Звенья

      — Мама, я не оставлю красное платье, и точка!       Рита упрямо выставила подбородок, становясь до безумия похожей на своего покойного отца. Мадам Гусман глубоко вдохнула, подавляя безумное желание сорваться на крик или даже влепить дочери пощёчину.       — Милая, мы не можем брать с собой много вещей. Только самое необходимое. — Терпеливо объяснила она.       — Но ты ведь разрешила Ане взять чёртову скрипку! Очень необходимая вещь, особенно когда на ней даже играть не умеешь!       Худенькая, бледная, темноволосая Анна испуганно прижала скрипку к груди. На фоне крепкой, немного полноватой младшей сестры она казалась совсем маленькой девочкой. Её карие глаза моментально наполнились слезами.       — Скрипка принадлежала Лёве, ты же знаешь. Это всё, что у меня осталось в память о нём. И я обязательно научусь на ней играть.       — Конечно, как тогда на пианино. Ма-а-а-ам! Скажи ей, чтоб оставила скрипку! Она нам точно не нужна! Помнить можно и так.       — Почему ты такая злая, Рита? — Прошептала Анна, безуспешно пытаясь сдержать слёзы.       Они опять сцепились. Уже четвертый раз за последний час. Азирафель мученически закатил глаза, всем сердцем сочувствуя несчастной вдове, оставшейся одной с пятью неуправляемыми девочками-подростками и парализованной матерью, и проклинал тот миг, когда согласился помочь перенести вещи в лавку знакомых, где их готовы были приютить на некоторое время.       — Мам?       Рита не привыкла, чтобы последнее слово оставалось за кем-то, кроме неё. Мать умоляюще посмотрела на Азирафеля, ища поддержки, но он лишь растерянно молчал, совершенно не пытаясь хоть как-то облегчить её непростую задачу. Как объяснить избалованному ребёнку, что ты не разрешаешь взять не сильно нужную ему вещь, но при этом позволила другому взять ещё более лишний предмет?       – Я уверена, дорогая, за время нашего отсутствия с твоим платьем ничего не случится.       – С инструментом тоже тогда ничего не случится. И вообще, в крайнем случае, платье хоть надеть можно, а от скрипки какой толк? — Задала Рита очень логичный вопрос.       Мадам Гусман даже растерялась ненадолго, но сам же вопрос и подсказал ей решение.       — В крайнем случае, скрипку можно будет продать. — Анна ещё крепче прижала футляр с инструментом к груди. — Она стоит гораздо дороже, чем платье.       С этим девушка уже поспорить не могла. Бросив злой взгляд на сестру, а заодно и на Азирафеля, она демонстративно швырнула платье в ящик комода. Бесполезный спор был закончен.       — Мама, ты закончила собираться?       Вдова стремительно вошла в комнату матери и ахнула: все вещи, заботливо разложенные ею на кровати -- их оставалось только положить в чемодан --лежали нетронутыми, точно так же как она их оставила полчаса назад. Сама пожилая женщина неподвижно сидела в своём кресле и смотрела в одну точку.       — Мама?       Никакой реакции. Вдова оглянулась на Азирафеля и поняла, что больше всего на свете ей хочется, чтобы он ушёл. Глаза немилосердно жгло, вязкий комок в горле мешал дышать. Ещё немного, и у неё начнётся самая настоящая истерика,и ей не хотелось, чтобы посторонний мужчина видел её такой. Женщина до крови закусила губу. Неужели мало мучений с девчонками, так ещё и от родной матери никакой поддержки?!       —Мама, - как можно мягче, сдерживая слёзы заговорила она. - Почему ты не собираешься? Я тебе всё достала, а сложить сумку ты можешь и сама. Пан Фелл не будет ждать нас вечно.       Пожилая женщина слегка пошевелилась.       — Я никуда не пойду! — Тихо, но твёрдо сказала она.       — Что?       Вдова уставилась на мать расширенными от ужаса глазами.       — Что ты такое говоришь, мама? Ты слышала, что сказал пан Фелл: нам всем лучше уйти.       — Я никуда не пойду! — Повторила женщина уже громче. — Это мой дом, и я покину его только вперёд ногами!       — А нам тогда что делать? Мы же не можем оставить тебя одну!       Довольно долго пожилая женщина молчала, избегая смотреть на дочь и внучек.       — Думаю, я вполне могу провести день или два в одиночестве. — Фальшиво-беззаботно произнесла она наконец. — Возможно, пан Фелл прав, и вам стоит погостить несколько дней у наших друзей. В любом случае, ты и девочки хотя бы развлечётесь. Возиться каждый день с инвалидкой — скучное занятие, — женщина с горечью посмотрела на свои, прикрытые клетчатым пледом, высохшие, неподвижные ноги. — Со мной всё будет хорошо. Кому что может понадобиться от парализованной?       — Я вообще считаю, что всё это лишняя паника. Вы толком даже не сказали, почему мы должны уходить, пан Фелл. Уверена, у нас просто проверят документы. Ничего более. Оружие мы не держим, ни в каких организациях не состоим, ничего противозаконного не делаем. Зачем им причинять нам вред? — вклинилась в разговор воспрявшая духом Рита.       И не поспоришь. Азирафель, запрокинув голову, уставился на украшенный лепниной потолок. Его добровольная миссия с треском провалилась. Какими доводами он может убедить вполне справедливо сомневающихся людей, которых разбудил среди ночи, бросить всё и пойти неизвестно куда? Ангел перевёл взгляд на застывших от удивления девушек. По их глазам было видно, что они полностью согласны с сестрой. Ничего удививительного: её они знают всю жизнь, в то время как Азирафеля видят впервые, и доверять ему не обязаны. Что у него есть, кроме туманных слов сильно подвыпившего Шиндлера и дурного предчувствия? Есть ещё Кроули, которого пугающе невовремя вызвали в Ад. Но привести это смертным в качестве аргумента он не сможет.       Ах… Кроули… Азирафель с тоской подумал, что демон точно смог бы их убедить. Он всегда умел найти нужные слова. Скорее всего, и слова были бы не нужны. Они и сами пошли бы за стройным рыжеволосым демоном куда угодно. Ему достаточно было лишь улыбнуться своей соблазнительной, нахальной улыбкой.       Вдова вздохнула и аккуратно повесила шаль, которую уже довольно долго держала в руках и никак не могла упаковать в саквояж, на спинку стула. Решение было принято.       —Значит, остаёмся.       Женщина подошла к Азирафелю, робко заглянула ему в глаза и неловко погладила по руке.       —Спасибо вам за предупреждение. Я знаю, вы хотели как лучше. Я не могу оставить маму одну. Вы же не сердитесь, правда? Девочки, — обратилась вдова к дочерям, — Я уверена, что пан Фелл не стал бы нас тревожить без веской причины. Я считаю, вы должны пойти с ним. Даже если нам ничего не грозит.       Анна отчаянно замотала кудрявой головой и, вновь заливаясь слезами, прижалась к матери.       — Никуда без вас не пойду! Не пойду… Никуда…! — Всхлипывая повторяла она.       Младшие девочки мгновенно присоединились к сестре, сцепившись в единый подвывающий и шмыгающий носами конгломерат.       — Девочки, ну что вы… — растерянно пробормотала вдова.       Пора было заканчивать.       — Кто-нибудь из вас пойдёт со мной? — возможно, излишне жёстко спросил Азирафель.       Все семеро отрицательно покачали головами.       — Вы хорошо подумали? — Спросила вдова — Никто не осудит вас, какое решение вы бы не приняли.       — Господь защитит нас, — уверено заявила Рита.       Азирафель подавил в себе желание истерично расхохотаться. Эта ночь была слишком длинной.       — Как же ты представляешь себе это, дитя? Думаешь, явится ангел и закроет вас от всех бед своими белоснежными крыльями? — не удержался он от едкого замечания.        Судя по выражению её лица, именно что-то подобное она себе и представляла. О своих словах ангел пожалел сразу. Как глупо спорить и мериться остроумием с неразумным человеческим подростком. Такое поведение было скорее в духе Кроули.       — Это немного не так работает, — тихо заметил Азирафель, скорее самому себе.       Даже забавно: он — ангел Господень -- уже пятый или шестой час бродит в ночи по домам, всеми правдами и неправдами уговаривая людей спасти свои жизни. От чего спасти? Он и сам не знает. Он переходит от одной двери к другой, рассказывает, убеждает, пытается что-то доказать. И везде одно и тоже: сначала -- удивление или возмущение (кого ещё дьявол принёс в столь поздний час), потом -- недоверие и страх. Люди всеми силами стараются остаться в тёплых постелях, как будто одеяло может защитить их от всех опасностей. Из относительно небольшого списка семей, который ему дал Штерн, уехать на время согласились лишь несколько. В одном доме его подняли на смех, ещё в одном -- даже не открыли дверь. Кто-то не мог уехать из страха потерять работу, а с ней - и средства к существованию. Кого-то держали больные родственники или маленькие дети. Никаких белых крыльев и сверкающего нимба.       — Всего доброго, — попрощался Азирафель и поспешил скрыться за дверью прежде, чем вдова успела кинуться к нему с извинениями.       Спустившись на несколько лестничных пролётов, ангел устало присел на ступеньки, совершенно не заботясь о сохранности пальто. Что-то подсказывало, что через несколько часов его внешний вид будет более чем неважен. Он даже не стал задумываться, каким образом в его кармане оказалась чуть помятая пачка сигарет. Может, это одна из проделок Кроули, или кто-то из студентов случайно перепутал плащ, или он сам просто отчаянно захотел хоть как-нибудь успокоиться. Кончик сигареты загорелся сам собой, и ангел глубоко вдохнул горьковатый дым и невесело усмехнулся: Гавриилу совсем не понравится то, как он обращается со своей телесной оболочкой.       В одной из квартир громко залаяла разбуженная его вознёй за дверью собака. Не прошло и несколько секунд, как из-за другой двери послышалась отборная брань и пожелания всех возможных бедствий: начиная от поноса и заканчивая четвертованием, в адрес «сукина сына, вздумавшего шляться среди ночи», собаки, её хозяев и вообще всех, кого мог вспомнить сей добрый человек.       — В нашем доме запрещено курить на лестницах, молодой человек! Как вам не стыдно! — громко отчитала ангела высунувшаяся из квартиры этажом выше старушка. — Тем более, когда вы пришли в гости! Я обязательно выясню, к кому вы приходили! — погрозила она длинным узловатым пальцем.       — Точно к блуднице с четвёртого этажа, — включился в обсуждение пожилой мужчина с нижнего этажа, — Ну я ей завтра выскажу!       Кроули часто говорил, что в масштабных злодеяниях нет никакой необходимости, достаточно просто забрызгать грязью костюм, или наступить человеку на ногу, или невовремя разбудить. Дом загудел, словно потревоженный улей.       — Не благодари, дорогой. — Вздохнул Азирафель, затушил сигарету и поспешил выбраться из дома.

