Звенья

4 декабря 1939г. Краков. Продолжение       Сорванная с петель дверь с грохотом отлетела в сторону. Яркий свет фонарей ворвался в тесный подвал, гангстер дёрнулся и проснулся.       — Все на выход!       Редлих со всей возможной поспешностью выполнил приказ. Одного за другим их, щурящихся на свет, словно жители подземелья, выволокли из подвала. Макс не удивился и даже, наверное, не расстроился. Мама в детстве всегда говорила, что сколько веревочке не виться, конец всегда будет. Похоже, запутанный клубок его жизни размотался, и конец его крепко держали в руках эти ещё совсем юные ребята. Чудес не бывает.       Хотя, нет. Бывают. На его глазах какой-то безумец осмелился встать между озверевшим от жажды крови вооружённым варваром и его жертвой. Вот дурак! Макс видел, как немец приставил пистолет ко лбу смельчака. Он не мог оторвать взгляда от его глаз, голубых и прозрачных, словно лёд. Абсолютно спокойных. Даже зрачок не расширился. Бессмертный он что ли? Гангстер видел движение пальцев и как дёрнулся спусковой крючок, он не мог поверить, что выстрела не последовало. Белобрысый даже не вздрогнул.       Их вывели на улицу и велели встать в строй. Так они назвали разномастную толпу, согнанную с ближайших улиц. Макс всеми силами старался оказаться рядом со светловолосым счастливчиком. Всем сердцем Редлих чувствовал, что удача любит этого парня. То, что тот всё ещё жив и даже не избит, было настоящим чудом. Если он будет близко, если вцепится руками и ногами, возможно, и у него будет шанс уцелеть. Рядом кто-то упал. Макс и сам споткнулся и был вынужден пробежать несколько шагов, чтобы удержаться на ногах. Его толкнули в спину. Обернувшись, он в последний раз увидел облако светлых, почти светящихся, волос. Толпа продолжала двигаться, унося его дальше.       На Старой Божнице недалеко от синагоги их колонну остановили и велели построиться в ряд. Невысокий мужчина в чёрной униформе, явно офицер, несколько раз прошёлся вдоль шеренги, внимательно рассматривая людей. Макс затаил дыхание, боясь пошевелиться под его внимательным взглядом. Он явно выбирал, и Редлих меньше всего на свете хотел быть тем, на кого падёт его выбор. Офицер чем-то безумно напоминал ему старого волка, которого он однажды видел в зоопарке. Суровый хищник так же медленно прогуливался вдоль ограды, рассматривая зевак немигающими желтоватыми глазами, как будто выбирал. Редлих был уверен, исчезни ограда только на секунду, волку хватило бы и этого, чтобы сомкнуть свои клыки на горле жертвы. Тем временем офицер отошёл к группе стоящих чуть поодаль товарищей и принялся, активно жестикулируя, обсуждать с ними что-то. Раздался дружный хохот.       Время тянулось мучительно долго. Макс пробовал считать, чтобы отвлечься. Где-то на полутора тысячах он сбился. По ощущениям прошло около двух часов. Люди всё стояли, боясь пошевелиться, лишь осторожно, как можно незаметнее переступали с ноги на ногу. Каждый понимал: выйти из строя означало подписать себе смертный приговор. Они убедились в этом в самом начале, когда какая-то молодая женщина, устав стоять, попыталась протестовать. Её и ещё десятерых поддержавших куда-то увели. Спустя несколько минут послышалась автоматная очередь.       Темнело. С каждой минутой становилось всё холоднее. Макс уже не чувствовал пальцев и изо всех сил пытался сдержать дрожь. Ему казалось, что его зубы стучат так сильно, что их можно услышать на другом конце улицы. Рядом с ним стояла молодая женщина. Её большой, круглый живот был отчётливо виден, несмотря на толстое пальто. Бедняжка пыталась всеми силами согреть заледеневшие руки: то дышала на них, то засовывала под мышки, то пробовала незаметно растереть. Из её больших карих глаз не переставая текли слёзы и застывали льдинками прямо на щеках.       