Звенья

      — Вы хотите сказать, что они дружили? — Кароль уставился на Азирафеля, широко распахнув глаза. — Вы шутите, пан Фелл!       — Не шучу, Кароль. Цезарь и молодой галльский вождь правда были очень близки.       — Но это не возможно! Они же были врагами! Воевали друг против друга!       — И, тем не менее, они дружили. Такое иногда случается…       Азирафаэль помнил каждый день осады Алезии так, как если бы всё случилось вчера. Помнил ослабевших от голода женщин и детей, которых Верцингеторикс приказал вывести из города. Помнил, его остановившийся взгляд, когда вождь надевал свои лучшие одежды, перед тем, как броситься в ноги победителю. Своему лучшему другу.       Это было предупреждением. Азирафель не мог не думать об этом. Это было тем, что ждало их с Кроули. Беспощадное будущее, которое настигнет их, рано или поздно, сколько бы времени не прошло. Иногда, в самые тёмные предрассветные часы Азирафель молился, чтобы в последней битве ему хватило мужества самому уничтожить демона или погибнуть от его рук.       В комнате воцарилось молчание, которое Кароль не решался прервать, потрясенный пронзительной болью, застывшей в глазах Азирафеля. Юноша не мог понять, откуда она там взялась. Что общего могло быть у мягкого, безобидного продавца книг с римским завоевателем или галльским вождём? Трудно поверить, чтобы у него мог быть враг, страшнее грубого покупателя. Что он мог знать о войне и о дружбе?       Азирафель моргнул и встрепенулся, приходя в себя.       — Так на чём я остановился?       — На том, что Верцингеторикс сидел у ног Цезаря, пока его не заковали в цепи. Пан Фелл, что было дальше? — спросил Кароль, едва не дрожа от нетерпения и понимая, что ничем хорошим эта невероятная история дружбы закончиться не могла.       — Его отвезли в Рим и держали в заточении до триумфа почти пять лет.       — Что с ним стало дальше?       — Его задушили в темнице. По другой версии обезглавили.       — И Цезарь это допустил? Он позволил, чтобы убили его лучшего друга?! Это жестоко и подло!       Азирафаэль неопределённо пожал плечами и тихо произнёс:       — А может это был единственный способ избавить того от страданий?       Кароль провёл пальцем по запылённому зелёному абажуру настольной лампы — единственному источнику света в небольшой заставленной книжными шкафами комнате. Тронутый историей до глубины души, он даже не сразу обратил внимания, как пан Фелл поставил перед ним стакан в массивном бронзовом подстаканнике с горячим чаем и вазочку с колотым сахаром.       С момента нападения прошло почти два месяца. Занятий в университете не было столько же. Азирафель и сам не заметил, как стал для Кароля кем-то вроде добровольного наставника. Молодой Войтыла в шутку называл их беседы за чашкой чая «Подпольным университетом». Не то, чтобы ангел был сильно против. Мальчишка оказался любопытным, сообразительным и весёлым. Он жадно впитывал всё, чему Азирафель его учил. Беспокоило лишь то, что за столь короткое время юноша успел привязаться к нему всем сердцем. Людской век не долог. Азирафаэль не хотел боли ни себе ни ему. Ангел, надеялся, что то спонтанное благословение защитит мальчика от болезней и насильственной смерти, и он проживёт долгую жизнь, а это значит, что «пану Феллу» придётся покинуть его раньше, чем он даже состарится. Айзеку Феллу, вежливому букинисту, должно было быть чуть меньше сорока лет. По людским меркам, он намного старше Кароля. С каждым годом, он будет уходить всё дальше, наблюдая за молодым поляком со стороны. Четверть века пролетит для бессмертного существа словно неделя, и ему когда-нибудь, придётся лгать Каролю, ссылаясь на возраст и плохое самочувствие отказаться от личных встреч. Однажды он перестанет отвечать на его письма или Кароль получит телеграмму с соболезнованиями по поводу кончины друга. Азирафель не сможет быть с ним в последние минуты его жизни. Азирафаэль постарался отогнать печальные мысли и ласково улыбнулся притихшему молодому человеку.       — Кажется, я расстроил Вас.       Юноша слегка вздрогнул от звука его голоса.       — Не расстроили, просто я задумался. Иногда забываешь, что это были живые люди, у них были друзья, они тоже радовались и грустили, кого-то любили, и кто-то любил их. Наверное, кто-то любит даже Гитлера.       Азирафель рассеяно кивнул и аккуратно отпил глоток обжигающе горячего чая из своего стакана.       — Кто-то точно любит. И как это наши этого парня проморгали? —Задумчиво произнёс ангел, глядя куда-то вдаль.       — Простите?       — Ничего, мой мальчик. Просто мысли вслух. Абсурдные и совершенно нелепые. Как поживает отец? В прошлый раз вы говорили, что ему нездоровится. — Азирафель поспешил сменить тему.       — Ему уже гораздо лучше, спасибо. Кстати, сегодня я должен уйти пораньше, мне нужно встретиться с его старым товарищем. Тот подыскал мне работу. Раньше у отца была пенсия, но теперь, когда власть сменилась…       Ангел одобрительно закивал головой.       — Это, прекрасная новость. Сейчас очень важно иметь работу. Желаю удачи.       — Спасибо. На самом деле, я хотел предложить вам пойти со мной. Я думаю, будет интересно. Ицхак Штерн — очень умный и начитанный человек.       Азирафель с сомнением посмотрел на юношу. У него на вечер были определённые планы, нарушить которые, как ему казалось, могла лишь некая демоническая сила, имевшая дурную привычку без приглашения возникать в его квартире.       — К тому же, пан Штерн сейчас ищет покупателя для нескольких антикварных книг. — Добавил Кароль, склонив голову набок и коварно улыбаясь. Когда только научился, чертёнок эдакий. Кажется, Азрафель был не единственным учителем у Кароля. Ангел мысленно сделал себе пометку серьёзно поговорить с Кроули, чтобы тот не смел портить парня.       Как выяснилось, молодой человек умел быть очень убедительным, если хотел. Не прошло и получаса, как они уже шагали по тёмным улицам в сторону Казимежа. С началом оккупации большинство фонарей были разбиты. Новые власти не спешили их заменить. После захода солнца на улицах властвовал мрак, холод и злоба. Азирафель с содроганием взглянул на тусклый, случайно уцелевший фонарь, тот самый, рядом с которым он увидел огненную всадницу в первый день осени. Предчувствия новых бед не оставляли его ни на минуту. Вновь и вновь ему мерещилась обманчиво хрупкая фигура с кроваво-красными волосами в лужице тусклого света. Кароль зябко поёжился, подняв плечи и поглубже засунув руки в карманы пальто. Ветер, словно призрак, пытался забраться под одежду к тёплому, беззащитному телу своими ледяными ладонями. Юноша всей душой радовался, что сумел уговорить пана Фелла пойти с ним. О том, чтобы идти по этим мрачным, тёмным, холодным улицам одному было даже думать тоскливо и, откровенно говоря, страшновато (в последнем, Кароль бы не признался никому и никогда). Непостижимым образом букинист мог изгнать из сердца грусть и тревогу одной лишь мимолётной улыбкой или ласковым взглядом.

