Звенья

      Спустя час от старой синагоги четырнадцатого века остался лишь обугленный, дымящийся остов. Чёрный и пугающий.       Зимняя ночь опустилась на землю. Один за другим прогорели костры. Оцепление сняли, погромщики ушли. Даже злу нужен отдых.       По крайней мере, Кроули он был жизненно необходим. Тупая, ноющая головная боль, которую он успешно игнорировал весь день, наконец, напомнила о себе и с удвоенной силой вгрызлась в висок. Кроули зачерпнул пригоршню снега, прижал к пульсирующей коже, поморщился и тихо зашипел. Даже чёртов снег пах дымом. Добраться до квартиры, принять горячую ванну и завалиться спать. На неделю. А лучше на месяц. И даже архангел Гавриил со своей трубой его не разбудит. К дьяволу ванну. Нужно было побыстрее разобраться с проклятой камерой, пока снизу не решили прислать кого-нибудь за обещанным фильмом. Кажется, он сделал сегодня всё возможное и невозможное, чтобы Азирафель не попал в кадр. Случись такое, возникло бы много вопросов. Ангел совсем не помогал, и, как нарочно, всё время оказываясь в самой гуще событий. Кроули задумался, не просмотреть ли плёнку на всякий случай самому, но понял, что не сможет заставить себя. Как хорошо, что во время Великой французской революции киносъёмку и фотографию ещё не изобрели. Он и на гравюры-то с изображением тех (и последующих) событий избегал смотреть. Демон аккуратно вытащил плёнку из камеры, уложил её в жестяной контейнер и опустил в почтовый ящик. Жестянка найдёт дорогу сама, можно не сомневаться.       — Наслаждайтесь, адские твари, чтоб вас там всех!       Совсем рядом из-за мусорных баков послышался отвратительный звук: кого-то вырвало. Кроули поморщился и тихонечко кивнул.       — Ты абсолютно прав, приятель, кем бы ты ни был. Дела обстоят именно таким образом.       Рвота повторилась, затем послышались всхлипывания, перешедшие в истеричный хохот. Молодой светловолосый парень стоял, согнувшись, опираясь одной рукой о стену, другой сжимая маузер. Его выворачивало наизнанку.       Кроули неторопливо подошёл к нему, встал рядом, облокотившись о стену. Несмотря на темноту, он узнал его: тот самый юный несговорчивый фанатик. Некоторое время оба молчали. Слышно было только неровное хриплое дыхание.       — Ну, и как тебе вкус боевой славы? — негромко спросил демон наконец.       Паренька снова стошнило, на сей раз кровью. Кроули мгновенно почувствовал её металлический запах и нахмурился: дело приобретало серьёзный оборот. Парня трясло так, что он едва держался на ногах. Демон скривился. Ну, и что теперь прикажете с ним делать? Стоило бы, конечно, оставить его разбираться со всеми своими душевными и физическими страданиями самого, прямо здесь, в тёмном, пропахшем гниющим мусором и дымом переулке. А как ты хотел, малыш? Зажатый в трясущейся руке пистолет красноречиво говорил о его намерениях. Посланник ада ещё раз окинул юного немца внимательным взглядом. Совсем ещё мальчишка, не старше того студента, приятеля Азирафеля, а уже руки по локоть в крови.       — Так, ладно, пошли. Отведу тебя ангелу, я ему задолжал. Ты, конечно, мерзавец, но пока не безнадёжный.       Демон попытался взять мальчишку под локоть, но тот оттолкнул его руку.       — Не смей трогать! Оставь меня! Убирайся к чёрту!       — Да мы с ним только вчера виделись. А у тебя есть все шансы на скорую встречу, если будешь вести себя как идиот. Давай, малыш, не глупи. Хватит уже на сегодня. Пойдём. Застрелиться всегда успеешь.       Паренёк зашёлся истерическим то ли смехом, то ли плачем. Кроули всё же удалось поймать его за плечи и развернуть лицом к себе. Не без удовольствия, демон залепил юнцу звонкую пощёчину.        — Решил свихнуться прямо здесь и сейчас? — Уточнил он, замахиваясь во второй раз. — Плохая идея! Утешать тебя я не собираюсь!       Мальчик перестал всхлипывать и уставился на Кроули полными обиды глазами.       — Нечего так смотреть! Заслужил! — рявкнул демон. — Пришёл в себя?! Тогда идём!       Густаву казалось, что он видит кошмарный сон и никак не может проснуться. Кто-то тащил его по тёмным улицам. Куда его ведут? Что ещё за ангел? Агентурная кличка? Если так, то на кого работает? Возможно, незнакомец просто решил найти более глухую подворотню и перерезать ему горло. Наплевать. Пугающие картины сегодняшнего дня проносились в сознании одна за другой: женщина с разбитым лицом, горящая синагога, мужчина, предлагающий ему двадцать тысяч за спасение и он же, корчащийся в предсмертных судорогах, на залитом кровью полу. Густав обиженно скривился. Тот ведь был сам виноват, зачем было лезть на рожон? Подумаешь, плюнуть. Сам же говорил, что не ходит в синагогу. Крови было так много, что Густав поскользнулся и упал, вымазавшись с головы до ног. Оплёванный пергаментный свиток, оказался около самого его носа. Безмятежные голубые глаза человека, осмелившегося остановить его руку. А ведь он был прав. Неужели Густав когда-нибудь сможет забыть эти звуки: как с шипением выходит воздух из пробитой грудной клетки, как захлёбывающийся предсмертный крик переходит в затихающий стон. Промёрзшие комья земли, с глухим стуком падающие на крышку гроба. Где-то бесконечно далеко — ласковый мамин голос, тихо нашёптывающий, что он хороший, добрый мальчик. Как же хочется домой. Бросить всё, забыть, как страшный сон, сесть на поезд и поехать к маме. Обращение Гитлера. Фюрер говорил, что они… он должен быть беспощаден к врагам. Неужели все эти люди враги? Перепуганные студенты и полуслепые старики? Он столько раз фантазировал, как будет сражаться: нестись верхом в атаку, отстреливаться от превосходящих сил противника до последнего патрона, глухой ночью пробираться ползком под колючей проволокой между вражеских окопов. Густав не мог отделаться от ощущения, что всё произошедшее сегодня — это одна большая страшная ошибка. Неужели фюрер хотел именно этого? Не может быть! Должно быть, кто-то обманул его, обманул их обоих. Что же теперь делать? Он ведь не может просто позорно сбежать от всего этого ужаса. Он давал присягу. Что тогда подумают друзья? Соседи? Фридрих? Господи, что теперь сказать младшему брату, который считает его героем?       Очередной рвотный спазм опрокинул его на колени. Все внутренности скрутило острой болью. Что с ним такое? Может быть, он сейчас умирает? Откуда-то сверху послышалось раздражённое и презрительное фырканье.       — Не умираешь, не надейся.       Незнакомец схватил его за шиворот, как котёнка и поставил на ноги. Впереди замаячил огонёк. Оранжевый и тёплый. Он плавал и раскачивался из стороны в сторону и был таким бесконечно далёким, что казалось, он никогда не сможет до него добраться. Густав тихо заплакал от жалости к себе.