***

      Доктор прижал стетоскоп к грудной клетке и нахмурился.       — Ему ведь лучше, пан Леопольд? — спросила женщина, умоляюще заглядывая врачу в глаза, — Мне кажется, хрипов стало меньше.       Розенберг покачал головой. Хрипов действительно стало меньше, но только потому, что большая часть лёгких уже не дышала. Немое лёгкое — зловещий признак скорой смерти.       Тощий, рыжеватый мужчина сидел на кровати, скрючившись и опираясь на её край руками. Он задыхался. Мучительный приступ длился уже около двенадцати часов, и сейчас, измученный астмой человек мечтал лишь о том, чтобы всё закончилось -- уже не важно, каким образом. Он был ещё молод и не мог заставить себя отказаться от борьбы за каждый мучительный вдох и ещё более мучительный хрипящий выдох. Все мышцы его худого тела одеревенели от напряжения и длительной вынужденной позы и нещадно болели. Бледное, с посиневшими от удушья приоткрытыми губами и раздутыми крыльями носа лицо казалось призрачным в тусклом свете ночника.       Доктор Розенберг снял очки и потёр красные воспалённые глаза. Как же он устал за этот день. Собственно говоря, «этот день» начался ещё позавчера вечером, когда его вызвали к больному прямо во время ужина. С того момента у него не было времени даже закурить или посетить уборную, не говоря о том, чтобы поесть и поспать. Начало зимы принесло с собой обычный набор ангин, бронхитов, отитов и воспалений лёгких. За ночь подморозило, а это значит, завтра расслабиться тоже не получится, начнутся переломы и сотрясения мозга. О чём он только думал пятьдесят лет назад, когда поступал на медицинский факультет! Доктор обхватил тонкое холодное запястье пациента, проверяя пульс, и нахмурился ещё больше. Сто двадцать ударов в минуту. Слишком частый. Сердце уже не справляется. Любая, самая обычная простуда может стать смертельной для астматика. Адам Гольдберг вряд ли доживёт до утра. Не помогали ни микстуры, ни ингаляции, ни эфедрин, ни морфин. Очень рекомендуемый австрийским коллегой теофиллин вызвал лишь кратковременное улучшение и тахикардию.       Больной мучительно, надрывно закашлялся, сбивая и без того затрудненное дыхание. Лицо мужчины посинело почти до черноты. Его супруга, почти такая же бледная и измученная, как и он сам, поспешила поднести к пересохшим, потрескавшимся губам чашку с тёплым травяным отваром, но он лишь оттолкнул её руку резким, злым движением. Он уже не мог пить, не мог переносить, когда что-то оказывалось рядом с лицом. Не осталось в нём ни любви, ни благодарности, ни элементарной вежливости, только раздражение и безразличие умирающего.       Сара Гольдберг обиженно поджала губы, беспомощно глядя то на мужа, то на врача полными слёз глазами.       — Ступайте, моя милая. Попробуйте хоть немного отдохнуть, — как можно мягче, сдерживая подступающее раздражение, произнёс Розенберг, осторожно касаясь её плеча. Ему не нужны были сейчас её слёзы. Сил на утешение не оставалось совсем.       Женщина понятливо кивнула и удалилась.       — Я принесу вам чаю, пан доктор, — сдавлено прошептала она, обернувшись в дверях.       — Чуть позже, пожалуйста. Через полчаса.       Тишину в комнате нарушало лишь слабое потрескивание углей в камине, прерывистое свистящее дыхание больного и оглушительное тиканье больших настенных часов. Проклятые часы раздражали неимоверно и пациента, и врача. Последний не мог отделаться от навязчивого ощущения, что он куда-то опаздывает или забыл сделать что-то очень важное. Стрелки показывали половину четвёртого утра.        