Похожий на волка офицер ещё несколько раз с ленивой улыбкой проходил мимо строя. Иногда один, иногда в компании товарищей или странного рыжего типа в тёмных очках и с кинокамерой. Эти твари откровенно наслаждались ситуацией: провоцировали, мучили, ждали, когда кто-нибудь из их жертв не выдержит.       — Неужели замёрзли? — весело спросил волчара (так его про себя назвал Макс), в очередной раз проходя мимо шеренги. — Ничего, сейчас мы вас согреем.       Макс уже некоторое время назад обратил внимание на странное движение около синагоги. Теперь он понял, что происходит: варвары закладывали взрывчатку. Медленно, как можно более незаметно Редлих повернул голову и впился взглядом в обреченное здание, пытаясь запомнить его в мельчайших подробностях. Что они задумали? Взорвать синагогу на их глазах? Вместе с ними? Времени оставалось в обрез. Один из солдат быстрым шагом подошёл к группе офицеров, вскинул руку в приветствии и что-то быстро заговорил: очевидно, доложил об окончании приготовлений. Волчара, внимательно следивший за ним глазами, неприятно улыбнулся и медленно повернул голову к застывшим от ужаса людям. Он с удовольствием помучил бы их ещё, заставив ещё пару часов стоять на холоде и ветру, сходя с ума от неопределённости и страха, но его товарищи явно проявляли признаки нетерпения. Издевательски медленно он прошёл к началу шеренги и двинулся вдоль неё.       —Ты! Ты! И ты! Десять шагов вперёд! — командовал он, указывая на человека в шеренге. — И ты, с пейсами, тоже!       Макс не мигая следил за ним расширенными от страха глазами, пытаясь предугадать, кого он выберет в следующий раз. Вышедшие вперёд на десять шагов люди были абсолютно разные, старые, молодые, мужчины и женщины. Казалось, их выбрали случайно, но Макс был уверен, что в этом была какая-то система. Он задыхался от страха. Тем временем офицер был уже рядом. Двигался не торопясь, размеренно, словно сама смерть. До него оставалось всего десять человек.       — Ты!       Три человека.       Макс задержал дыхание, ощущая, как бешено колотится в самом горле сердце.       Он прошёл мимо. Повернулся к колонне спиной и сделал три шага в сторону. Редлиху показалось, что сейчас он упадёт в обморок. Он позволил себе беззвучно выдохнуть и прикрыл глаза. Волна облегчения накрыла его с головой.       — Ты!       Гангстер распахнул глаза: короткий палец с квадратным ногтем указывал ему прямо в грудь.       Редлих не помнил, как прошёл требуемые десять шагов. Он бы не удивился, если бы узнал, что его пришлось вести под руку, как королеву на плаху. Он дышал так часто, что ему казалось, грудная клетка сейчас разорвётся. Послышался какой-то приказ, очевидно, разойтись, и два выстрела в воздух. Улица стремительно опустела. Макс поискал глазами своего палача в чёрной униформе, но и тот куда-то исчез. Дома, фонари, мостовая кружились перед глазами, тем не менее, он продолжал куда-то идти. Его куда-то вели. К несчастью, он хорошо знал, куда. Прямо перед ним выросли распахнутые настежь тяжёлые двери старой синагоги.       Макс судорожно обернулся. Его подтолкнули в спину дулом автомата. Все инстинкты вопили, что дело приобретает совсем паршивый оборот.       — Приятель, — обратился он к вышагивающему рядом преисполненному мрачного торжества конвоиру, тому самому парнишке, что отыскал их убежище. — У меня в кошельке три тысячи злотых. Они — твои, если дашь мне уйти.       Парень лишь зло усмехнулся.       — У меня дома лежит ещё двадцать. Всё что вам нужно сделать, это отвернуться на полминуты. Мне хватит.       Молчание в ответ.       — У меня есть сигареты. Давайте просто минутку покурим. Вы просто на минуту отвернётесь…       Его голос предательски сорвался. Безумно захотелось заплакать, броситься на колени и умолять о пощаде. Так страшно умирать.       