***

      Ещё никогда в жизни в маленькой кофейне, носившей гордое название «Золотой лев», не было столько посетителей. Каким-то чудом в ней уцелели окна, большая часть мебели и посуды, нашлось достаточное количество керосиновых ламп. Кофейня принадлежала младшей сестре господина Мойера, и та разрешила Азирафелю использовать помещение любым способом, лишь бы это хоть как-то помогло найти его. Едва ли прошёл час после того как погромщики покинули истерзанные улицы, а заведение уже представляло собой нечто среднее между больницей, перевалочным пунктом, справочным бюро, банком и почтой одновременно. Люди устремились к нему, словно мотыльки на свет. Предстояла большая работа. Ангелу почти не потребовалось убеждать хозяйку и её помощницу начать готовить горячую пищу для пострадавших. Необходимо было связаться с родственниками или друзьями тех, кого выгнали из дома, и подыскать им хотя бы временное пристанище. К огромной досаде Азирафеля, среди собравшихся не оказалось ни одного человека с хорошим почерком, поэтому, писать письма и составлять списки пропавших пришлось ему самому. Небольшой кованый стеллаж, на котором ещё утром были выставлены продаваемые открытки, теперь был полностью заставлен фотографиями. Их было так много, что на все не хватало места. Одни лица закрывали другие. Госпожа Мойер не позволила убрать карточку мужа, несмотря на то, что несколько человек подтвердили, что видели запечатлённого на ней мужчину входящим в синагогу.       В какой-то момент появился Розенберг со своим чёрным кожаным медицинским чемоданчиком. Он выглядел ещё более изнурённым, чем утром, но всё таким же решительным и уверенным в себе. Несмотря на все протесты Азирафеля, доктор вызвался помочь опознать убитых и доставить их тела родным. Чуть позже, не спрашивая разрешения, Розенберг отгородил половину зала, превратив его в филиал госпиталя. Многим требовалась медицинская помощь, ещё большему количеству — успокоительное.       — Простите мадам, но я не занимаюсь вопросами утраченного имущества. — В который раз терпеливо пытался образумить Азирафель некую возмущенную пожилую даму в огромных очках и старом пальто с побитым молью меховым воротником. Уже около четверти часа она донимала ангела подробнейшим описанием вещей, вынесенных из её квартиры, не давая тому закончить письмо.       — Но как же… Они разбили зеркало стоимостью десять тысяч злотых, и хрустальную люстру, и…       — Попробуйте обратиться завтра в полицию, — посоветовал ангел без особого энтузиазма.       — А как же компенсация? Ведь хрустальная люстра… — Не унималась женщина.       Азирафель шумно выдохнул, прикрыв глаза.       — Мадам…       — Фелл, — Розенберг высунул голову из-за импровизированной ширмы, — вы мне очень нужны сейчас. Бросайте всё к дьяволу, мойте руки и идите сюда. Завтра, мадам, — строго обратился он к женщине. — Вам же уже сказали: завтра.       — Вы уже второй раз сегодня спасаете меня, — пробормотал Азирафель, закатывая рукава и с благодарностью глядя на врача.       — Ага. Причём второй раз опасность грозила нешуточная.       Не удержавшись, оба прыснули от смеха, словно подростки. Спустя минуту доктор неловко откашлялся.       — Прошу прощения. Кажется, у нас с вами начинается истерика. Вы когда-нибудь имели дело с бинтами, Айзек? Сможете наложить повязку? Хоть самую простую? Если я сейчас не покурю, то заболею какой-нибудь тяжёлой нервной болезнью. Жертв точно будет больше, чем после наших немецких друзей. И кофе… Мне очень нужен кофе.       — Думаю, я справлюсь, — скромно ответил Азирафель.

