В коммуне остановка!

С Валькой он разговаривать перестал… Трусливо решил притвориться, что ничего не было: не было нового Рэма с новыми желаниями, не было темного голода, не было тоскливых и злых слов, брошенных в лицо в темном переулке: «Живете в дурацкой утопии, в сказочном королевстве! Но сказок не бывает». — Рэм, разбежался с Загорским? — повеселевший Сашок дружески пихнул локтем. — И правильно. Что у тебя с Куклой общего. Свяжешься и сам замараешься. Я слышал, его на следующем комсомольском собрании разбирать будут. За общественную несознательность. Рэма больно кольнуло в груди, пришлось задавить в себе неуместную жалость — не он первый, не он последний. Проштрафился — отвечай перед лицом товарищей. Выслушай все, что тебе говорят, и вставай на путь исправления. Только тоненький, еле слышимый, но навязчивый голосок прошептал, что нет у Вальки здесь товарищей. И не разбирательство ему нужно, а, наверное, помощь. Валька стал еще более замкнутым, словно бы и не было его ни в шумной прокуренной комнате общежития, ни в громыхающей посудой столовой, и что Рэма рядом нет он тоже вроде бы не заметил. А вот Рэм новым обострившимся непрошенным зрением видел, как истончились Валькины запястья, как лиловеют тени под глазами, и хоть по-прежнему вскинут высокомерно острый подбородок, заострившиеся скулы, казалось, вот-вот порвут тонкую белую кожу. И все это странным образом делало Вальку еще более красивым, нездешним. И хотелось разглядывать эту красоту, чтобы уж окунуться в неё, напиться ею досыта, как колодезной водой в жаркий день, но все, что Рэму оставалось — это смотреть тайком, по-воровски. Теперь, когда его так безжалостно, так однозначно-красноречиво и подло ткнули носом в собственные желания, мир сделал кувырок, вот только на ноги уже не встал, остался в дурацком перевернутом состоянии. На Загорского Рэм поклялся себе больше не смотреть, и каким-то непостижимым для самого себя образом не сводил взгляда. Украдкой, тайно, будто какой-то шпион из фильма. Вот, как обычно, не участвуя в разговоре, сидит на кровати, обхватив колени, и смотрит в окно, или лежит, отвернувшись к стене, только острые лопатки выступают на длинной, выгнутой, как у кошки, спине и белеет трогательно затылок под уже отрастающими, завивающимися в кольца темными прядями. Вот Валькино лицо в обрамлении пушистых снежных хлопьев, снег на волосах, на ресницах. Снежинка огромная, пушистая опускается на губы, и Валька жмурясь слизывает ее языком. Рэма просто током пробивало от такого. Хуже всего было, конечно, в общей душевой, куда он сдуру, не осознав еще масштаб катастрофы, поперся. А там обновленным зрением увидел, что Валька может и кажется в одежде тощим и нелепым заморышем, но таким на самом деле не является. Что весь он — сухие мышцы и мускулы, длинные стройные ноги, изящные руки, шея, спина, изгиб позвоночника… все в Вальке Загорском было летящим и плавным, как мелодия… Отвлечься Рэм, конечно, пытался. Метод старый, испытанный. Подкатил после смены к веселой разбитной Раечке. Райка была девчонкой не то чтобы гулящей, нет, она так прямо и открыто говорила о своих желаниях, так естественно возвела их в жизненный принцип, что назвать ее гулящей просто язык ни у кого не поворачивался. Тем более, что на производстве она была одной из первых, да и вообще себя в обиду не давала. «Я просто утоляю естественную потребность, — говорила она, подкрепляя слова энергичным взмахом руки. — Как говорила товарищ Коллонтай: стакан воды выпиваю после своего основного, — тут она выразительно поднимала пшеничные брови, словно восклицательный знак ставила, — ясно вам, товарищ, — основного для всякого сознательного, — еще один восклицательный знак, — гражданина дела». Другую девчонку давно бы разбирали товарищеским судом, но Раечкину позицию, как ни странно, принимали. Хоть и не разделяли. Рэм решил, что уж кто, кто, а Раечка должна его понять и стакан воды не пожалеть для погибающего в сомнениях товарища, и пригласил ее провести культурно время тем же вечером. Рая деловито кивнула. Вечер покатился вагонеткой по рельсам: прогулка по бульвару, ситро, эскимо, кино… Но, глядя на вызывающе краснощекую, матрёшечную Раечкину красоту, Рэм осознал — не нужна ему она. Лучше он один переболеет, перестрадает в своем безумии, но замена ему не нужна. После фильма он проводил Раю к общежитию, а когда она потянула его за собой, только головой покачал. Раечка удивленно подняла свои замечательные брови. — Я… Мне не надо. — Он запнулся. — В смысле — на смену надо. Завтра утром. Я это… пить не хочу… сегодня. Рэм барахтался и увязал в словах, а она, не