Впоследствии молодой немец так и не смог вспомнить ни имени, ни откуда появился тот странный высокий, рыжеволосый офицер в тёмных очках.       — А это стоящее предложение. — услышал Густав вкрадчивый голос, казалось, в самом своём сердце. Он видел, как жадно расширились глаза у его напарника. — Двадцать тысяч злотых даром. Ты мог бы многое купить на них: что-нибудь для родителей, подарок маме, например. — Густав вздрогнул. — Или велосипед. (Неужели заметил, как он с восторгом рассматривал велосипед аптекаря? Следил за ним?) Или даже мотоцикл. Ты ведь хочешь мотоцикл? Представляешь, как было бы здорово? Можно катать девчонок. Когда последний раз ты спал с женщиной?       Парень до побелевших костяшек сжал автомат.       — У тебя ещё вообще не было секса, — догадался рыжеволосый.       Густав готов был провалиться сквозь землю от стыда.       — Я могу познакомить тебя с самыми красивыми девочками во всей Европе, — почувствовав его настроение, включился в беседу Макс.       — Это интересное предложение, я бы не отказался, — продолжал соблазнять демон.       Стоит на минуту отвлечься, и он богат. Могильщик наверняка давно уже продал мамины серёжки, но ведь можно узнать кому или заказать такие же. Этот жид наверняка знает хорошего ювелира в их собачьей стае. И женщина… Всего через пару-тройку часов он может уложить в постель женщину. Парни больше не будут дразнить его девственником. А можно сохранить эти деньги: когда война закончится, их можно будет вложить в покупку нового магазина. Он всё восстановит, как было при отце.       Всё это неправильно! Если он возьмёт в руки эти грязные деньги, то никогда в жизни не сможет пожать чистую руку фюрера.       Густав резко остановился и повернулся к рыжеволосому офицеру.       — Назовите своё имя! — выкрикнул он. Его голос дрожал от раздиравших его противоречивых эмоций.       — Зачем оно тебе, парень? — Лениво протянул тот.       — Затем, что вы — предатель! Вы паразит! Какое право вы имеете носить офицерские погоны?!       Он чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он разревётся, как мальчишка, от обиды за то, что даже среди офицеров есть такие жалкие люди. А ведь Фюрер доверяет им.       — Я требую, чтобы вы назвали своё имя! Клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы вы предстали перед трибуналом!       Странный офицер усмехнулся.       — Энтони Джей Кроули.       — Энтони Джей Кроули, — повторил Густав, пытаясь запомнить. — Кроули Энтони Джей…       — Ага. Зря ты, конечно, ведёшь себя, как последний осёл, но дело твоё. Бывай, малыш. Постарайся не очень сожалеть потом.       Мужчина отвернулся и развязанной вихляющей походкой зашагал прочь.        — Гомик! — крикнул ему вслед Густав, радуясь возможности наконец опробовать новое слово, смысл которого ему объяснили всего пару недель назад. — А ты, пошёл! — прикрикнул он на Марка.       Рыжеволосый на секунду обернулся, и Марк был готов поклясться, что в лице его промелькнуло сочувствие.       Тяжелая дверь беззвучно закрылась за его спиной. Макс с любопытством огляделся. Сколько же он не был в синагоге?       — Знаешь, последний раз я был здесь, когда был таким же зелёным юнцом, как ты. С тех пор меня и близко не подпускали, учитывая мой послужной список. — с усмешкой обратился он к конвоиру. — Чем же я заслужил такую честь сегодня?       Его вопрос остался без ответа. В молельном зале уже находилось около двадцати человек, включая раввина.       — Моё почтение, ребе. — оскалился Макс.       Раввин сделал вид, что не услышал его и отвернулся. До чего глупо. Цепляться за непонятную добродетель сейчас, когда жить им осталось от силы несколько минут.       