего мира – и желание уложить ее на спину и трахнуть как надо – тоже.       Санса в его руках перестала дрожать, потом всхлипнула раз, другой – и слезы хлынули из ее глаз, как весенний паводок, бурный, но короткий – отрыдав, она вдруг засмеялась, вздохнула глубоко раз, другой – и через мгновение уже спала, прислонившись макушкой к ее плечу, и даже удары в ржавое било, возвещающие начало нового дня в Черном замке, ее не разбудили. Клиган осторожно поднялся, укрыл ее потеплее одеялом, оделся второй раз за утро и вышел, ощущая внутри острое желание хохотать и орать во весь голос. Она снова его, и теперь он ж не даст ей ускользнуть обратно, все для этого сделает. И, сколько бы времени для этого ни понадобилось – он ее разговорит. Начало уже положено, и однажды она расскажет ему, что у нее на сердце.       После завтрака Джон Сноу, как обычно, собрал всех во дворе и стал раздавать поручения. Клигану, Тормунду и отряду других бойцов досталась охота в Зачарованном лесу и наказ навестить жен Крастера в их проклятом доме – не тревожит ли их кто. Он отправился в путь с легким сердцем, не обращая внимания на постоянную болтовню Тормунда, и смерзшийся в ледяную корку лежалый старый снег, на котором лошади то и дело оскальзывались, и даже сырая дождливая погода, пробиравшая до костей, его не беспокоила. Только когда к они на пятый день к ночи добрались до большой деревянной усадьбы за забором с кольями Клиган, случайно засмотревшись на одну из женщин, вдруг вспомнил, что помимо ожога вокруг руки на животе у Пташки появились бледно-серебристые отметины.