***

      Густав не ожидал, что они дойдут так быстро. Вообще не верил, что дойдут. Небольшое кафе на углу дома. Сквозь опущенные шторы лился тёплый оранжевый свет. Именно его Густав тогда и видел. Слезы — оказывается, он плакал всё это время (какой стыд!) — полились с новой силой. Там внутри, в этом тёплом оранжевом свете были люди: он слышал приглушенные голоса, видел их движущиеся тени; а он здесь один, на тёмной, холодной и очень страшной улице.       Тем временем его мрачный спутник, похоже, собирался прорваться в царство света и даже взялся за полуоторванную дверную ручку.       — Стой! Что ты делаешь?! — Густав с неожиданной силой вцепился в него и оттащил от двери.       Незнакомец удивлённо уставился на него. Или ему показалось, что удивлённо. Мужчина так и не снял своих темных очков, несмотря на то, что уже давно наступила ночь. Густав только сейчас обратил на это внимание. Почему? Может, он слепой? Юноша почувствовал ледяную волну страха. Ему казалось, что за чёрными стёклами прячется что-то очень страшное.       — Там ведь…       — Ага. Злейшие враги.       Густав не верил своим глазам: его таинственный спутник действительно собирался туда войти? Он ненормальный? Незнакомец преспокойно закурил, периодически бросая на парня насмешливый взгляд.       — Я не могу туда войти!… они ведь… я ведь, — сбивчиво попытался объяснить Густав.       Там могут быть родные и друзья тех, кого я сегодня расстрелял.       — Так оставайся здесь. — безжалостно заявил мужчина, стряхивая с сигареты пепел и поправляя фуражку. Кажется, он собирался уйти. — Или возвращайся к друзьям. Праздновать.       Густав готов был взвыть. Ну как этот жуткий человек не поймёт, что он не может вот так вот зайти в это проклятое кафе! И уйти от этого манящего тёплого света тоже не может. Недокуренная сигарета пролетела, словно красная комета в ночи, прочертив дугу, и упала в наполовину заледеневшую лужу.       — Как же мне всё надоело! — простонал незнакомец.       Он решительно толкнул стеклянную дверь и шагнул внутрь, волоча упирающегося парня, словно нашкодившего щенка.

***

      — Это просто произведение искусства! — не скрывая восхищения, похвалил Розенберг наложенную Азирафелем «шапочку Гиппократа». — Всегда ненавидел десмургию. Где вы так научились? А вы точно букинист?       — Точно, — смущённо покраснел Азирафель. Доктор всё ещё недоверчиво смотрел на него. — Матушка… э-э-м … была сестрой милосердия. Моему бедному плюшевому мишке пришлось многое пережить. — поспешил объяснить он.       — Великая женщина ваша матушка. Думаю, она может гордиться вами.       Азирафель лишь печально вздохнул.       Входная дверь внезапно распахнулась с неприятным звоном, впуская в помещение холодный ветер и крепкий запах табака. Разговоры мгновенно стихли, словно мир погрузился в вакуум. Все без исключения взгляды устремились на двух эсэсовцев, стоявших на пороге. В гробовом молчании Кроули протащил упирающегося мальчишку через зал и небрежно швырнул его на стул перед ангелом.       — Вот. Нашёл на улице. Кажется, твой клиент, — счёл нужным пояснить он.       С минуту Азирафель удивлённо переводил взгляд с трясущегося паренька на посланника ада, затем чуть улыбнулся и кивнул.       — Спасибо, доро…       Демон угрожающе зашипел, нервно оглядываясь на почти успевших отойти от шока и уже крайне любопытствующих смертных.       — Благодарю вас, герр Кроули, — поспешил поправить себя Азирафель.       — Не стоит, — отмахнулся Кроули и направился к выходу, полностью игнорируя обращённый к нему полный ужаса взгляд мальчика. — Если что — вернёшь обратно. И вот ещё: его рвёт кровью.       Длинная, худая фигура демона растворилась в ночи прежде, чем Азирафель успел остановить его. Фарфоровый колокольчик, висевший на двери и чудом уцелевший во время погрома, с тревожным звоном сорвался со своего места и, ударившись об пол, разлетелся на мелкие осколки. Люди отмерли. Густав вздрогнул и наконец осмелился поднять глаза на стоящего перед ним человека. Светлые вьющиеся волосы, чистые, словно лёд голубые глаза.       «Ну, вот и всё! Я покойник», — только и успел подумать Густав, прежде чем мир погрузился темноту.