Только теперь Редлих понял, по какому принципу отбирали людей на площади. Перед ним словно столкнулись два мира, прошлое и настоящее, традиции и свобода. Строгие, в чёрных одеждах ортодоксы и вполне современные, одетые по последней моде молодые люди. Обе группы рассматривали друг друга с любопытством и недоверием, пытаясь понять, для чего их столкнули вместе и что будет делать другая группа. У дверей и возле каждого из окон расположились вооружённые эсэсовцы. Похожий на волка тоже был здесь и рассматривал их всех, не переставая довольно скалиться во все тридцать два зуба. Он радостно хлопнул в ладоши.       — Мои дорогие, как чудесно, что все мы здесь собрались!       Дальше Макс уже не слушал. С момента, как за ним закрылась дверь, он смирился. Гангстер изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить хоть одну молитву. Не потому, что она могла спасти его, в это он уже не верил, а потому, что находился в доме, где молятся. Он вспомнил, как приходил сюда с отцом и матерью, когда они были живы. Как горд был отец, когда Макса вызывали к Торе. Такое случалось крайне редко.       Протестующий ропот пронёсся по залу, когда светловолосый парень, тот которого Редлих пытался подкупить, подошёл к ковчегу и сорвал парохет. Он грубо схватил свитки Торы и швырнул их на пол. Люди испуганно ахнули. Макс сжал кулаки. Невысокий офицер неторопливо подошёл к свиткам. Несколько секунд он пристально смотрел на желтоватый пергамент, презрительно скривив губы, потом резко плюнул на него. Макса затошнило.       — Что ж, выход там. — немец махнул рукой в сторону дверей. — Вы поняли, что нужно делать, чтобы уйти. Посмотрим, чего стоит еврейская вера! — Прошипел он, обращаясь скорее к самому себе.       Их снова построили. Не укрыться, не спрятаться, не избежать. Редлих зажмурил глаза. Смотреть, как пенящаяся слюна уродует священную реликвию тёмными пятнами, было выше его сил.       — Нет! Так не пойдёт! Что за кошачий плевок! Ну-ка дайте ему пожевать табачку! А то совсем плевать разучился, старый!       Как же больно! Как будто ножом по сердцу!       Его в который раз за сегодняшний день подтолкнули в спину. Пришёл его черёд. Макс заставил себя открыть глаза и медленно обвёл взглядом вооружённых людей.       — На мне много грехов, но только не этот!       Он машинально вытащил из кармана портсигар и достал сигарету, но закуривать не стал, развернулся и не торопясь пошёл к выходу, понимая, что уйти ему не дадут. Он даже позволил себе слабо улыбнуться: видимо, Бог решил простить все его злодеяния, раз последним, что он увидит в своей жизни, будет святое место.       Всё быстро начало меняться, Макс почувствовал несколько сильных толчков в грудь и живот и одновременно увидел, как начали медленно вращаться стены и потолок старой синагоги, как плавно падает опрокинутая им менора и как летят во все стороны, переливаясь, словно рубины, кровавые брызги. Автоматную очередь он, как ему показалось, услышал намного позже. И только после этого пришла боль. Совершенно непереносимая, выкручивающая, страшная боль. Жуткий, нечеловеческий вой отразился от старых стен. Макс судорожно хватал ртом воздух и не мог надышаться: тот с шипением выходил из пробитой грудной клетки вместе с пузырящейся кровью. Больно, нестерпимо больно!       «Ты умираешь, приятель. Боль — это ненадолго. Сейчас всё кончится и больно больше не будет. Сейчас ты умрёшь, прими это», — пытался утешить самого себя, словно ребёнка, Редлих. Он дышал всё чаще и чаще, пока воздух не перестал поступать совсем. Почему-то он подумал, до чего же обидно, почти до слёз, умирать вот так, не сопротивляясь, скорчившись на полу у ног захватчиков. Лучше бы в бою подстрелили.       Снова послышалась автоматная очередь и пронзительные крики. Максу уже было всё равно.       Спустя час от старой синагоги четырнадцатого века остался лишь обугленный, дымящийся остов. Чёрный и пугающий.