помогая ему, молча слушала. Потом коротко кивнула, ткнулась сухими обветренными губами в щеку, крепко пожала руку своей сухой твердой ладошкой и так же молча ушла. А Рэм еще около часа таскался неприкаянно по темным холодным улицам. Он понимал, что вряд ли его чувства и желания уникальны, но вот с кем их обсудить? Не с Загорским же. Стоило только вспомнить звенящий от ненависти Валькин голос, искривившиеся презрительно губы… Это он Рэма ненавидит? Презирает? Но за что? Что Рэм сделал? Он ведь и не понимал ничего, и дальше бы не понимал, как слепой кутенок, Валька же его сам носом во все ткнул! Зачем? А про сказку, про утопию? От этих слов Рэм тоже отмахнуться не мог. Раз Валька отдернул перед ним одну завесу, значит и вторая есть… и третья? Как жаль, что отец далеко… где-то там в монгольской степи, и письма от него скупые, короткие. У него своих забот хватает, не ко времени сыновьи нюни выслушивать. В общежитие пришел уже поздно, все спали. Рэм зашел на кухню, достал из кармана шкалик с водкой: не сработал метод отвлечься номер один, попробуем метод номер два. Не наливая в стакан, глотнул из горлышка и поморщился, ткнулся носом в сгиб локтя, жмурясь. — Так плохо, Рэмушка? — у двери стояла Маша, смотрела сочувственно. — Давай я тебе хоть закусить соберу, а то не по-людски. — Не надо, — Рэм осел на табурет, посмотрел на девушку, и вдруг захлестнуло чувство вины. Вспомнилось, как она ему про любовь-свадьбу, а он ей про гражданскую сознательность и мещанство. Ей, наверное, не сладко пришлось. — Маш. Ты прости меня, дураком был, — попросил Рэм, отводя взгляд, и услышал, как она вздохнула. — Да я и не злюсь уже. Сама виновата, видела же, что ты не нагулялся еще, да больно уж парень ладный, волосы как лён… — она погладила Рэма ласково по волосам. — Ты меня тоже прости. — А тебя-то за что? — второй глоток пошел легче, по телу разливалось приятное тепло. — Так, когда ты мне от ворот поворот дал, я больно злая была, Рэмушка, вот и наговор сделала, как бабка учила, чтоб отлились тебе мои слезки, чтоб страдать тебе, как я страдала, чтоб иссушило тебе сердце, чтоб… Рэм так и замер, не донеся бутылку до рта: — Чего? Это бабкины сказки! Маша улыбнулась снова покойной довольной улыбкой: — Может и сказки, только кто же тебя так присушил, Рэмушка, что с лица спал? Пить вон начал? Рэм отставил недопитую бутылку и пошел к себе, зная уже, что не уснет сегодня. В глубине души Рэм надеялся, что Валька попросит помощи, нет, не словами, конечно! Тут к гадалке не ходи, тут Рэм был готов свою полуторку против общажной развалюшки поставить, никогда Загорский не скажет: помогите! Но увидь он хоть один признак, сигнал, взгляд, жест, беспомощное пожатие плеч… хоть что-то! Помог бы! Нет, разговаривать бы не стал, не о чем им с Загорским теперь говорить, но не сволочь же он… Но Валька не просил. С уже хорошо знакомой упрямой отрешенностью на лице, закусив губу, он делал все, что взвалил на него бессовестный комендант. Получалось у него из рук вон плохо, Валька не успевал, опаздывал, но с той же стоической отрешенностью выслушивал все, что выговаривал ему вредный Никанор Иваныч и работал дальше. Утром Рэм, сонный и не выспавшийся, пил обжигающе-горячий и крепкий до черноты чай, когда подскочил Сашка, сунул огромный кривой бутерброд, вкусный и одуряюще пахнущий свежим ржаным хлебом, с розовым кружком колбасы сверху. Рэм откусил много, сколько мог, и застонал: вкуснотища! Сашка энергично жевал свой, смотрел в окно и ухмылялся: — Снегу-то навалило! Кукла-то наша опять весь день провозится, комендант орал вчера, мол, откуда на его голову это чучело, не знает с какой стороны за лопату взяться. — Хохотнул довольно. — А смешного что? — Рэм теперь жевал вяло, все удовольствие от вкусного завтрака пропало, как и не было. — А ничего! — Сашка подозрительно посмотрел на Рэма. — Пусть потрудится! А то возомнил тут о себе. И вообще, ты его жалеешь, что ли? Так нашел кого! Рэм отложил надкушенный бутерброд. С остальными у Вальки так и не сложилось. Не прижился. Рэм обратил внимание, что и стена над Валькиной кроватью, и тумбочка рядом так и остались пустыми, голыми и бесприютными, хотя хватало обычно недели-двух, чтобы нагромоздились груды вещей, по которым четко прослеживались интересы владельца. Вот у Кости, например, список литературы, которую он дал слово прочитать до нового года висит, расписание уроков опять же. Стопки журналов «Техника молодежи», «Наука и жизнь». У Сашки потрепанные, зачитанные до дыр романы про шпионов. У самого Рэма огромная карта союза и на ней отмечены те места, в которых он обязательно