***

      Отвратительный запах нашатыря ударил ему в нос. Он постепенно приходил в себя. Все внутренности, казалось, скрутило морским узлом от холода. Телом владела отвратительная слабость.       — Сильное кровотечение, доктор?       — Не думаю, пульс хорошего наполнения, не частый, ногтевые пластины розовые. Похоже на синдром Вейса. На язвенника мальчишка не тянет, но нужно обследовать. Положите ему под ноги валик, Фелл.       Первым вернулся слух.       — Говорю вам, он там был, — прошептал испуганный голос.       — Да нет же, Ребекка, тебе показалось. Все они, фрицы, на одно лицо.       —Это точно он. Я его на всю жизнь, гада, запомнил.       — Мелкий ублюдок!       — Такой молодой, а уже убийца!       — Да они уже рождаются зверями!       — Парень приказ выполнял. Куда ему было деваться?       — Приказ?! Видели бы вы его глаза тогда! Нелюди!       — Задурили мальчишкам головы, не ведают, что творят.       — Убийцы! Палачи!       Гул множества голосов: мужских, женских, злых и сочувственных наполнил голову.       «Это они про меня говорят», — отстранённо подумал Густав.       — Эта сволочь застрелила моего брата! — пронзительный, срывающийся крик, — убью, сукина сына! Сердце вырву!       Послышался шум борьбы, с грохотом полетела на пол опрокинутая мебель и посуда, пронзительно завизжала женщина.       — Пустите меня! Пустите! Убью! Пустите! — крик перешёл в громкие рыдания.       Зрение постепенно прояснялось, хотя Густав видел пока лишь размытые силуэты. Он смог смутно различить, как кто-то бьётся в крепком захвате светловолосого мужчины. Горький плач. Просто невыносимо было слышать эти звуки. Густав никогда раньше не слышал столько горя в человеческом голосе. Он был готов сделать всё, чтобы это прекратилось.       — Отпустите меня, пожалуйста, — уже тихо попросил несостоявшийся убийца. Ещё некоторое время он всхлипывал и громко шмыгал носом.       — Мама ведь не знает. Она ждёт, что мы оба вернёмся. Как я ей скажу? А ведь эта сволочь — здесь! Она не простит, что я ничего не сделал! Это убьёт её.       — Её убьёт, если вы тоже не вернётесь домой, — твёрдо возразил знакомый голос.       Зрение окончательно прояснилось. Теперь он чётко видел всё. Молодой человек, сгорбившись, сидел на стуле, спрятав лицо в ладонях, и раскачивался взад-вперёд. Светловолосый стоял рядом, положив ему руку на плечо в жесте поддержки и утешения, а может, чтобы удержать, если тот всё-таки решит кинуться на Густава. Рукав его голубой рубашки был полностью оторван, на плече были отчётливо видны свежие ярко красные полосы.       Нужно выбираться отсюда! Бежать как можно быстрее!       — Не смейте говорить мне, что он выполнял приказ! Неужели, можно согласиться сделать такое?! Даже если приказ! Вот вы, пан Фелл, стали бы выполнять такой приказ?       Тот, кого называли паном Феллом, молчал. Густав мог бы поклясться чем угодно, что видел, как безмятежные голубые глаза потемнели, словно грозовое небо, как побледнели пухлые губы. Он даже почувствовал некоторое облегчение, почти радость. Значит не он один творил в жизни страшные вещи. Не одному ему приходится выбирать.       — Что бы вы делали в такой ситуации? А на моём месте? Убили бы подонка? — Продолжал выпытывать убитый горем юноша.       Он вновь зашёлся рыданиями и уже не ждал ответ. Наконец, Фелл склонился к самому его уху и тихо, но отчётливо произнёс.       — В трудную минуту я стараюсь следовать заповедям. Их всего десять. Одна из них — возлюби врага своего.       Густав поперхнулся воздухом, льдистые голубые глаза смотрели прямо на него.       Где-то на улице раздались шум и крики. Люди испуганно переглянулись и кинулись к окнам. Неужели погромщики решили вернуться? Густав похолодел от ужаса. Страшно даже подумать, что будет, если товарищи найдут его здесь. Снаружи что-то происходило: какая-то возня, кто-то громко кричал. Пользуясь тем, что на него пока никто больше не обращал внимания, Густав сполз с импровизированной кушетки из связанных между собой стульев, прошмыгнул за прилавок, оттуда на четвереньках, преодолевая слабость, прополз на кухню, распахнул маленькое окошечко, выбрался на улицу и был таков.