У всех людей есть любимое время: у кого-то это раннее утро, у кого-то, особенно у тех, кто может себе позволить поваляться подольше в постели, это время ближе к полудню, кто-то любит закат, а кто-то оживает лишь с наступлением темноты. У ангела смерти оно тоже есть. Доктор Леопольд Розенберг был абсолютно уверен, что это время между тремя и пятью часами утра. По необъяснимой причине, большинство его пациентов предпочитали покинуть мир именно в эти часы. На секунду врачу показалось, что если прищуриться, то в тёмном углу комнаты можно заметить неясное очертание высокой крылатой фигуры. Розенберг энергично помотал головой, отгоняя наваждение. Что за чушь? Кажется, он задремал. Как же нехорошо. Фигура тем временем переместилась к двери, стала более плотной и приняла обличие долговязого кудрявого юноши, в котором врач узнал сына одного из своих пациентов.       — Пан доктор… — робко обратился юноша и замолчал, неловко переступая с ноги на ногу.       — Да?       Продолжать разговор посетитель не спешил. С минуту или больше он покачивался на длинных, как у цапли, ногах, переводя растерянный взгляд с хрипящего пациента на доктора, пока у последнего не кончилось терпение.       — Вы что-то хотели? — раздраженно спросил доктор.       — Да… Я… Мой отец… — сбивчиво начал молодой человек, — Мой отец просил передать вам и пану Гольдбергу, что лучше… что нужно… — юноша снова запутался в словах — уехать из дома… из города прямо сейчас.       Брови доктора поползли вверх от удивления.       — Позвольте вас спросить, зачем?       Словом «зачем» доктор в последний момент заменил не слишком вежливую грамматическую конструкцию, которую изначально намеревался употребить. Молодой человек окончательно потерял уверенность в себе, опустил голову и принялся водить мыском ботинка по ковру. Розенберг подавил в себе горячее желание как следует встряхнуть недотёпу.       — Папа получил записку от пана Штерна. Насколько мы поняли, его предупредили, что что-то готовится. Неизвестно, что именно, может, аресты, или будут кого-нибудь выселять, или обыски. В общем, пан Штерн считает, что лучше будет на несколько дней уехать отсюда и взять ценные вещи. Папа с мамой уехали в Варшаву к дяде Соломону, а мы с братом поживём несколько дней у его друга. — Парень наконец сумел озвучить цель своего посещения.       Розенберг задумчиво побарабанил пальцами по прикроватному столику. Он не был знаком с Ицхаком Штерном лично, но многое о нём слышал. Все считали его заслуживающим доверия. Доктор закусил губу и почти с отчаянием посмотрел на прикрытый марлевой салфеткой шприц. Ещё раз ввести больному теофиллин, оставить микстуру и уйти. Уехать из города. Просто сесть в любой автобус, прижаться головой к дребезжащему стеклу и закрыть глаза. Сквозь дверной проём он видел застывшую от страха фигуру Сары Гольдберг. Перевёл взгляд на задыхающегося пациента.       — Ну и куда тут уйдёшь? — тихо и как-то обречённо спросил он скорее самого себя. — Ступайте, молодой человек, — добавил он уже громко и уверено, — спасибо за предупреждение. К сожалению, мой пациент сейчас нетранспортабелен, а оставить его я не имею морального права. Берегите себя. Низкий поклон отцу.       Серый рассвет не принёс облегчения ни доктору, ни пациенту. Слабый, частый пульс еле прощупывался. Дыхание стало совсем поверхностным и прерывистым. Розенберг прошёлся по комнате, разминая затекшие ноги. Сара Гольдберг дремала на кухне, сидя, положив голову на скрещенные на столе руки. Доктор болезненно скривился: зря он не настоял, чтобы женщина ушла вместе с молодым человеком. Уговорить её не хватило сил и терпения.       С каждой минутой утро всё более вступало в свои права. Началось. Доктор скорее почувствовал надвигающуюся угрозу, чем услышал или увидел. Когда-то, в очень далёком детстве, ещё в прошлом веке, он стал свидетелем нападения рыжих муравьёв на чужой муравейник. Рыжие подошли тихо, длинной организованной колонной, окружили муравейник и напали. В какой-то момент они все оказались внутри. Из муравейника не доносилось ни звука, не мелькали и сами муравьи, никакого движения, но мальчик понимал, чувствовал, что там происходит жесточайшее сражение. Так же как и сейчас. Где-то в соседнем доме громко залаяла собака, послышались гневные голоса, несколько секунд спустя громко хлопнула тяжёлая парадная дверь. Розенберг напряжённо взглянул в уже пустые глаза задыхающегося пациента и тихо пробормотал:       — Уже скоро.       