побывает. Рэм мечтал, как однажды он повесит не всесоюзную карту, а всего земного шара и выберет места, которые посетит в первую очередь. И только у Валькиной кровати — тоскливая зеленая стенка. Будто нет у него никаких желаний, будто ни о чем Валька не мечтает, будто нет у него жизни. Закончилась. Раньше он с Рэмом был, и когда здоровались с Рэмом, то вроде бы и с Валькой тоже. Или обращались к нему зачем-то. Спрашивали их обоих, пойдут ли они в клуб или в кино. Теперь Валька остался один, намертво, наглухо отрезанный от остальных своей режущей глаза инаковостью. Рэм уже подметил, что-то такое видели, чувствовали в Вальке, отчего хотелось сказать злое: «Ишь ты! Выискался!» — Рэм! Не спи, слушай лучше, — Сашок тряс его за плечо. — Ой, мамочки-и-и! — восторженно рассказывала толстушка Ниночка, прижав к груди пухленькие мягонькие ладошки. — Де-евочки, он такой… такой… настоящий герой! Генерал, наверное. — Майор государственной безопасности, — важно поправил Сашок, — видела же, у него один ромб. — Майор — тоже хорошо, — хихикнула Ниночка, и Сашок отмахнулся. — Рэм, пойдешь? Сегодня в клубе лекция и политическая дискуссия с настоящим чекистом! Нельзя же пропустить. Рэм кивнул, а чем еще заняться-то? А майор и впрямь был хорош, Рэм, ставший в последние недели чувствительным ко всему прекрасному, увидел и текучую звериную грацию в походке, и опасный волчий прищур серых с желтизной глаз, коротко, по уставу подстриженные волосы, прямой нос, брови вразлет, жесткий рот. Даже тонкий шрам через лицо, спускающийся от уголка правого глаза к подбородку, не портил его, а просто дополнял, делал образ законченным. — Зовут меня Герман Георгиевич Шефер. Я тут по служебным обязанностям, ну, заодно пообщаться с трудовой молодежью, так сказать, — А улыбка у него была хорошая, располагающая, нельзя было не улыбнуться в ответ. И Рэм сам себе удивился: и где он волчий прищур-то разглядел? Лекция и беседа была интересной, да что там говорить — просто замечательной! Рэм, слушая чуть глуховатый мужественный голос, был готов пойти за этим необыкновенным человеком куда угодно, выполнить любое, самое опасное задание. Шефер говорил негромко, да ему и не нужно было повышать голос, в этот раз не было насмешливых выкриков, не нашлось ни одного шутника, желающего срезать приезжего выскочку. Куда там, все слушали, затаив дыхание, всюду блестящие от восторга глаза. — Так что вы, ребята, молодцы! Большое дело делаете, дело, которое останется в веках, которым будут гордиться потомки, — и Рэм почувствовал, как взметнулась в нем радостная гордость, он покосился невольно в сторону, где сидел сжавшись, напряженный — даже отсюда было видно — Валька. Слышал ли он? Великое дело для Великой страны! А не тот бред, что он выкрикивал Рэму в лицо про дурацкую утопию. Шефер помолчал и продолжил: — Но вы, первенцы новой эры, строители будущего, не должны терять бдительности. Есть среди нас те, кто не желает нового мира! Вредители. Не побоюсь этого слова — предатели! Враги! — теперь Шефер говорил короткими рубящими фразами, и лицо посуровело и снова мелькнуло в его чертах что-то хищное, по-волчьи безжалостное. Рэм почувствовал закипающее в сердце негодование, руки сами собой сжались в кулаки. Настроение в зале изменилось, словно сам воздух сгустился, потяжелел. — И что же мы можем сделать, — растерянно пискнула одна из девочек, Шефер стремительно развернулся к ней, его пальцы, обтянутые черной кожей перчатки словно невзначай легли на кобуру. — Что делать? — повторил он, выдержал паузу, обводя взглядом зал. — Долг каждого советского человека, комсомольца, рвать врагов советского народа на части без всякой жалости и пощады. — Да! — выкрикнул кто-то, и Рэм не узнал голоса, искаженного ненавистью и злобой. — Да! — подхватило еще несколько голосов. Не прошло и секунды, как в зале забушевала стихия, грозная, неудержимая, Рэм смотрел на ребят, кого знал, кого любил, и не узнавал. Не узнавал добродушного хохмача Сашку, робкую Ниночку, серьезного Костю, любознательного живчика Степана, никого не узнавал в этих незнакомцах, с таким воодушевлением желающих рвать, преследовать, выискивать и уничтожать еще неведомых и невидимых им врагов. Шефер смотрел на это беснование и уголки его губ чуть изогнулись в довольной улыбке, потом он перевел взгляд в угол, где неестественно прямой вцепился в сиденье стула Валька, и Рэму показалось, что Шефер кивнул ему, словно знакомому. Улыбка стала чуть шире. «Ты живешь в сказке, в прекрасной, несуществующей стране», — эхом прозвучало в ушах. Рэм снова повернулся к Вальке, но стул в углу был пустым. Валька уже ушел.