***

      Тухлый помидор с неприятным шлепком ударился о стену рядом с головой Кароля и разлетелся множеством кровавых брызг. Трое подвыпивших немецких солдат стояли на другой стороне улице, громко и пьяно смеялись.       — Вонючие жиды! Грязные еврейские свиньи! — Орали они. Кароль сжав кулаки, шагнул им навстречу.       — Давай, еврейский выродок, иди сюда!       — Я — поляк!       — О-о-очень большая разница!       Парень, кинувший помидор, грубо расхохотался, предвкушая отменный мордобой. Их ведь всего двое. Конечно, мальчишка казался сильным и явно не был новичком в драках, но их-то трое, так что, польскому ублюдку придётся пособирать зубы с мостовой. На его спутника можно не обращать внимания. Удивительно, что он вообще ещё не сбежал. Идиот. Тем приятнее будет отпинать его ногами, когда они закончат с молодым.       — Действительно, никакой разницы, — спокойно произнёс Азирафель, становясь между Каролем и молодыми немцами и пристально вглядываясь им в глаза. — Перед Господом нашим все равны, не так ли?        Что-то пошло не так. Белокурый кудрявый увалень был явно не из робкого десятка. Он даже, как-будто, стал выше ростом. А его глаза… В них не было страха, тревоги или заискивающего желания договориться «по-хорошему», лишь уверенность и непрекрытая, бесстрастная, сила. Как у профессиональных боксёров перед тем, как нанести молниеносный, точный, сокрушающий удар. Молодой немец судорожно сглотнул и сделал шаг назад.       — Брось, Густав, — неуверенно заговорил по виду самый старший из парней — Ну их к чертям свинячьим. Пусть идут, куда шли.       Задира с досадой осознал, что его спутники отступили на безопасное расстояние. Ему ничего не оставалось, как присоединиться к ним.       Азирафель старомодным жестом приподнял шляпу.       — Доброй ночи, молодые люди.       Он приобнял полыхающего гневом и обидой Кароля за плечи и поспешил увести его подальше от опасной компании.       — Рад знакомству, пан Фелл, проходите, пожалуйста.       Штерн крепко пожал протянутую ангелом руку. Азирафель сразу понял: заслужить доверие Ицхака Штерна, было далеко не самой простой задачей. Очевидно, он неважно себя чувствовал, его нос покраснел, глаза слезились, но голос оставался бодрым, а движения быстрыми, чёткими и решительными. Он проводил Азирафеля в небольшую комнату, служившую одновременно кабинетом и маленькой библиотекой и попросил подождать. Разговор с Каролем не занял много времени. Штерн аккуратным почерком записал адрес и имена нескольких человек, к которым молодому человеку следовало обратиться.       — Поздравляю, пан Войтыла. Теперь, официально, вы — рабочий. Боюсь, только такой вид деятельности вам не очень подходит.       — Что поделать. — Кароль слегка улыбнулся — Тяжёлые времена.       — А чем бы вы хотели заниматься в жизни? — Спросил Азирафель, удивляясь тому, что за всё время их знакомства не поинтересовался этим.       Кароль покраснел и опустил глаза.       — Я всегда любил театр, — смущённо пробормотал он, — я бы хотел стать актёром или заниматься, чем-нибудь связанным с театром. Я даже написал пару пьес…       Азирафаэль удивлённо уставился на Кароля: мальчик, оказывается, был полон сюрпризов. Штерн немного снисходительно похлопал молодого человека по плечу.       — Я ни сколько не сомневаюсь в вашем таланте, пан Войтыла, только мне кажется, вы слишком добры, порядочны и отзывчивы. Боюсь, для театра такие качества не слишком подходит. Вы никогда не думали о том, чтобы стать священником?       — Не думаю, что я достоин…— задумчиво произнёс Кароль.       — Поживём — увидим. Однако, ваш друг пришёл сюда ради книг, не стоит попусту тратить его время. Мой старый приятель распродаёт свою домашнюю библиотеку. К сожалению, он вынужден покинуть страну. Надеюсь, пан Фелл, вы найдёте для себя что-нибудь интересное. Нам придётся немного пройтись, Абрам живёт в паре кварталов отсюда.

***

      Абрам Кац оказался тучным, лысеющим мужчиной лет сорока. Очевидно, подготовка к переезду стоила ему многих душевных сил. Его сухие губы были искусаны до крови, а под глазами залегли почти чёрные тени. Он постоянно промакивал потный лоб носовым платком и прижимал сжатый кулак к груди. Азирафель сокрушённо покачал головой, долгого путешествия его сердце может и не перенести. В квартире уже почти не осталось мебели, лишь несколько коробок хаотично расставленных по комнатам. Нетронутыми оставались лишь книжные полки. Очевидно, хозяин откладывал продажу книг до последней минуты.        С предложенной ценой Азирафель согласился сразу. Потные холодные пальцы сжали его кисть. Мужчина тревожно вглядывался ему в глаза, нервно облизывая сухие губы.       — Вы ведь сохраните их, пан Фелл? Умоляю вас, они стоят целое состояние, позаботьтесь о них как следует. — Абрам задумчиво покачал головой. — Как знать, однажды, когда я встану на ноги, может быть, я смогу выкупить их обратно. Или… или…просто сохраните их для друзей в память обо мне.       Мужчина судорожно сглотнул.       — Вот ещё что, пан Фелл. Я сейчас ухожу. Мы договорились собраться с друзьями и родственниками. Что-то вроде прощального ужина. Так вот, когда я вернусь, сделайте так, чтобы их, — мужчина махнул рукой в сторону книжных полок, — здесь не было. Очень вас прошу.       Азирафель согласно кивнул.       — Не беспокойтесь.       Человек вымучено улыбнулся сквозь слёзы.       Все книги были довольно старыми, все старше пятидесяти лет, но в хорошем состоянии. Их любили и берегли, это чувствовалось. Азирафель ласково провёл ладонью по корешкам, как если бы они были живыми существами, нуждавшимися в поддержке и утешении перед долгой разлукой. Сколько времени они провели в семье? Сколько поколений застали? Безмолвные свидетели свадеб, поминок, рождения детей, смеха и горя. Как и их хозяевам, им предстоит покинуть свой дом. Особой ценности для Азирафаэля они не представляли, но, тем не менее, ангел решил купить их все. По разным причинам. Первая, через десяток другой лет их цена возрастёт, и Азирафель сможет их продать, естественно, предварительно убедившись, что о них будут как следует заботиться, и только если их все заберёт один покупатель. Ему казалось жестоким, продавать их по одной. Второй причиной было желание помочь людям, которых война вынуждала покинуть родной дом и искать лучшей доли в чужой стране.       Ицхак Штерн возник за его спиной.       — Вы дали за них слишком много, эти книги столько не стоят, — тихо произнёс он.       — Знаю.       — Знаете? — Штерн удивлённо поднял брови, — Почему же тогда не торговались?       — Наверное, потому, что они много значат для вашего друга. Продать книги его вынудило отчаяние. В других условиях он никогда бы с ними не расстался. Я прав?       Штерн с минуту молча рассматривал его своими проницательными глазами.       — Я убедил его продать их. Поверьте, это было очень не просто. Знаете, у немцев сейчас в моде развлечение — жечь книги.       Азирафель болезненно скривился.       —Они безжалостно уничтожают их все, кроме «Main kampf». Мне об этом писал друг из Мюнхена. У него была небольшая книжная лавочка… — Штерн на несколько секунд замолчал. — Ужасно, если эти книги постигнет такая же участь. Постарайтесь сохранить их, пан Фелл. Вы правы, Абрам очень любит эти книги, но с багажом тяжело бежать, а у него ещё большая семья…       Штерн сокрушённо покачал головой.       — Вы осуждаете его? За бегство? — Спросил Азирафель       — Осуждаю? Нет. Ни в коем случае. Каждый из нас выживает, как может, не правда ли? Так было всегда у нашего народа.       — Думаете, будет ещё хуже? — спросил Азирафаель, хмурясь и предчувствуя, что ответ ему не понравится.       Штерн медленно снял очки, аккуратно протёр их, повертел в руках и с тяжёлым вздохом надел обратно.       — Уверен в этом. Не хочу казаться пессимистом, но я — бухгалтер. Я умею считать, и разбираюсь в экономике, а она напрямую, зависит от политики. Гитлер подписал с русскими мирный договор, но это ненадолго. Очень скоро нервы не выдержат; либо у тех, либо у других, а мы попадём между молотом и наковальней.       — Что же теперь делать? — задумчиво протянул Азирафель, обращаясь, скорее к самому себе.       — Постараться выжить. Любое зло когда-нибудь закончится. Наше главное оружие — ум и деньги. — Горько пошутил Штерн.       — Именно поэтому еврею запрещено иметь больше двух тысяч злотых. Так сказать разоружили.       — Ну, головы с нас пока не сняли, что-нибудь придумаем. Думаю, среди немцев есть неплохие люди, с которыми можно договариваться. — Задумчиво протянул Штерн и добавил совсем тихо. — Вот только как их найти.       Остаток вечера Азирафель провёл, сортируя книги и складывая их в коробки. Кароль, как бы ангел не старался прогнать его домой, чтобы тот мог выспаться перед первым рабочим днём, остался ему помогать. Штерн, извинившись и пожелав хорошего вечера, покинул их, чтобы разделить с друзьями их последний ужин на родине. В квартире было пусто и холодно, последние книги покинули свои полки. За последний час не было произнесено ни слова. Ангел и Кароль прислушивались к нестройному пению, молитвам и гулу голосов, приглушенно доносившемуся из соседней квартиры, где люди прощались навсегда.