Было уже светло. За входной дверью на лестнице послышался тяжёлый топот множества ног. Сара Гольдберг, разбуженная шумом, напуганная, с растрепавшимися волосами, припухшими от слёз и недосыпа веками и красными следами пальцев на лице, выскочила из кухни и кинулась к доктору. В дверь громко постучали. Женщина бросила умоляющий взгляд сначала на мужа, потом на Розенберга.       — Откройте, голубушка. Дверь их не остановит.       Она едва успела отодвинуть щеколду, как дверь резко распахнулась, очевидно, от удара ногой, сильно ударив её по плечу. Шестеро вооружённых мужчин ввалились в прихожую, бессовестно пачкая и царапая грязными сапогами натёртый воском до зеркального блеска паркет. Сара Гольдберг покачнулась, сжав здоровой рукой пострадавшее плечо. Как минимум сильный ушиб, а может и перелом ключицы, отметил про себя доктор Розенберг.       — Документы! — рявкнул один из вошедших, очевидно, главный.       Розенберг пробежался глазами по его коричневой униформе в поисках отличительных знаков, которые могли бы подсказать его чин или род войск, но не нашёл их. Остальные тем временем без стеснения прошествовали в спальню, на кухню и в кабинет, оставляя на чистом полу и коврах жирные чёрные следы. Раздался характерный грохот: вандалы с корнем вырывали ящики из комода и выбрасывали всё содержимое на пол.       — Да что же вы такое творите! — возмутилась Сара Гольдберг, на секунду позабыв о боли. Она кинулась было в спальню, готовая защищать своё имущество. Мужчина остановил её, грубо схватив за пострадавшее плечо, и довольно ухмыльнулся, когда женщина скривилась и побледнела. «Глупо, очень глупо! — промелькнуло в голове у Розенберга. ---Неужели она правда думает, что остановит их своим кудахтаньем?»       — Паспорта, быстро! — вновь потребовал мужчина.       Из комнаты раздался треск и звон бьющегося стекла: вандалы безжалостно уничтожали семейные фотографии. Громкие звуки встревожили больного. Адам Гольдберг, казалось, немного пришёл в себе и переводил вполне осмысленный взгляд то на жену, то на вооруженного мужчину. Доктор Розенберг поспешил протянуть требуемые документы. Чем скорее эти люди уйдут, тем лучше.       Офицер мельком пробежался по бумагам глазами и небрежно бросил их на пол.       — Все на выход! — скомандовал он.       — Что? — Доктор удивлённо уставился на вооруженного человека — Простите, молодой человек, но мой пациент в тяжёлом состоянии, ни я, ни его жена не можем сейчас оставить его.       Немец мрачно усмехнулся, внимательно рассматривая больного.       — Не можете, значит?       Он не торопясь вытащил из кобуры «вальтер» и прицелился Гольдбергу в лоб. Доктор инстинктивно прикрыл глаза. Прогремел выстрел и вслед за ним звон разбитого стекла.       «Прошла навылет и разбила чёртовы часы.» — отметил про себя Розенберг.       Тело Адама Гольдберга плавно, почти бесшумно упало боком на подушки. Послышался сдавленный вскрик.       Доктор глубоко вдохнул. Нужно открыть глаза и посмотреть. Ничего страшного. Сколько крови и мертвецов он уже видел за свою жизнь? Чётким движением Розенберг приложил пальцы к сонной артерии: его пациент был мёртв. «Почему же они не пришли вчера? — с иррациональной обидой подумал Розенберг. — Несчастный сутки мучился ради вот этого?» Доктор покачал головой. Нельзя так думать.       Тем временем убийца всё так же неторопливо убрал оружие. Поймав полный ужаса взгляд вдовы убитого, он издевательски вежливо поклонился и указал рукой на дверь.       — Прошу! — пропел он.