В коммуне остановка!

В комнате в этот вечер было шумно, обсуждали лекцию и беседу. — Вот это человек… это такой человек, человечище! — Сашок, не найдя подходящих слов, выразительно потряс в воздухе могучим кулаком. — Слышали, как он сказал: рвать врагов советского народа! Э-эх! Пойду в ВЧК! — Завод бросишь? — усмехнулся Рэм. — А? — Сашок с трудом вынырнул из мечтаний, в которых он героически на пару со Шефером отражал атаки вражеских агентов. — Я говорю, завод, может, сначала достроишь? Или сразу в ВЧК, без тебя там не справляются никак. — Ну, дострою, — неохотно вернулся в рабочую трудовую реальность Сашка, — а потом в ВЧК! Мне товарищ Шефер, кстати, сказал, что там такие убежденные ребята нужны! Сашка покрутился по комнате посвистывая: — О! А Кукла где? Плачет, небось, где-то в углу. — Да отстань ты от Загорского! — то смутное чувство, которому Рэм и сам не мог дать названия, вырвалось нежданным всплеском раздражения. — Чего ты к нему цепляешься? Сашка замер, обиженно раздувая ноздри: — А тебе-то что? Вы ж больше не дружки. И Загорский этот, — Сашок покачал головой, пошевелил губами подбирая подходящее слово, — Загорский, он… Какой-то… Неправильный, что ли. Вот может, товарищ Шефер про таких и говорил. — Да угомонись ты! — не проронивший до этого ни слова Костя посмотрел на Сашку поверх потрепанного учебника. — У нас не царские времена, когда всех без разбору обвиняли! Ты предъяви доказательства. — Вот именно, — с облегчением подхватил Рэм и взял бекешу. — Я пройдусь. Сначала Рэм шел по улице без цели, чтобы выплеснуть накопившуюся злую энергию, но мучающее его беспокойство не отпускало, мысли кружились в голове, жужжали, бились, путались. Ему остро, как никогда с детства, не хватало отца, его уверенности, его практической сметки и спокойного рассудительного здравомыслия. Можно, конечно, письмо написать, но когда оно дойдет! А ответы нужны сейчас, именно сейчас необходимо избавиться от болезненной подтачивающей душу неуверенности. Можно телеграмму «Молнию» отправить, но больно уж много вопросов, а некоторые вопросы бумаге и вовсе не доверишь. Рэм досадливо чертыхнулся. Вот бы изобрели такой телеграф, чтобы рраз! и ответ мгновенно! «Ничего», — успокоил он сам себя, — Вот построим коммунизм и еще не такое придумаем». «Несуществующая утопия!» — принесло с порывом ветра, но Рэм уже понял, к кому ему надо идти, и уверенно зашагал по улице. Шефера поселили в отдельной комнате в новом общежитии. Рэм взбежал по ступенькам, расстегнул бекешу. Общежитие еще не спало, из комнат доносились голоса, звон посуды, по коридору прошел мужик в полосатом махровом халате, но этаж, где поселили Шефера, был пуст, еще не заселен, так что шаги Рэма гулко отдавались в безлюдном темном коридоре. Из-под одной двери выбивался теплый золотистый свет и доносилась… — Рэм удивленно прислушался — музыка? Незнакомая тревожная и томительная какая-то мелодия. Вкрадчивая, что ли. Он встряхнулся, громко постучал и тут же толкнул дверь, которая оказалась не заперта и от сильного толчка распахнулась настежь. Комната, большая, просторная, была освещена не вся, только по-домашнему желтел уютный круг света над накрытым столом. На столе пузато и сыто поблескивал чайник, аппетитно белела кружочками жира колбаса, желтел нарезанный тончайшими ломтиками сыр. Еще там была розовая рыба с веточками укропа, и краснела зернистая икра. На большом блюде горкой были сложены груши, тяжелые грозди винограда и яркие-яркие апельсины с толстой ноздреватой кожурой. Рэм так оторопел от немыслимого изобилия, что не сразу заметил за столом Вальку. Тот сидел прямо-прямо, так, что у Рэма только от одного взгляда спина заболела, Валькин подбородок был непримиримо вздернут, кисти рук не видно под скатертью, но Рэм был уверен, что они сжаты в кулаки так сильно, что обломанные от работы в столовой ногти вонзаются в ладони. Шефер же наоборот — развалился в кресле напротив вальяжно, с неторопливостью уверенного в своем праве хищника, вытянув длинные ноги; голенища сапог сверкнули лаковым блеском, китель он снял, и тот небрежно висел на спинке кровати, верхние пуговицы форменной рубашки расстегнуты. При виде Рэма на лице Шефера отобразилось досадливое раздражение, но тут же вновь оно стало приветливым, товарищеским, снова расцвела на нем дружеская располагающая улыбка. — А-а. Рэм? Такое имя не забудешь. Хорошее имя. Ответственное! Рэм чуть было не растаял, но увидел испуганно опущенные Валькины ресницы, черные-черные на бледном лице, и сердце кольнула тревога. — Ты проходи-проходи, — Шефер не вставая сделал приглашающий жест рукой. — Мы тут чаевничаем, как видишь. Земляки все-таки. — Ааа. — Тоже протянул Рэм, готовый принять и такое приглашение, если бы не Валька, который выглядел кем угодно, только не человеком, встретившим старого знакомого, с которым хочется поболтать о всяком. Так что проходить не стал, так и стоял у двери, растерянно глядя на накрытый стол, на Шефера, у которого сквозь облик благородного чекиста все сильнее проступало хищное, опасное и уродливое, и на Вальку, так и не поднявшего глаз. — Ты чего хотел, Рэм? — в голосе звучало опасное нетерпение. Рэм откашлялся, все мучавшие его вопросы никуда не делись, но задавать их сейчас казалось неправильным. — Да… Я спросить хотел. У вас… — Да-а? — Шефер, словно учуявший неуверенность, мягко, подбадривающе улыбнулся, взял с блюда грушу, вгрызся с хрустом крепкими белыми зубами, а сам смотрел на Вальку, и от этого взгляда Рэма замутило, потому что он, мучившийся последние недели, теперь смог распознать чужую такую же жажду, такой же жадный хищнический голод. Шефер все еще улыбался дружелюбно и обаятельно, но только это обаяние и притягательность оплывали с него, как свечной воск, под жаром чего-то более яростного, злого. Теперь хищный волчий оскал увидел бы любой, у кого вообще глаза есть. Валька поднял голову, посмотрел на Рэма таким отчаянно тоскливым взглядом, что он решился: — Я за Загорским. Его ждут в общежитии. — Ждут? — Шефер медленно и со вкусом жевал грушу. — Кто же его ждет? А в желто-серых волчьих глазах так и плескалась насмешка, мол, придумал бы ты что позатейливее, мальчик. Придумывать Рэм не хотел, все равно такого ему не переиграть, не переловчить, так что он пошел напрямик, шагнул из темноты к Валькиному стулу, положил ладони на острые, напряженные Валькины плечи, медленно, напоказ сжал, а потом так же медленно сказал, с вызовом глядя в наполняющиеся яростью глаза хищника напротив: — Мы уходим. Сейчас. В комнате стало тихо-тихо. Так тихо, что тиканье ходиков на стене, разговоры людей этажом ниже, звон проезжающего по улице трамвая стали слышны отчетливо. И тишина все длилась и длилась. И Валька так и сидел, прямой и абсолютно отчетливо несчастный. Наконец Шефер выпрямился, швырнул на стол недоеденную грушу, пачкая белоснежную скатерть: — Ну, что же ты молчишь, Валечка? О тебе говорим. Уходишь? Уверен? Ты подумай, может останешься? Посидим, побеседуем. И стояло за этим безобидным приглашением нечто такое, что Рэм сильнее сжал Валькины плечи и почувствовал, как от этого насмешливого собственнического «Валечка», в груди просто клокочет от злости. — Ты, Рэм, иди. А Валентина я потом сам провожу! — усмехнулся Шефер, истолковав Валькино молчание по-своему. Вот теперь выставляли за дверь без церемоний. — Нет, — слова вылетели прежде, чем он их обдумал, и Шефер даже не удивился. Встал все таким же медленным тягучим движением, с грацией сытого уверенного в себе хищника, находящегося у себя дома, в своем логове. Рэм увидел, как затянутые в черное пальцы скользнули привычно к боку, но кобуры там не было. Снял Шефер оружие в безопасной домашней обстановке, но эта оплошность его не смутила. Усмехнулся краешком губ, пожал плечами, мол, ты поглянь, чуть не опростоволосился, шагнул к Рэму, все так же продолжая усмехаться, не отводя взгляда. Сердце у Рэма заколотилось, драки он не боялся, приходилось раньше, но это не шантрапа подзаборная. Он, готовясь, сделал шаг назад, поднимая руки, сжимая кулаки. — Я уйду с ним. — Тишину разбил Валькин голос. Тихий, неуверенный. Ресницы он так и не поднял. — Что? — Шефер изумленно скривил рот. — Я уйду с ним. — Валька встал, опираясь на стол, словно был не уверен, что в силах стоять самостоятельно. — Благодарю за чудесный вечер. Рэму стало смешно. Все-таки Загорский то еще чучело. Нашел что сказать. Он не выдержал, фыркнул, и взгляд Шефера из изумленного, неверящего, стал бешеным, он побелел так, что шрам стал ярко-алой полосой, уже не добавляющей шарма, а уродующей лицо. — Уверен? Я два раза одно и то же предложение не делаю, Валечка. Много чести. Слышишь меня? Слышишь? Но Валька не слышал, да и не слушал, как слепой, уцепившись за Рэма, он стоял пошатываясь, а потом просто пошел следом, спотыкаясь, неуверенно, медленно.